Часть 26

      Нога Лэйн мерно покачивалась из стороны в сторону, пока влажность апрельского лондонского тумана неприятно оседала на ее открытых ступнях. Колено, прижатое к груди, символизировало тихий мятеж против системы, в которой она — безликий робот, машинально выполняющий свою функцию. Однако все в ее образе твердило об обратном: выглаженные джинсы, блузка без единого катышка, черные каблуки с острым мысом, на которые еще несколько месяцев назад она бы посмотрела с укором. Ни одна прядка не выбивалась из ее выпрямленной шевелюры, даже когда легкий ветер обдувал лицо: волосок к волоску. И никаких завитков — все ее нутро противилось естественности рядом с Авелем. Только безупречная красота, в которую ты будешь всматриваться битый час, пытаясь найти хотя бы один изъян — тщетно, ведь отрепетированная месяцами маска не треснет ни под чьим напором. Или… почти ни под чьим?              Губы обхватывали ментоловую сигарету лениво, почти небрежно, как если бы от этих затяжек зависела ее гордость. Действия были практически механическими: вдох, попытка впустить дым чуть глубже мягкого неба, выдох. Взатяг она почти не курила — ментоловый вкус напоминал мятно-арбузный лишь в самом начале (и только если хорошо себя в этом убедить), но стоило морозу обжечь носоглотку, как Лэйн тут же выдыхала.              — В Лондоне всегда было так влажно? — голос Авеля раздался где-то извне.              Лэйн привыкла, что он всегда звучал чересчур… чуждо, что ли? Он говорил, и Стивенс каждый раз сомневалась, не попала ли ей в уши вода. Всегда слишком приглушенно, словно за закрытой дверью — блондинка различала его речь, опираясь исключительно на вибрации. Ее тело отвергало Авеля даже в таких мелочах, и Лэйн не противилась этому — скорее, бесилась, что ей приходится напрягаться, чтобы расслышать его слова.              Кажется, он снова что-то спросил. Лэйн скучающе перевела взгляд с облачка дыма, слившегося с белесым туманом, на парня. Ее бровь изогнулась в немом вопросе, но Авель не стал повторять — он любил, когда она тратит силы на разговоры с ним.              Лэйн снова поднесла сигарету ко рту, но вдыхать не стала — лишь разомкнула губы в преддверии затяжки. Ее серые глаза, идеально сливающиеся с дымкой тумана, попытались оставить хотя бы крошечную зацепку на броне Колдуэлла: она опустила брови и едва прищурилась. Может, именно сейчас Авель произнесет реплику повторно. Может, именно сейчас даст сбой.              Но этого так и не произошло. Его голубые умело отразили нападение Лэйн, — где она училась, он преподавал — и даже несмотря на то, что его лицо осталось таким же безмятежным, Стивенс ощутила пробежавший по спине холодок. Мурашки коснулись сначала одного шейного позвонка, а затем побежали вниз, вздымая каждый волосок на теле. Одновременно с тем Лэйн попыталась вспомнить, о чем же он говорил, но виду старалась не подавать. Ее губы все же зажали сигарету, — чуть нервознее, чем она хотела бы это сделать — и Лэйн вдохнула обжигающий дым.              — Всегда. — Произнесла на выдохе.              Он снова победил. И отчего-то Лэйн уже перестала надеяться, что сможет переиграть его хотя бы раз.              Она отвела взгляд куда-то вперед — смотрела-то на свои лакированные туфли, но вот видела лишь собственное отражение в них: пустое, безликое, лишенное права воли и голоса. Лэйн и не помнила, когда в последний раз обувала кроссовки — точнее, этот момент она помнила, а вот ощущение расслабленных ног — нет. Будто этот ненавистный каблук всегда впивался ей в пятку; будто ее икры всю жизнь болели не из-за вечного баскетбола, а из-за высокого подъема обуви. А что по поводу бесцветности… это не новость, что на протяжении восемнадцати лет Лэйн была чересчур пустой. И здесь уже нет никакой приставки «будто», только сухое изложение фактов — такое же сухое, как и ее характер.              Первые шестнадцать лет это было связано с отстраненностью родителей, что стало первопричиной ее черствости. Затем в ее жизнь ворвался Авель — хотя, наверное, это слово слишком неподходящее для него. Он не ворвался, он просто… проскользил, заставляя ее чувствовать вину за то, что она вовремя его не остановила. И после этого все ухудшилось вдвое: Лэйн так и не смирилась с тем, что ею пользовались, как экспериментом — да еще и не трахнули, породив в ней новую волну комплексов.              Лэйн сжала сигарету чуть сильнее.              Потом появляется Каин. И на какое-то время Стивенс даже забывает о том, что «не умеет чувствовать» — просто отдается моменту и ему. Это был самый холодный месяц в году, но когда Алькастер грел руки Лэйн своими, она об этом забывала. Оставалось только желание быть рядом с ним, слиться в одно целое — нерушимое и абсолютное.              И после этого Авель снова устанавливает свои правила, которым ты либо повинуешься, либо… нет, не умираешь. Жизнь остается при тебе, но без всего, что тебе дорого. Лэйн выбрала первое.              Сделала затяжку — чересчур резкую, словно никотин смог бы отрезвить ее мысли.              А ведь когда-то на этой же скамье с Лэйн сидел Каин, а не Авель. Слишком давно. Слишком недавно. Слишком много недосказанностей так и осталось висеть в их чате, как символ отчаянной и оттого незабытой любви — того самого чувства, которое Стивенс боялась назвать вслух. Но какая, блять, теперь разница?              Что, если Авель был прав с самого начала? Что, если где-то на периферии Лэйн все же выбрала Каина исключительно из-за его схожести с братом? Что, если этой так называемой «любви» нет и никогда не было? Что, если… если она до сих пор желает Колдуэлла — причем также, как и два года назад?              — Посмейся.              Лэйн метнула взгляд на источник звука: Авель оглядывал ее с неприкрытой жадностью. Стивенс знала это выражение: он всегда состраивал его, когда пытался выслужиться перед людьми и показать, что его «девушка» любима и желанна.              Она медленно выпустила дым, едва наклоняя голову вбок. Ее холодные пряди коснулись неприкрытой ключицы, и от этого ощущения ее выдох стал чуть более дрожащим. Улыбка Авеля — показная, с умело скрытым притворством — коснулась его лица, обнажая ряд белых зубов. Лэйн поняла: кто-то наблюдает. И ей лучше выполнить его просьбу прежде, чем эта фальшь испарится.              Уголки губ поползли вверх — почти на автомате, как если бы собаке приказали принести тапки — и она процедила, очерчивая сигаретой пространство в воздухе:              — Кто там?              — Неважно. — Отразил наклон ее головы. — Просто смейся.              Раздражение — но не пылкое, а скорее леденящее — захлестнуло Лэйн изнутри, смешиваясь с осадком ментола на языке. В этом «неважно» сейчас был безмолвный ответ на ее вопрос, и Авель знал, что он подействует качественнее, чем если бы он просто назвал имя брата. Однако ни один мускул на ее лице не дрогнул — улыбка так и осталась: широкая, лукавая, заимствованная у отражения в зеркале, но не имеющая ничего общего с искренностью. Девичий взгляд не потеплел ни на секунду, словно символ всех тех невысказанных обид — зрачки остались узкими; прищур глаз составлял не более одного миллиметра — допустимое значение, когда ты все еще не теряешь своего врага из виду; а сам взор был направлен куда-то глубже, чем лицо Авеля: Лэйн пыталась всмотреться в его нутро, прочитать его мысли и, возможно, даже понять, что им движет — но столкнулась лишь… лишь с таким же выражением.              Ее грудь сжалась в одном коротком смешке. Затем еще в одном. И еще. Ей все казалось, что ее смех звучит как-то чересчур нервно — наверное, потому что в принципе забыла, как он может звучать. Немного хриплый, приглушенный, едва похожий на настоящий — однако на звук сейчас никто не обращал внимания — особенно Авель, который «не слышит зла».              Спина коснулась холодного дерева скамьи, — даже несмотря на блузку — когда Лэйн откинулась назад, продолжая свою игру — такую же пресную и сухую, как сырой рис. Смех стал чуть громче — попытка доказать, что у нее все отлично. Однако, когда она прикрыла глаза, лишь ненадолго теряя из виду тонкие струи сигаретного дыма, этот звук тут же перелился в одну короткую, но весомую реплику:              — Какая же ты мразь.              А затем она невольно распахнула веки, словно пытаясь поймать того самого человека, для которого этот спектакль и разыгрывался — но это было бесполезно. Сделай ты это хотя бы пять секунд назад, возможно, что-то бы и изменилось. Однако единственное, что тебе удалось поймать в том окне — его скрывающийся силуэт. Ты заметила его пепельные волосы даже сквозь дымку тумана, но при этом сомневаешься, были ли чувства настоящими? Да, Лэйн, знатный тебе Авель сотряс оставил.              Ее смех стих также внезапно, как и начался — уголки губ резко опустились, а наигранный звук слился с одним единственным выдохом. Лэйн не выпрямилась сразу: позволила взгляду задержаться на окне Яна чуть дольше, чем это стоило бы сделать, чтобы не ранить что-то глубокое и, как оказалось, все еще существующее. Сигарета постепенно догорала в ее руках — хотя не сказать, что из-за затяжек, скорее просто факт тления — и Лэйн едва провернула ее меж пальцев, следя за тем, как отпечаток ее помады на фильтре меняет свои очертания.              Авель, сидящий рядом, тоже вмиг посерьезнел. Лэйн чувствовала кожей, как его улыбка сошла с лица, и теперь от нее остался только едкий прищур глаз, пятнающий ее честь и гордость своими химикатами.              — Ты это уже говорила, Лэйни. — Произнес скорее задумчиво.              Так ты бы еще раз десять ее ударил — она бы вообще собственное имя забыла.              Делать еще одну затяжку не хотелось. Зачем? Единственное, на что пригоден ментол — на подавление тошноты, когда она рядом с Авелем. Впрочем, это и есть та самая причина, по которой Стивенс все еще курит этот ужасный вкус — хотя вкус-то, наверное, и не ужасный, однако, смешиваясь с лабданумом, он становится нестерпимым. А Лэйн в последнее время пропахла им слишком сильно.              Еще один проворот сигареты меж пальцев, пока надоедливое тление не начало обжигать края пальцев.              Лэйн оправилась — немного резко, но достаточно, чтобы утрамбовать мысли в голове. Ее спина наконец отлипла от быльца, и Стивенс подалась чуть вперед, опираясь на собственное переднее колено. Свисающая нога сделала один единственный шлепок пяткой по стельке, и девушка перевела взгляд в сторону: Авель все еще сканировал ее.              Последняя затяжка, которую она сделала исключительно для большего пафоса — и ее пальцы ощутили пепел от догорающей сигареты. Лэйн повернулась к Колдуэллу всем корпусом и пробежалась взглядом по его черному пальто, слишком чистенькому и незапятнанному.              — А я не устану это повторять, Авель. — Выдохнула дым прямо в его лицо, не боясь за последствия: она знала, что он это любезно стерпит.              Почему позволяла себе эту вседозволенность? Ответа, как такового, у нее не было — да и она над этим не особо размышляла. Просто где-то на подкорке у нее все еще ютилась его фраза: «Ты — мое творение». Может, именно это стало напоминанием, что он с удовольствием пожнет все плоды своих усердных работ — кроме насильственных, видимо.              Ее рука очертила медленную дорожку из дыма, пепла и, наверное, собственных страданий. Лэйн вела сигарету, как самолет, наблюдая за ее стремительным падением. А затем уголек встретился с воротом его пальто — понятное дело, не случайно. Стивенс вжала ее чуть сильнее, едва проворачивая собственными пальцами — но лицо так и не исказилось. Она смотрела за тем, как пепел падает и оседает на ткани, как тонкие струйки угасают в воздухе, и между тем, как Авель все еще ничего не делает.              И только после того, как сигарета была окончательно потушена об его пальто, Лэйн позволила себе поднять взгляд — уже не такой пустой для смирения, но все еще недостаточно яркий для бунта. И наткнулась на ничто иное, как торжество на его лице, которое, признаться честно, даже немного выбило ее из колеи.              — Я позволяю тебе эти шалости, — приблизился к ней, — только потому, что ты делаешь это моими сигаретами. Ты сидишь в одежде, которую купил тебе я. Ты только что вернулась со стажировки, которую обеспечил тебе я. Ты уже моя, Лэйни.              Его рука легла на ее талию — но не в жесте великой любви, а в акте собственничества. Лэйн сжала губы в одну полоску, но не сдвинулась. Потому что стоит ей сдвинуться — и он поймет, что победил даже здесь. И плевать, что ей придется терпеть: руки на талии, поцелуи на камеру, искусственный смех — она выстоит. Лишится всего, что ей дорого, но выстоит. Потеряет себя, но… но выстоит. И… забудет, какой она была до него, но… выстоит…              А будет ли это победой?              Лэйн одним движением — непонятно: слишком неряшливым или наоборот — излишне отточенным, — одновременно выбросила сигарету куда-то в сторону, надеясь, что она долетит до урны, и скинула его руку со своего тела. В области изгиба талии осталось неприятное тепло, как после пропущенного похода в душ — будто пот скопился на том месте липким пятном, и теперь Стивенс еще сорок минут будет пытаться оттереть его прикосновение. Хотя «будто» здесь не требуется: с момента начала их совместной работы Лэйн то и делала, что бегала в туалет, дабы смыть эти скользкие отпечатки.              Авель лишь хмыкнул, но ничего не сказал — слова были избыточны. Он наконец встал и сделал несколько шагов вперед, пронзая своими глазами знакомые университетские стены. Лэйн мысленно начала выстукивать ритм его поступи — давно его выучила — и, едва стуча носком своего каблука в такт этой ходьбе, перевела взгляд на окно сверху.              Это ведь комната Яна. Что вообще Каин забыл там в такое время? Почему, блять, оказался там именно сейчас, когда одно только нахождение Авеля и Лэйн в одном радиусе выглядело компрометирующее любого поцелуя?              На вечеринках, небось, прохлаждался и только сейчас домой вернулся. Лэйн толком ничего и не знала о его нынешней жизни — друзья молчали, да и она не навязывалась с расспросами. Знала, что так будет больнее. И тем не менее, несмотря на неозвученность внутренних терзаний, одним только молчанием их не искоренить: Стивенс думала, и думала она много.              Ее пирсинг неосознанно застучал по зубам, что в последнее время стало редкостью — Авель говорил, что это выдает ее нервозность сильнее, чем она бы этого хотела. Но сейчас, когда он на практически безопасном расстоянии, она может позволить себе чувствовать чуть больше, чем позволял он.              Наверное, Каин уже забыл про нее. Судя по всему, их взаимоотношения с Авелем были не просто натянутыми, они горели своей смертельной опасностью. Лэйн всего-то навсего стала их оружием в этой битве на ножах, и этот взгляд из окна… он ничего не значит. Прошло уже три месяца. Они оба, наверняка, очень изменились — по крайней мере она. От былых чувств осталось только напоминание в виде их электронок друг у друга, не более. Влюбленность, она… она не живет так долго. Она либо сбавляет обороты, либо перерастает во что-то большее. Но, будем честны, разве это можно назвать «чем-то бо́льшим»? Разве все эти отношения были не просто ради забавы?              Наверное, если думать так, то жить будет не так тяжело. Наверное, если отрицать глубину собственной любви к этому парню, то она исчезнет сама собой, как испаряются лужи под палящим солнцем. Но самая сложная часть в этом признании самой себе — попытка разобраться: а из-за чего она изначально обратила внимание на Каина? Нельзя отрицать их внешнюю схожесть со старшим братом.              Однако, что если не брать во внимание их наружности? Что, если порефлексировать чуть дольше, чем три секунды? Так ли они будут похожи — своими привычками, походками, колкими фразами и отношением к ней? Наверное, ответ давно был на поверхности — прибрежная волна выносила и уносила конверт с одним несчастным словом на берег, а Лэйн, обхватив себя за колени, лишь смотрела за его отдалением и приближением. Ведь страх того, что в записке будет написано: «ДА», все еще не позволял ей заглянуть в нее. Однако она упускает кое-что важное: чем дольше волна играет с этим конвертом, тем больше море пропитывает своими чернилами ответ на ее вопрос. И когда Лэйн все же пересилит свои сомнения, будет уже поздно: вода размоет слово в несуразное месиво, и ей останется лишь строить теории в надежде, что там все же было начеркано «НЕТ».              — Нам пора. — Промолвила отрешенно, не сводя глаз со знакомого окна.              Авель обернулся через плечо, выцарапывая на девушке какие-то новые пометки взглядом. На том, как она едва двигает челюстью, пока мельтешит пирсингом во рту; на том, как ее взор наполняется чем-то необузданным, совершенно несвойственным ему самому; на том, как ее осанка, что за все это время отточилась до пугающей ровности, едва сгорбилась под весом ее внутренних колебаний.              — Пора. — Сухо повторил он.       

***

      Университетский воздух пах также, как и три месяца назад: мел, книги, смесь парфюмов и, конечно, немного хлорки. Сегодняшний день, несмотря на обычную влажность Лондона, выдался довольно солнечным: лучи струились сквозь высокие окна, подсвечивая молодые лица. Лэйн соврала бы, если бы сказала, что не скучала по этой атмосфере беззаботности и легкости, когда единственное волнующее событие — предстоящий Хэллоуин. Но жизнь движется своим чередом, хаотично и произвольно, чего не скажешь о походке Стивенс: девушка шла с запредельной точностью, оставляя после себя шлейф из желания обернуться в ее сторону и, конечно же, запоминающегося теплого запаха.              Понедельник, первая пара — значит, придется пересечься с ним. Но не так, как вчера: беглый взгляд в окно и попытка поиграть в счастливую пару с Авелем, а по-настоящему. Так, чтобы он видел ее угловатые прямые плечи, непоколебимые своей уверенностью. Так, чтобы она все же смогла разглядеть его лицо и выяснить для себя, насколько сильно он изменился и изменился ли вообще. Так, чтобы в воздухе витали искры от затаенных фраз, которыми они — Лэйн знала это наверняка — обменяются в своей голове. Они просто не могут ими не обменяться.              Вчерашний день прошел… сумбурно и странно. Лэйн предупредила девочек, что вернется рано утром, и наотрез отказалась, чтобы они вставали в такую рань и ехали ее встречать. Разумеется, что Анна, что Анхея запротестовали: они подругу три месяца, блять, не видели. И тогда, невзирая на «эффект неожиданности», который планировало вызвать присутствие Авеля, Стивенс все-таки вкрадчиво и ясно сообщила им:              — Я приеду не одна.              Четыре слова, но их оказалось достаточно, чтобы голоса по ту сторону экрана затихли. Несколько секунд напряжения, и в звонок раздается тихое:              — Хорошо.              Молчание с ними еще никогда не было таким… неловким. Как будто если бы они продолжили говорить, как ни в чем не бывало, эта пауза исчезла бы сама собой. Как будто в этой тишине не было одновременно: «Вы не имеете права меня осуждать. Вы ничего не знаете» и «Так расскажи же, чего именно мы не знаем». Но обе стороны молчали, а значит, быть немыми оказалось приятнее, чем признаться в происходящем.              Девушки спали, когда Стивенс все же переступила порог их общежития, — однако шум входной двери неумолимо разбудил обеих. Визги, улыбки, смех — и все прошло мимо Лэйн. Точнее, не так: она действительно позволила себе улыбнуться (возможно, даже искренне); позволила себе обнять подруг крепко-крепко, ведь в последнее время она в целом забыла, что значат эти самые объятия; показала им свою новую и единственную татуировку, сделанную в Штатах приблизительно в конце января — небольшие крылья, расположенные на изгибе шеи и плеч, между которыми находился православный крест. И все, вроде как, оставалось как прежде, — но они так или иначе почувствовали новообразовавшееся напряжение, обусловленное — как они все хотели думать — долгой разлукой.              Лэйн шла по коридору, не задерживая ни на ком взгляда — Авель научил ее ходить так, чтобы все оборачивались. Цитата: «Пока ты не боишься толкнуть кого-то плечом, люди будут бояться натолкнуться на тебя. И даже если ты не собираешься никого толкать, они об этом знать не должны». Умно, Колдуэлл. Очень умно лепить из нее свое подобие даже в таких мелочах.              Подбородок был вздернут — совсем немного, но ощутимо, чтобы разглядеть едва проступающее высокомерие. Однако и здесь она не оплошала: не обнажила горло слишком сильно, как когда опасаешься, что тебя ударят. Боялась ли Лэйн? Нет. На самом деле, она даже в какой-то мере хотела, чтобы в толпе нашелся такой смельчак. Однако месяцы, проведенные с Колдуэллом, зарылись в голове каким-то болезненным рефлексом: так, что порой градус наклона их голов совпадал с точностью до сотой. Страха не было — только расчетливость.              Походка за это время изменилась совсем немного — ровно настолько, чтобы парни засматривались на ее задницу, а девушки оглядывали ее размеренно покачивающиеся волосы, подстраивающиеся под движение ее плеч. Стивенс шла по одной невидимой линии: ни шагу в сторону и ни одного, даже секундного, торможения. Только цоканье каблуков, сливающееся с общим гулом, но оттого напоминающее: «Я уже среди вас». И именно это напоминание заставляет окружающих оборачиваться.              Ее черная юбка-карандаш с небольшим разрезом на правой ноге едва сковывала движения, но тем не менее, Лэйн не ускорялась. Она шла — не слишком плавно, не слишком резко — так, словно время просто обязано ей: она ни разу не проверила часы, ни разу не заглянула в телефон. И вот здесь наигранности уже не было: Стивенс знала, что каждая пылинка в этом здании подстраивается под ее шаг, оседая где угодно, но только не на ней.              Шаг. Шаг. Шаг.              Лэйн почувствовала, как рядом с ней кто-то пристроился, причем довольно назойливо: тепло чужого тела игнорировать было невозможно. Первые десять шагов Стивенс просто игнорировала это упрямое, почти полноценное прикосновение плеч, и шла дальше, не расслабляясь ни на секунду. Из-за того, что ее взгляд был направлен строго вперед, а периферическое зрение дало сбой из-за отсутствия баскетбола в ее жизни, девушка даже не сразу поняла, что это кто-то из знакомых. Затем Лэйн, невзирая на свой нововведенный принцип не переводить взор в сторону, посмотрела вправо и тут же затормозила, округляя глаза.              Ей кажется, или Ян вовсе не изменился? Те же едва вьющиеся волосы, те же зеленые радужки, та же мягкая улыбка, располагающая сказать намного больше, чем было нужно.              — Ян! — смесь шока и радости заиграла на лице яркими красками. — Ты чего меня пугаешь?              Последние слова были произнесены на выдохе, переходящем в тихий смех, едва прикрытый ее маской «холодной льдины». Ян расплылся в лучезарной отраде и многозначительно дернул бровями:              — Кто бы говорил, злюка. Идет вся такая цаца, даже на своего дружбана не смотрит, — укоризненно сложил руки на груди. — Мне уже доложили, что ты вчера приехала.              Лэйн посмеялась — совсем тихо и приглушенно, едва содрогаясь плечами. Видимо, она действительно много пропустила, раз ее подруги начали общаться с ее другом так тесно — или же связи оказались чуть более запутанными, чем ей бы этого хотелось. Она опустила голову вниз и покачала ей, цокая языком:              — Я скучала. — Посмотрела прямо на него, неприкрыто и… по-настоящему, что ли?              Ян выдохнул. И это было слишком тяжко для человека, который всего лишь не виделся со своей подругой какое-то время. Он знал: в этом «Я скучала» спрятано нечто большее, чем констатация факта — это был способ сообщить обо всех тех трудностях, о которых она по какой-то причине не могла сказать прямо. С ним Лэйн… всегда была просто Лэйн. Не Стивенс, не Лэйни, не Сосиска и даже не Эл (хотя он мог назвать ее так, чтобы побесить Анну) — просто Лэйн.              Ян вытянул руки, не меняясь в лице: оно осталось таким же теплым и добродушным. Лэйн не сразу поняла, чего он вообще хочет, однако как только уловила суть его намека — нырнула в его объятия с головой.              Какие же у него теплые руки. Лэйн почувствовала, как его ладони сжали ее тело, причем так тесно, что ее непроизвольный выдох снова слился в один единственный дрожащий смешок. Хилл ощутил ее улыбку своей кожей и, игнорируя абсолютно все любопытные взгляды, взъерошил ее макушку, превращая пряди из выпрямленных в птичье гнездо.              — Эй! — Лэйн попыталась отмахнуться. — Я тебе сейчас…              Ян, не прекращая своего заговорщического смеха, ослабил тиски крепких объятий, давая ей возможность выбраться.              — Ну вот, другое дело. А то зазналась совсем, — с довольным видом упер руки по бокам.              Лэйн могла бы закатить глаза и спокойно подправить свою шевелюру — да и было бы, что там поправлять — однако вместо смеха она испытала самое настоящее раздражение. Девушка одним движением достала из своей сумки телефон и посмотрела в темное отражение, подсчитывая все потери своего внешнего вида.              Ее лицо моментально посерьезнело, — но не шуточно, а по-настоящему — и Ян почувствовал, как что-то внутри него режет без ножа. Ее глаза… они действительно приобрели упрек, что совершенно не ложился с их объятиями секунду назад. Лэйн оскалилась, сводя брови к переносице, а затем повернулась к другу и произнесла:              — Никогда так больше не делай. — Спрятала телефон в сумку. — Я из-за тебя теперь опоздаю.              — Я… — испуг в его голосе было сложно проигнорировать.              Однако Лэйн не стала слушать его невнятного лепета, которые он назвал бы «извинениями». Она махнула рукой, и, не оборачиваясь, бросила на прощание:              — Увидимся. — Поплелась в сторону туалета, зарываясь пальцами в своих волосах.              Запах ментола, зеленого чая и ускользающие нотки лабданума так и остались висеть на том месте, где еще секунду назад стояла Лэйн.              Что. Это. Нахуй. Было.              Яна пугал даже не сам факт того, что Лэйн разозлилась, — это было вполне ожидаемо — а то, как она это сделала. Хладнокровно. Выверенно. Алгоритмично. Смятение сменилось каменным выражением, от которого пробежали мурашки по коже. Затем — явный гнев, плескавшийся в ее зверином взоре. А потом… потом две эти эмоции слились воедино: ее интонация осталась пугающе ровной, в то время как на лице объединились скепсис и ярость.              И ее походка — тоже вовсе не то, что Ян доставал из обрывков воспоминаний. Не сказать, что уверенность Лэйн не к лицу — просто, наверное, Хилл отвык от эффекта, который Америка творит с людьми. Это нормально ведь, да?              В то же время Лэйн стояла у зеркала университетского туалета, пытаясь привести себя в порядок. Она уже расчесала волосы до пугающей гладкости, когда чтобы найти хотя бы один колтун, придется заплести его — ни одной неидеальности. Блеск для губ тоже уже был стерт и нанесен заново, подсвечивая ее уста чем-то дорогим — Авель подарил пару месяцев назад. Каждая деталь, вплоть до пуговиц на ее блузке, была идеально откалибрована: ее действительно хотелось разглядывать. По крайней мере всем, кроме ее самой.              Осталась самая скверная часть: мытье рук. Они снова кажутся ей слишком грязными, хотя на самом деле она намывала их прямо перед выходом из дома.              Лэйн закатала рукава до локтей, дабы ни одна капля воды не коснулась ткани на ее запястьях. Вдох. Выдох. Сейчас будет неприятно.              Горячая вода, непривычно жесткая после Нью-Йорка, коснулась ее ладоней, и Стивенс ненароком задержала дыхание. Она и сама не понимала, отчего этот процесс каждый раз был таким тягостным, однако именно он даровал ей то самое незабываемое чувство чистоты, которое не мог обеспечить ни один антисептик.              Она медленно потерла ладони между собой, чувствуя, как ее кожа незначительно впитывает капли, что задерживаются на коже чуть дольше обычного. Поток воды бил по ее пальцам, как попытка заглушить внутреннее отторжение этого процесса, и Лэйн сделала дрожащий вдох ртом — по ее зубам тут же пробежался неприятный холодок, как при укусе махрового полотенца. Стивенс прошлась по ним языком, успокаивая и ненароком цепляясь за них пирсингом.              Девушка тяжело вздохнула и перевела взгляд вбок: туда, где было мыло. И… черт. Блять! Сука! Да вы прикалываетесь!              Диспенсер был вовсе не таким, что в офисе в США: в Нью-Йорке они были автоматическими, без необходимого прикосновения, а здесь до этого еще не дошли: нужно нажать.              Сердце Лэйн ускорилось до дрожащей вибрации, ощутимой на кончиках пальцев: ее зрачки сузились и остановились на одном только этом белом дозаторе. И тогда вода, словно в ритм ее нарастающей тревоге, резко изменилась в температуре до состояния, когда ты не понимаешь: она настолько ледяная или это кипяток?              Ее руки освободились от бесконечного потока, и вода тут же стихла, пока едва слышное бурление шумело где-то в водостоке. Забавно: краны у них бесконтактные, а дозаторы для мыла — контактные. Хотя в этом есть логика: все равно ведь смоешь всю грязь. Но для Лэйн в этом сейчас не было никакого смысла: лишь яркое раздражение из-за того, что она так или иначе коснется кнопки, которой касались еще тысячи студентов до нее. И тут уже никакой антисептик, блять, не поможет: придется мыть руки до скрипа. Снова.              Дыши. Дыши. Просто дыши.              Ее руки поплыли по воздуху, все еще соединенные в сомнительную лодочку. Лэйн заметила, как сильно покраснели ее ладони за такой короткий промежуток времени — она точно в этом туалете всего три минуты? Посмотреть на время — не вариант, она отложила часы и телефон в сторону, да и руки мокрые. И именно вот это ощущение ускользающего контроля: что в отношении этого контактного дозатора, что в отношении времени — оно ударило по Стивенс с беспристрастностью молотка. Однако она все еще пыталась вести себя сдержанно, как если бы прямо сейчас за ней наблюдал Авель.              Пар от ее рук растворился в воздухе, смешиваясь с парфюмом какой-то незнакомки, стоящей чуть поодаль. Лэйн не обратила на нее внимание, когда вошла, но сейчас была готова заплатить ей деньги, лишь бы она нажала на дозатор за нее. Взгляд Стивенс метнулся в зеркало, — прямо туда, где стояла студентка — и Стивенс мельком уловила, что ее собственная нижняя губа чуть подрагивает. Блондинка тут же сомкнула рот и повернулась обратно к своим рукам, так и не сказав той девушке ничего. Нельзя показывать слабину, особенно перед незнакомцами. Они все только и ждут момента, когда ты дашь осечку.              Она едва провернула ладони на себя, обнаруживая, что подушечки на ее пальцах некрасиво сморщились. В прошлый раз было также. Точнее, в один из прошлых разов, когда она остановила кран, а потом… разревелась в объятиях Авеля, как маленькая девочка.              Влага на ее коже потихоньку испарялась, оставляя после себя неприятную сухость из-за жесткой воды.              Нет. Нельзя. Нельзя прекращать поток. Лэйн не знала, почему, но по сравнению со всеми остальными ощущениями, вода — самая безобидная. И пусть если ей пренебречь, ты просто утонешь — сейчас блондинку это не волновало.              Стивенс вновь поднесла руки под кран, позволяя горячей температуре неизбежно захлестнуть себя. Ее плечи едва расслабились под шумным напором, однако выдох делать пока рано: это даже не половина победы. Впереди еще дозатор для мыла, само мыло, долгое очищение рук, а затем их сушка. И пока она проворачивает этот процесс шаг за шагом у себя в голове, на ее коже уже размножаются тысячи бактерий.              Кажется, та незнакомка наконец ушла. Отлично, значит, если Стивенс все же разрыдается вновь, то это увидят только кабинки туалетов и зеркало. Главное, чтобы Лэйн вконец не обезумела, и ей не показалось, что ее собственное отражение хохочет ей в ответ.              Левая рука осталась под струей воды, а правая вынырнула из потока, встречаясь с контрастным воздухом. Лэйн заметила, как на ее коже остались мелкие капли воды, подсвечиваемые лампами сверху, и затаила дыхание. Нужно просто… нужно просто нажать. В этом нет ничего такого. Ты все равно это смоешь. Просто нажми. Просто, блять, нажми.              Дрожащее ребро ее кисти поползло в сторону диспенсера, оставляя после себя лужи воды на мраморе. Она машинально зажмурилась, дабы этот процесс не был таким ужасающим, но от этого стало только хуже: теперь она представляла в своей голове сотни микроорганизмов, желающих напитаться ее плотью. Веки распахнулись, и Лэйн потребовалось полторы секунды, чтобы снова развидеть все те ужасы, которые она успела себе придумать. Ее пальцы, они… они были в считанных миллиметрах от этой кнопки. Ей нужно было сделать всего один рывок. Один, блять, рывок.              Но она не сделала.              Вместо этого Лэйн сжала руку в кулак до алых полумесяцев на ладони, стискивая зубы до скрежета, пробирающего до мурашек. Слабая. Слабая. Слабая.              Подняла взгляд вверх. Из зеркала на нее смотрела все та же самоуверенная девушка, — разве что немного раздраженная — однако внутри у Лэйн сейчас плясали черти. И единственное, что говорило об этом — ее взгляд, сменившийся каким-то странным безумием, которое она не замечала (или не хотела замечать) у себя раньше. Пугало ли это? До дрожи. Дрожала ли Лэйн? Нисколечки.              И вот это пугало в два раза сильнее: ее оболочка исказилась до такой степени, что она и сама перестала понимать, что чувствует — все или ничего? Внутри разгорался неконтролируемый пожар, а она лишь подливала в него бензина.              Лэйн вдохнула чуть больше воздуха, чем ей на самом деле требовалось сейчас — так, что легкие вспыхнули от наполненности. Игнорируя тряску своего запястья, она поднесла руку к диспенсеру. Шум воды уже давно слился с фоном, однако именно сейчас он, почему-то, зазвучал с болезненным свистом. Стивенс снова закрыла глаза, и в этой темноте ее мозг опять нарисовал сотни личинок тараканов, которые прямо сейчас бегают по канализациям. Ей кажется, или кто-то действительно… ползет по ее ноге?              Если распахнет глаза вновь — точно натолкнется на этот блядский дозатор, и все снова пойдет коту под хвост. Нужно терпеть… нужно терпеть… нужно терпеть…              — А я не хочу, чтобы ты терпела.              Лэйн одним рывком нажала на белую, совершенно непримечательную кнопку большим пальцем, чувствуя, как ее ноготь со скрипом царапает пластик. Удар тока пронзил ее тело от кончиков фаланг до пят: девушка была готова поклясться, что ее волосы наэлектризовались. Ощущение расползающихся бактерий вмиг прошлось по ее ладоням, а затем и дальше — туда, где конкретно сейчас у нее не было возможности очистить. Холодное склизкое мыло заполнило ее ладонь — она выдавила слишком много — и Стивенс тут же одернула руку, как от ожога.              Зеленая гелеобразная консистенция залила область между ее пальцами и гипотенарным возвышением. На лице Лэйн отразилось все: и то, что она пыталась скрыть, и то, что не пыталась. Раздражение, омерзение, страх, ликование от победы над самой собой и вместе с тем тревога от ощущения, что она уже опоздала.              Стивенс вынула левую руку из-под напора воды, тем самым снова заглушая этот непрерывный звук. Теперь остается только очищение — роботизированное, выработанное месяцами.              И в момент, когда ее руки уже практически соприкоснулись в преддверии этой безликой попытки смыть с себя всю грязь, пропитанную своими руками, мыло… оно упало.              Тихий шлепок. Мыло, черт его дери, ускользает из ее ладони, как самый непоседливый ребенок, и Лэйн не может сделать ничего, кроме как судорожно выдохнуть. Ее зрачки машинально сузились до размера игольного ушка, цепляясь за одно единственное зеленое пятно, текущее вниз по раковине.              Оно все текло, текло и текло, пока не удлинилось до одной тонкой полоски, стремящейся в водосток.              Лэйн сжала ребра до остервенения. Каждая клеточка в ее теле сейчас изнывала от ярости, желания разъебать этот диспенсер с раковиной заодно, а еще от отчаяния, едва заметного в этой эпопее чувств.              Вдох. Выдох. У нее ведь осталось немного мыла — в целом, этого должно хватить, чтобы вымыть руки. И пусть ее невероятно раздражал тот факт, что «дочиста» сказать больше не получится, ей не оставалось ничего другого, кроме как повиноваться такому решению судьбы — измучить ее до смерти.              Лэйн сомкнула ладони перпендикулярно друг другу и начала аккуратно водить ими по кругу, размазывая мыло по поверхности кожи. Из-за того, что правая ее рука уже почти высохла, а левая тонула в изобилии воды, создавался приятный баланс: словно контроль снова поддался ей, и теперь она действительно управляет ситуацией.              Стивенс ускорила движение, доводя его практически до ритмичного темпа. Едва проступившая пена с каждым кругом увеличивалась в размерах, пузырями расплываясь на ее пальцах. Ямки на ее ладонях оставляли немного пространства, когда она клала руки ровно друг на друга, и от этого ощущения незаполненности она ненароком моргнула несколько раз, моментально смещая выемки таким образом, чтобы эта пустота исчезла.              Лэйн сделала еще несколько кругов, прорабатывая тем самым каждую пору. Ее взгляд сосредоточенно сверлил поверхность своей руки под стерильным светом, как будто она — хирург со стажем.              Затем девушка перешла к пальцам, на основании которых уже скопились неприятные остатки мыла. Стивенс пронзала эти места особенным, неотрывным прищуром, который она часто активировала во время напряженной работы. Смыть, смыть, смыть.              Ее руки двинулись чуть выше, — к кончикам пальцев — и Лэйн тут же невольно затаила вздох. Действие было инерциальным — ее руки часто пахли ментоловыми сигаретами, несмотря на то, как тщательно она их мыла. Или это самовнушение? Неважно. Нужно просто оттереть этот запах, пока ее снова не начало тошнить. Что было весьма парадоксально, если брать во внимание, что курить этот вкус она может (и причем почти без проблем), а вот вдыхать этот запах — да ни за какие деньги.              Затем костяшки. Лэйн ненавидела эту область больше всего: даже несмотря на мягкую нью-йоркскую воду, она часто сдирала кожу в этой области до трещинок — что уж говорить о том, что ее ждет в Лондоне. Впрочем, неважно. Может, так даже лучше. Может, это смоет грязь до основания.              Лэйн ненароком застучала пирсингом по зубам, и когда этот звук прозвучал в голове слишком громко, она тут же сменила фокус внимания: укусила себя за щеку. Не нужно. Это лишнее. Это дурацкая привычка, которая демонстрирует слабость. А слабости нужно искоренять.              Ее пальцы начали массировать — нет, не так — впились в собственные костяшки, выцарапывая ногтями уже практически высохшую кожу. В этой области немного защипало, но Лэйн не придала этому значения: лишь едва опустила брови. Параллельно с этим она хрустнула пальцами несколько раз, дабы освободить все напряжение до конца — она не знала, что тем самым создает новое.              И когда ее нутро, наконец, затихло, и в голове появилась мысль: «Теперь все в порядке», нагрянула следующая беда. Лэйн потянулась руками к крану, дабы сполоснуть руки в последний раз, однако не тут-то было: закатанные рукава все же не выдержали таких резких телодвижений и тряпьем упали на ее запястья, как символ того, что жизнь изменит правила игры даже тогда, когда ты уже смирилась с предыдущими. Что весьма забавно: гравитация — главное правило нашей планеты, но ты, Лэйн, это во внимание не берешь.              Лэйн не успела отреагировать. Именно в этот момент кран, как это присуще любой роботизированной машине, уловил движение ее рук и дал зеленый свет: вода ударила по ее рукам мощным горячим потоком. И все бы ничего, но эта струя коснулась не только ее ладоней, но и краев запястий: именно там, где кончались идеально выглаженные рукава ее белой блузки.              Секунда.              Лэйн одернула руки так быстро, что вода всплеснула по ее черной юбке — благо, пятен видно не было, но блондинка все равно ощущала их кожей. Стивенс не взвыла от гнева, не расплакалась от отчаяния и даже не разбила ничего: она просто… следила за тем, как манжеты идеального молочного оттенка становятся серыми из-за воды. Той самой воды, которую она считала спасением еще относительно недавно. Той самой воды, которая подвела ее в самый неожиданный момент. Как и всегда.              — Блять! — Лэйн вскрикнула чуть громче, чем позволяла ее наигранная сдержанность.              Она тут же обратила свой взгляд в зеркало — как страус, в случае чего прячущий голову в песок. Эта реакция стала практически автоматической: Лэйн словно пыталась понять, как она выглядит со стороны. Угадайте с трех раз, кто передал ей эту привычку.              В отражении стояла девушка — с длинными платиновыми волосами и едва вздымающейся грудью. С длинными ногами, острыми плечами и яростью на лице. Красивая. Но это не Лэйн. Это ее кокон, в котором где-то глубоко внутри затаилась она настоящая. Настолько глубоко, что ты неосознанно поддаешься сомнениям: «А не задохнулась ли она там?» И вопрос, кстати говоря, весьма некорректен — водой не задыхаются, водой захлебываются.              Лэйн всплеснула руками, стряхивая оставшиеся капли. Наверное, она могла бы разрыдаться сейчас, — ощущение сырых холодных манжет и без того было весьма неприятным — но блондинка не стала. Она прокусила собственную щеку до характерного металлического привкуса во рту, но не дала волю эмоциям — таким примитивным и слабым. Только не сейчас, когда она вернулась в Англию всего сутки назад.              Три секунды. Ей потребовалось ровно три секунды и семь миллисекунд, чтобы эмоция на ее лице сменилась с пылкой ярости на тихое торжество: Лэйн знала, что выстоит. Она выстоит даже сейчас, даже когда ее чувства на пределе.              Нервная, почти психопатическая улыбка коснулась ее лица, и Лэйн тихо посмеялась собственному отражению — или отражение посмеялось ей.              А затем она посерьезнела — так же внезапно, как это было в коридоре с Яном. Еще раз поправила волосы и одежду. Несколько шагов — и она схватила свою сумку за ремешок, решительно направляясь в сторону выхода из туалета. Она так и не обернулась в сторону зеркал: боялась, что в следующий раз в отражении мелькнет не ее лицо, а лицо человека, которого она ненавидит больше всего на свете. А еще больше она боялась своей реакции на это: она испугается, или… или ей это понравится?       

***

      Аудитория Митчелла всегда обладала какой-то особенно тягучей атмосферой, когда ты теряешь грань понимания: спишь ты или нет? Когда его монотонный голос сливается с редкими, почти бархатистыми звуками ручек или приглушенным стуком клавиатуры на ноутбуках. Преподаватель не старался подать материал интересным способом: он считал, что микроэкономика — по умолчанию интригующий предмет. Изредка он задавал вопросы, повторял фразы несколько раз, иногда даже опускал какие-то совсем несмешные шутки, но все это — мелочи. Ты сидишь на его парах и отсчитываешь секунды, пока он все же выглянет из-за своих круглых очков, проверит время на своих старинных часах и скажет драгоценное: «Вы свободны».              Каин два года буквально вдалбливал в себя материал, потому что иначе это выучить было невозможно. Микроэкономика вызывала у него интерес лишь короткими вспышками, что в корне контрастировало с его будущей профессией. Однако он не испытывал стыд за это — возможно, только самую малость. Он уже выбрал путь, схожий с путем брата — уже переступил через себя. И если на первом курсе Алькастер действительно переживал, что его могут отчислить, — на третьем от этой тревоги не осталось и следа.              Но спустя эти два года, тянущиеся для него, как каторга, в университете появляется девушка, которая, кажется, действительно смыслит в этом. Она быстро считает вероятности, помнит всех великих математиков, а между делом еще и успевает читать философские книжки, которые с удовольствием цитирует вместо завтраков, обедов и ужинов.              И сначала в Каине действительно вспыхнул неприкрытый интерес: он начал зазубривать материал с большей инициативой, чем прежде; не просто скользил глазами по тексту, а действительно в него вчитывался. Эти «короткие вспышки интереса» переросли в плавное горение свечи, и вот он уже, кажется, взаправду считал свою профессию любопытной.              И это вовсе не потому, что он изначально хотел просто переспорить эту занозу. Вовсе не потому, что, даже будучи на третьем курсе, он все еще проигрывал какой-то первокурснице в смекалке или остроте речи. Вовсе не потому, что постепенно их споры стали лишь нелепой причиной для общения. Вовсе не потому, что ему нравилось наблюдать за Стивенс — Каин выучил язык ее тела: то, как усердно она грызет ручки в моменты путаниц; как проводит кончиком языка по верхнему ряду зубов, когда почти решила задачу; как периодически оборачивается, смотрит на него пару секунд, вспоминая что-то, а потом снова отвлекается на свои вычисления.              А потом интерес к Лэйн дополнился горечью зависти. То, с каким почтением ей кивают преподаватели; как она не старается быть умной, а просто… просто демонстрирует свою суть; как во время споров ее аргументы становятся не слизанными с каких-то научных статей, а действительно ее. И в этом и заключалось их ключевое различие: пока она дышала этим, Каин — захлебывался. И отчего-то ему было подозрительно знакомо это чувство.              Вот и выходит, что на деле их соперничество никогда не исчезало — оно просто подстраивалось под модель их отношений. Возможно, это было неправильно — видеть в своей любимой девушке конкурента и при этом знать, что если будет нужно — ты сам отдашь ей победу без проблем. Но границы «правильности» стерлись окончательно, когда Нельсон произнес то самое, что зарыло Каина окончательно: его снова оказалось недостаточно. Ведь как бы сильно ты ни старался, люди всегда будут видеть лишь результат — и человек, у которого он вышел лучше, выиграет без особых усилий. Это жестко. Это справедливо. И это больно.              Ведь, как оказалось, это правило работает не только в учебе, но и в процессах намного глубже — любви. И его снова оказалось недостаточно.              Но Лэйн уехала. И вместе с ней уехал весь тот интерес к учебе, коим он плескал на протяжении нескольких месяцев. Его ответы стали более ленивыми, посещение дополнительных занятий — редкостью, лекции запоминать он тоже не трудился. Не то, что бы он вовсе забил на учебу — просто… все снова стало пресным.              Испытывал ли он предвкушение от возвращения Лэйн? Безусловно. Она казалась ему тем самым глотком воздуха: той самой волной мотивации, когда дисциплина дает сбой. И, конечно, он невероятно скучал по ней — по ее привычке стучать пирсингом по зубам; по ее едва отдающим голубизной серым глазам; по ее родному запаху, который выветрился из его комнаты спустя две недели. И Каин не знал, чем горит больше: осознанием, что все это теперь для другого человека; или крошечным, почти неуловимым пониманием, что от прежней Лэйн осталось мало чего.              Однако Лэйн так и не появлялась, словно специально терзая его долгим ожиданием. Прошло пять минут с начала пары, затем — пятнадцать. Каин все поглядывал на входную дверь, но там не было ни намека на платиновую макушку, и Митчелл закрыл ее уже спустя двадцать минут. Ну, или чуть раньше. Каин не хотел считать, но с этим специально справились настенные часы, на которые он периодически поглядывал, якобы «вскользь».              — Перейдем к неприятной части.              Задумчивый взгляд Митчелла прошелся по каждому из студентов и остановился на Каине, который, откинувшись назад, смотрел куда-то в окно со сложенными на груди руками.              — Мистер Алькастер, — обратился он.              Каин проигнорировал. Намеренно или нет, но его взор так и остался на цветущих деревьях снаружи — они выглядели намного привлекательнее всей этой бессвязной болтовни внутри.              Митчелл прочистил горло:              — Мистер Алькастер, Вы вообще с нами?              — Всеми фибрами души, — вздохнул Каин.              Ясно, значит, это игнорирование все-таки было намеренным. Во всяком случае, по аудитории пробежал смешок, и блондин лениво сменил фокус внимания с обдуваемых ветром растений на преподавателя, стоящего за кафедрой. Митчелл с укором сощурился, как бы выясняя, сколько еще подобных выходок ему придется терпеть, а затем резко начал:              — Задача номер пятнадцать. Я был приятно удивлен, что Вы, мистер Алькастер, решили ее правильно. — Он сделал многозначительную паузу. — Хотя Ваше обоснование того, почему фирма должна оставаться на рынке при убытках, вызывает вопросы. Вы могли не стесняться научных терминов, работу ведь все равно проверял я.              Ага. Ты просто назвал его тупым, нудный ты старикашка. Однако Каин стерпел такую нахальную провокацию — в конце концов, он первым «сделал выпад» — и сухо ответил:              — А зачем усложнять? — выгнул бровь. — Закрытие — это поражение, вот и все.              — В микроэкономике нет термина «поражение», мистер Алькастер, — устало выдохнул Митчелл. — Вы можете оставить это для профессора Нельсона, если хотите. Но на моем предмете, будьте добры, расписывайте все подробно.              Он едва повысил голос, чтобы эхо донеслось до каждого зеваки в аудитории:              — Если за несколько лет Вы все еще не выучили, то я напомню: в микроэкономике есть только точка закрытия, когда цена падает ниже средних переменных издержек.              Митчелл переместил взгляд обратно на бумаги на своем столе и начал методично их утрамбовывать, как вдруг слегка недовольный голос раздался сверху:              — Формулы не учитывают инерцию. Если закрыть завод сегодня, завтра не соберешь тех же рабочих. Минус время на подбор персонала, когда конъюнктура рынка изменится. Генерировать убыток моментами выгоднее, чем платить двойную цену за вход на рынок позже.              Его слова были брошены практически небрежно, однако это было всяко лучше, чем его отстраненность до этого. Митчелл перевел взгляд на Каина: он все еще сидел в той же позе, однако теперь со стиснутыми желваками, словно его действительно задело такое прилюдное унижение.              — Это спекулятивное упущение, — возразил преподаватель. — Мы рассматриваем модель совершенной конкуренции. Рынок безличен. Один рабочий ничем не отличается от другого. Вам стоит это вызубрить.              Каин прищурился.              — В теории. А в жизни? Попробуй заменить опытного технолога первым встречным с улицы, когда…              Он так и не договорил. Взгляд сам по себе метнулся в сторону двери, как самый обыкновенный физиологический жест. «По привычке», можно было бы сказать, если бы он не делал так всего лишь последние сорок минут своей жизни.              Лэйн.              Девушка стояла у самого входа, не утруждая себя закрытием двери. Ее взгляд спокойно изучал свободные и занятые места, как будто в аудитории вовсе не существовало Каина — лишь потребность найти, куда сесть.              Теперь, когда никакая дымка тумана не мешала ее разглядеть, Каин решил корыстно воспользоваться этой возможностью. Его зрачки сначала сузились, как от пощечины, а потом расширились до обычного состояния.              На каблуках и в этой юбке ее ноги казались еще длиннее, почти «от ушей». Взгляд зацепился за ее колени, которые еще недавно пестрили синевой из-за спорта. Теперь, понятное дело, кожа вновь приобрела один ровный благородный оттенок.              Хм. Новая сумка. Явно качественная, явно дорогая. И явно купленная в Штатах. Несложно догадаться, кем именно.              Но самая интересная часть — ее лицо. Каин всматривался и не мог понять: изменилось словно все и ничего одновременно. Либо это, мать его, самовнушение, либо ее взгляд действительно… опустел. Ее глаза скользили по помещению с какой-то неживой плавностью, — человеческое зрение просто неспособно на такую непрерывность — а подбородок был немного вздернут.              — Когда… что? — Митчелл, явно не заметивший Стивенс, уточнил. — Не думал, что Вас уже настиг маразм.              Ха-ха-ха. Очень смешно.              По аудитории вновь пробежался смешок, но лицо Лэйн осталось равнодушным. Ну, почти. Ее уголок губ лишь едва дрогнул, а потом она наконец прошла вглубь рядов. Кажется, она наконец нашла себе место: какая-то девушка села чуть левее, тем самым освобождая пространство для Стивенс. Цоканье ее каблуков звучало, как стук при минуте молчания.              Каин метнул взгляд на Митчелла — такой же прямой, как и десять секунд назад.              — Когда цена ошибки — это не просто перечеркнутая страница. Стабильность — это актив. И если Вы, сэр, этого не понимаете, то Ваша теория фирмы годится только для того, чтобы подкладывать ее под ножки шатающихся столов.              Хамство. Неприкрытое, своевольное и высокомерное. Митчелл обязательно бы отстранил Алькастера от занятия за неподобающее поведение, однако Лэйн вовремя протянула ему руку помощи одним только своим присутствием. Взор преподавателя зацепился за безмолвно идущую девушку, и он едва нахмурил брови, не веря собственным глазам:              — Мисс Стивенс? — сощурился. — Вас не было три месяца и… — проверил время на наручных часах. — Три месяца и сорок пять минут. Но я рад, что Вы почтили нас своим присутствием.              Ты до всех сегодня решил доебаться или только до этих двоих?              Лэйн уселась на место двумя рядами ниже Каина — почти как раньше. Она с загадочной улыбкой — чего Алькастер видеть не мог, но мог догадываться — едва наклонила голову вбок и протянула:              — Разница в часовых поясах, профессор. Больше не повторится.              Эпично ты, конечно, учебу решила начать.              Лэйн действительно выглядела эффектно: идеально ровная спина, не касающаяся стола позади; все те же безупречно прямые волосы, которые Каин отметил еще вчера; даже ее британский акцент красиво смешался с американским, создавая ощущение чего-то иностранного. Кто-то в аудитории зашептался, кто-то начал переписываться, кто-то вообще назвал ее имя вслух, не стыдясь. Одно осталось неизменным в этот момент: взгляд Алькастера на нее.              — Надеюсь, мисс Стивенс, Вы в Штатах свои манеры не растеряли. Потому что мистер Алькастер, кажется, начинает забывать, что разговаривает с преподавателем. — Взметнул укоризненный взор вверх.              Каин закатил глаза. Когда эти поучения уже закончатся? Он уже почти начал жалеть, что затеял этот спор.              Лэйн, не опуская головы, бросила беглый взгляд на свои высыхающие манжеты. Игнорируя холодок от едва влажной ткани, она коротко бросила:              — Это неудивительно.              Кто-то неловко переглянулся. Стивенс не обратила внимания: лишь подставила свои рукава чуть ближе к солнцу, дабы они быстрее высохли.              Она не знала, что сейчас чувствует и чувствует ли. Ее словно вытащили из ее «идеального кукольного домика», поместив в окружающий мир — стены сейчас казались какими-то… слишком чужими для тех, которые она посещала изо дня в день на протяжении месяцев. А что по поводу Каина… ну, она ведь даже взглядом его не удостоила — как она может говорить о своих чувствах к нему? Хотя, признаться честно, посмотреть на него очень хотелось. Его голос остался таким же, что и три месяца назад — с ноткой остроты, присущей только ему. И пусть Лэйн внешне проигнорировала, что он резко замолчал, стоило ей только переступить порог помещения, — какая-то часть внутри нее все еще безвозвратно ликовала. Эгоизм? Нет. Любовь, скорее.              — Мисс Стивенс, — Митчелл отложил мел и вышел из-за кафедры.              Лэйн приподняла бровь в фальшивой заинтересованности.              — Что скажете Вы? Оправдано ли сохранение выпуска, если цена упала ниже средних переменных издержек, но руководство боится «потери структуры»?              Мозги не еби и дай ей отсидеть оставшееся время спокойно.              Лэйн вновь подправила ткань на своих запястьях — но не нервно, а скорее незаметно, чтобы ни у кого даже в мыслях не было обратить на это внимание. Ее голос прозвучал мелодично, практически гипнотично:              — С точки зрения теории фирмы — нет. «Актив» в реальной экономике — неэффективное управление.              Ей, в отличие от Митчелла, не нужно было называть Каина по фамилии, чтобы самоутвердиться за счет его аргументов. Лэйн непоколебимо продолжила:              — Если цена не покрывает текущие расходы, фирма обязана закрыться. Экономика — это самоочищение, и это не дешевая философия. Если что-то гниет, оно должно дать место здоровому.              Митчелл уже открыл рот, чтобы что-то пояснить, как вдруг Каин возразил:              — Ты говоришь о «недешевой философии», а потом кидаешься цитатками про здоровое и нездоровое. — Каин усмехнулся, переводя взгляд вправо.              Его поза казалась довольно расслабленной: руки все также скрещены, спина касается парты сзади. А если не брать во внимание его напрягшиеся бицепсы, то он вообще выглядит умиротворенно.              Лэйн расположила локти на столе, поднимая одно запястье так, чтобы ее ладонь утонула в солнечных лучах. Ее взгляд, направленный на собственную руку, делал ее почти небрежно незаинтересованной, однако каждая жилка в ее теле сейчас изнывала от желания вступить в новую перепалку с ним. Кажется, ей начинает нравиться этот день.              — Не помнится мне, чтобы в твоей философии были цитатки поумнее. — Вновь посмотрела на влажные пятна на рукавах. — Не тяни кота за хвост. Иррациональные привязанности только затягивают агонию.              Митчелл, кажется, демонстративно прокашлялся, обращая внимание студентов на себя. Они оба проигнорировали это: Лэйн продолжила осматривать свои ногти, а Каин вновь сощурился, устремляя сконфуженный взор в женскую спину.              — Ты сейчас говоришь о людях как о мусоре, который нужно вымести из помещения. И давно ты стала сторонником рациональности?              Вашему вниманию, диалог двух недобывших, которые не виделись три месяца. А вы разве с ними не так разговариваете?              Лэйн внезапно перевела взгляд вперед, словно одно только слово «рациональность» стало для нее триггером. Ее запястья с глухим стуком упали на стол, и она впервые обернулась — пугающе механически, как будто даже движение ее шеи было откалибровано до шокирующей точности.              Ее взгляд — не укоризненный, а просто… будто мать объясняет что-то нашкодившему ребенку — обжег его лицо, и Лэйн рассудительно отчеканила:              — Экономка не терпит сантиментов. Либо ты оптимизируешь систему, либо система оптимизирует тебя. Все.              Каин практически проигнорировал то, с какой жадностью она цеплялась за каждую деталь в его внешности, словно пытаясь восполнить недостающие пиксели в картинке из своей памяти. Как ей не потребовалось ни секунды, чтобы поймать его пепельную шевелюру и наверняка отметить для себя, что его взлохмаченность «чучела» так и осталась при нем. Как ее глаза мазнули сначала по его густым нахмуренным бровям, затем — по голубым радужкам, что на солнце вовсе казались прозрачными. Как она пробежалась по носу и задержалась на губах — чуть дольше, чем это следовало бы сделать той, кто встречается с его братом. И — вишенка на торте — как она сосредоточилась на его недавно проколотой мочке уха, когда говорила.              Видимо, эта стажировка внесла в их внешние виды значительные изменения.              — И ты реально в это веришь? — его бровь изогнулась.              Ей хотелось задержаться на этом выражении чуть дольше. Хотелось провести пирсингом по зубам и рассмотреть эту проколотую правую мочку чуть ближе, чем дозволено. Но вместо этого она лишь отстраненно отвернулась, произнося куда-то в стену:              — Вера — избыточное понятие, — потерла подушечки пальцев между собой, ощущая неприятную сухость. — Мой куратор…              Щелчок.              Каин перебил ее на полуслове, отрезая всевозможные разветвления этой фразы:              — Да мне плевать на твоего нового парня. — Подался вперед и упер локти в стол. — Ты сама как считаешь? Реально веришь в рациональность?              Лэйн не вздрогнула. Не вздрогнула, но отчего-то ее дыхание на секунду исказилось, а мышцы на предплечьях напряглись. Шум в аудитории поднялся до непозволительного уровня, который не проигнорировал бы даже самый компетентный преподаватель. Митчелл повысил голос:              — Я попросил бы Вас…              Сырость на запястьях внезапно стала слишком ощутимой. Лэйн смотрела вперед, но не видела ни стену, ни кафедру — только собственные руки над раковиной туалета. Пока мыло ускользает, рукава падают под силой гравитации, а время неизбежно кончается — и никакую из этих вещей она не могла контролировать. Если до этого ее предел перестал быть ощутимым, то сейчас вся незабытая ярость возобновилась, причем во всей красе. Голос Стивенс прозвучал ровно настолько безжизненно, насколько должен был, чтобы по спине Каина пробежали мурашки:              — Хочешь контроля — значит будешь рациональным до мозга костей. — Отчеканила с ощутимым пренебрежением. — Кто из нас двоих действительно был на стажировке? Ты ведешь себя, как всезнающий король мира, хотя на самом деле все твои фразочки — попытки доказать самому себе, что ты и вправду в чем-то разбираешься. Пока я смотрела, как работает реальный бизнес, ты просиживал штаны в аудитории. Я бы посоветовала тебе не унижаться и не переходить на личности, потому что тебе не победить даже при таком раскладе.              Ее слова прозвучали, как оглушающий звон: несмотря на то, что студенты в аудитории тут же зашептались в два раза яростнее, а Митчелл хлопнул в ладони несколько раз, призывая всех к тишине, — Каин не слышал ничего. Нет, серьезно: все в этот момент сконцентрировалось на одной только Лэйн.              На ее прямой осанке, от одного взгляда на которую спина начинает невольно изнывать. На ее гладких волосах, подсвечиваемых мягким солнцем, похожих на гладь воды. На ее идеально чистой сумке, на которой не осталось ни одной пылинки за все нахождение в аудитории.              Но самое главное — это ее слова.              Лэйн не звучала, как человек, которого он помнил все эти месяцы. Она звучала холодно. Отстраненно. Но ключевое — то, что она не боялась его задеть, она намеревалась это сделать. А все из-за чего? Из-за того, что он упомянул Авеля? Любимого защищает?              Она ведь искренне верит в то, что рациональность — закон мироздания. И плевать, что Каин приблизительно согласен с этим, но ведь сама Лэйн не согласна. По крайней мере, не была согласна в декабре, когда покидала Лондон.              «Кто из нас двоих действительно был на стажировке?»              А ты знаешь, как бить точно в цель, Стивенс.              «Все твои фразочки — попытки доказать самому себе, что ты и вправду в чем-то разбираешься».              И ты умело этим пользуешься.              «Тебе не победить даже при таком раскладе».              Но знаешь что? Не нужно строить из себя ледяную королеву, которая вступилась за своего ненаглядного. Этот хмырь, блять, даже спасибо тебе за это не скажет — ты ему не нужна. А ты, идиотка, реально думаешь, что он тебя любит. Серьезно? Да у него уже, блять, десять таких, как ты. Но ты, конечно, предпочла выбрать оригинал вместо фальшивки.              Каин смотрел ей в спину и больше не узнавал ее. Каждое слово было выточено наждачкой тысячи, если не миллионы раз — до такой степени, чтобы когда осколок разрезал его и без того израненную душу, последствия были необратимыми.              А самое пугающее во всей этой ситуации — то, как она ни разу не запнулась, когда произносила свой манифест. Ее голос ни разу не дрогнул, ни одна мышца в ее теле не напряглась, и вообще все в этой речи твердило: «Мне плевать на твои чувства. Если нужно, я и добить могу».              Вот только говорила она это не своим голосом. Ее движения, излишне выверенные и экономные, тоже были не ее. Единственное «ее», что в ней осталось — то, как она разглядывала Каина за секунду до взрыва. Все остальное в ней взрастил Авель Колдуэлл — человек, которого Алькастер проклинал больше всего.              Он не знал, что Лэйн чувствует то же самое.       

***

             Сегодняшняя ночь оказалась поистине теплой для раннего апреля — Пилеону потребовалась одна только кофта, чтобы не испытывать холод. Кудри выглядывали из-под капюшона совсем немного — ровно настолько, чтобы его можно было узнать.              Детская площадка выглядела как-то особенно устрашающе в оковах этих теней: та утка, например, совсем не похожа на обычную пружинную качель (скорее на выходца хоррор-фильма), а карусель и вовсе, кажется, скрипит при малейшем дуновении ветра. Таким образом, единственное более-менее безопасное место — самые обычные качели в углу территории.              Он пришел сюда случайно: просто увязался за рыжей кошкой Фокси, которая, собственно, и привела его в это таинственное убежище. Если бы она была черной, то отлично вписалась бы в эту атмосферу страха и загадочности — однако она просто похожа на ведьму. И глаза у нее, вроде как, тоже зеленые. Во всяком случае, она хороший компаньон в этом одиноком странствии по самокопанию. Или самозакапыванию. Не определился еще. Ладно, эта несчастная кошка все равно уже куда-то сбежала, чего не скажешь о Торне — он так и покачивался на качелях, пронзая красавицу ночи своими ониксовыми глазами. Нелепое «Еще минутку» прозвучало в его голове уже четвертый раз.              Пилеон не помнил, когда в последний раз они с Анхеей находились друг с другом без напряжения. С того момента, как Каин выдал Торна с потрохами, прошло уже полтора месяца — наверное, именно тогда это и началось.              Сначала в ход пошли односложные ответы, вроде: «Я занят», «У меня дела», «Напишу чуть позже». Они жили в таком темпе две недели — и не сказать, что это было тяжело, ведь их встречи, пусть и были довольно частыми, все еще оставались необязательными. Они не связывали себя ярлыками вроде «друзья» или «пара» — предпочли оставить это на растерзания фантазии. Однако, чем чаще это «Я занят» мелькало в их чате, тем яснее становилось: он всегда будет занят. По крайней мере, для Анхеи.              Это было глупо. Это было мелочно. Это было так, сука, по-идиотски, что ему хотелось вцепиться в свои кудри и взвыть, как волк, глядя на Луну, — но вместо этого он просто начал покупать не две пачки сигарет, а одну. Если видел Анхею в стенах университета, то просто проходил мимо, даже не кивая — хотя эти кивки стали их своеобразной… попыткой показать, что все нормально? Он не знал. В университете они редко заводили разговоры, и обоих это устраивало. Но когда и этот контакт исчез, стало яснее некуда: этот подонок ее избегает.              Следующие две недели стали самыми тяжелыми: он знал, что она знает — точно также, как и она знала, что он знает, что она знает. И так еще десять раз, пока единственное, что у них есть — это вот это знание. А из действий-то что? Правильно — головы в песок, как два до чертиков перепуганных страуса. Одно только упустили: они прячутся на одной территории.              Точно также, как и сейчас.              — Фокси, магазин в другой стороне, — вымученный женский голос раздался где-то справа.              Пилеону не нужно было оборачиваться, чтобы узнать это «Фокси», однако вмиг пробежавшая по его телу вибрация выполнила дело за него: парень тут же повернул голову в сторону.              А Синклер-то не промах: все-таки последовала его советам и начала надевать мешковатую одежду, когда выходит на улицу одна. Если бы не ее едва выглядывающие серебристые волосы, очень схожие с сиянием Луны, возможно, Пилеон и вовсе бы ее не узнал. По крайней мере, со спины. И если бы она молчала. И если бы… блять. Нет. Он узнал бы ее при любом раскладе.              Анхея подняла свой уставший взгляд и тут же непроизвольно вздрогнула. Не то, что бы она не ожидала увидеть здесь Пилеона — она заметила его фигуру еще три минуты назад, когда Фокси вприпрыжку вела ее сюда. Не кошка, а сваха, ей-богу. Дело в том, какими глазами он на нее смотрел.              Его лицо выглядело каким-то пугающе бледным, — Синклер просто надеялась, что это связано с освещением — а взор был устремлен на девушку так прямо, будто… будто он пытается ее в чем-то обвинить.              Анхея подавила рефлекторный вскрик, сжимая рукава собственной толстовки до побеления в костяшках. Ее взгляд упал вниз, и она заметила, как Фокси подходит к краю лавочки и укладывается калачиком, словно заявляя: «Я вас не слышу и не вижу». Вот хитрюга, блять.              — Она тебя тоже сюда привела. — Отвернулся обратно.              Пилеон не спрашивал, он констатировал. И в этой констатации прослеживались и сухость, и пренебрежение, и даже едва ощутимое: «Я рад, что ты здесь». Синклер предпочла считать, что последнее она себе напридумала.              Анхея сделала несколько спокойных — ну, почти — шагов к Пилеону, обводя глазами детскую площадку. Интересно, это место всегда выглядит таким ужасающим, или это просто ее больная фантазия? Или, может… это просто проекция ее страха перед назревающим разговором?              — Ты меня избегаешь. — Уселась на качель по правую сторону от Торна.              Анхея не звучала обиженно — это даже упреком было не назвать. Просто… такая же сухая констатация факта, что и у Пилеона пятнадцать секунд назад.              Его локти покоились на подлокотниках, из-за чего он немного провисал в плечах. Это придавало его силуэту… шарм, что ли? Поза Анхеи отличалась: она коснулась резины на цепях и вонзила ногти прямо в покрытие, едва слезшее с металла со временем. Блондинка немного оттолкнулась пятками от земли, создавая приятное, почти убаюкивающее покачивание.              — Не избегаю я никого, — выдохнул как-то чересчур пафосно.              Синклер тут же перевела взгляд на его подсвечиваемый ночным сиянием профиль. Но это не было чем-то вроде едкого прищура или, возможно, нахальной улыбки под названием: «вот ты и попался». Это было просто… изможденное выражение. Почти печальное, если можно так сказать.              — Ты мне врешь.              Пилеон моргнул. Едва заметно, но этого хватило, чтобы Анхея уловила: она выстрелила прямо в сердце. Хотя, не то чтобы это было трудно — попасть, целясь в упор, — но это так или иначе придало ей мнимую уверенность.              — Ты тоже врешь. Я хотя бы делаю это не так нагло. — Фыркнул, отводя глаза в сторону.              От прежней «констатации факта» не осталось и следа: этот парень явно пытался ее в чем-то упрекнуть. Анхея опустила брови, резко затормаживая покачивание ногами:              — Если я вру и говорю о том, что я вру, то я говорю правду. Если ты врешь и неумело это скрываешь, то ты все еще врешь. Но если ты врешь так, чтобы окружающие верили в твое вранье, то ты тоже говоришь правду.              Анхея тихо усмехнулась, отворачиваясь. Добавила едва слышно, сжимая цепи сильнее:              — И ты выбрал второе.              Пилеон резко повернул голову в ее сторону, вонзая в нее иглы своего сурового взора — излишне отчаянного, что ли. Торн выпалил на одном дыхании, словно все это время он только и делал, что обдумывал свою будущую речь:              — Ты можешь хотя бы на секунду засунуть в зад свои высокоинтеллектуальные способности и просто, блять, помолчать? Или ты предлагаешь мне всю жизнь убеждать окружающих в своем вранье?              «Нет. Убеди хотя бы меня».              Анхея вновь повернулась к парню, и тут же наткнулась на отблеск черных, как обсидиан, глаз.              — Я предлагаю тебе говорить правду изначально, — прошипела она. — Или хотя бы признаваться в том, что ты лжешь.              Пилеон шумно выдохнул через нос. Ответ нашелся быстро:              — Нашлась тут, Ваше Благородие, — саркастически посмеялся. — При этом ты выбираешь ложь ежедневно.              Анхея машинально отодвинулась от него, словно пытаясь спрятаться от его нападок — все бессмысленно, каждый его дротик попадал прямо в лоб.              — Я не понимаю, о чем ты.              — Я о том, — повысил голос. — Что молчание — это тоже обман.              Ее щеки мгновенно залились румянцем от возмущения, но из-за времени суток этого видно не было. Однако стоит лишь прикоснуться своими холодными, как айсберг, пальцами — они тут же расколются под температурой ее горячей кожи.              — Не тебе говорить о молчании! — процедила сквозь зубы. — Ты избегал меня полтора месяца. Ты оправдывался какими-то тупыми отмазками. Ты даже Фокси, блять, ни разу не удосужился покормить!              Кошка, услышав свое имя, тут же вскочила. Это заметил только Пилеон — Анхея была повернута к тому месту спиной. Он тут же понизил голос до кричащего шепота, словно их ребенок застал их за ссорой.              — А ты реально не понимаешь, почему?! Реально думаешь, что я просто идиот, которого переклинило, и он захотел свободной жизнью надышаться?!              — А почему нет?! — оскалилась. — После того поцелуя ты предпочел молчание нормальному разговору, так что же изменилось в этот раз?!              Занавес.              Вот и ответ на твой вопрос, Синклер. Тот поцелуй в Рождество — тот самый незакрытый гештальт, что саднил глубоко внутри все это время. Ты просто боялась поднимать эту тему, потому что внушила себе, что Пилеону это не нужно. Что ты так и останешься «второй» для него. Что единственное, что может быть между вами — это пьяные встречи, когда вы оба забываете, какая трагичная у вас предыстория.              Но ничего из этого не было правдой.              Пилеон никогда, блять, не обесценивал этот поцелуй для себя. Это невинное, казалось бы, прикосновение — единственное настоящее, что у него было за всю жизнь. Даже спустя столько месяцев он порой касался своих губ, вспоминая их боязливое столкновение характеров, чувств и тела — и каждый раз на его лице появлялась детская полуулыбка.              И он боялся. И ты боялась. Вы оба знали, что ваши чувства — не игра, но сделать шаг друг к другу — все равно, что ступить в пропасть. И пусть вы также прекрасно отдаете себе отчет, что у вас обоих есть крылья, — это все еще слишком рискованно. Ведь чтобы не разбиться, вам придется двигать ими в унисон, а такого уровня доверия у вас пока нет.              — Ты себя слышишь?! — он, наконец, нашел, что сказать.              Фраза вырвалась чересчур резко, в корне различающаяся с тем, что он на самом деле хотел выкрикнуть: «Ничего, нахуй, не изменилось». А следом: «Потому что молчание не такое, блять, тяжелое, как признание глубины моих чувств к тебе».              — Я себя отлично слышу, Торн! А ты?!              Его губы дрогнули в омерзении, и он произнес сквозь зубы:              — Я уже достаточно наслушался, Синклер! — сощурился. — «Я знаю, что я нравлюсь ему, но я буду смиренно ждать, пока он все же сделает шаг вперед». А как, блять, делать шаг, когда все в тебе кричит о моих грехах?! Когда я смотрю на тебя и представляю, что все это — твой план влюбить меня в себя, чтобы потом разбить?! Когда в твоих глазах я вижу… Сука-а-а-а!              Пилеон вскочил с качели — его капюшон градом свалился с головы — и сделал несколько шагов вперед, зарываясь в собственных волосах. Его руки поползли ниже и сцепились на затылке, пока взгляд был направлен куда-то вдаль — хотя не то, что бы это ему помогло.              Анхея распахнула глаза так широко, что на мгновение их даже обдало холодным ветерком. С каждым словом Пилеона ее грудь вздымалась все чаще, а дыхание становилось все поверхностнее — она едва успевала цепляться за смысл его фраз. Что вообще за «Я знаю, что нравлюсь ему»?! Что за «влюбить меня в себя»?!              — Что ты несешь?! — выкрикнула так громко, что в ее горле мгновенно запершило. — Не уходи, когда я с тобой разговариваю!              Она хотела подняться, но ноги перестали ее слушаться, как и вся ее физиология: в носу неумолимо защипало, а в районе солнечного сплетения стало так тесно, словно эту область отбили точными ударами. Единственное, что поддалось ее натискам — собственные пальцы, сжавшие цепи так крепко, что еще немного — и они безжалостно превратятся в пепел.              Пилеон резко обернулся к ней, расцепляя руки сзади. Он округлил глаза и повторил:              — Что я несу?! — наигранно пожал плечами. — Не знаю! Например, изливаюсь тебе в своих чувствах! Но ты, блять, реагируешь ровно также, как я и говорил!              Анхея вдохнула побольше воздуха и наконец встала, опираясь на подлокотники качели — причем так стремительно, что цепи сзади лязгнули, а сидение бултыхнулось в воздухе. Ноги понеслись к нему широкими, раскатистыми как гром шагами, и она прошипела:              — В чувствах?! Ты?! Мне?! — театрально посмеялась. — Очень смешно! Так ты слышал наш с Каином разговор, да?!              Пилеон всплеснул руками.              — Дошло, наконец!              Анхея раскрыла рот в смеси шока и самой неприкрытой ярости. Она подняла руку вверх и начала выстукивать указательным пальцем ритм своих слов:              — Вот и получается, что ты только и умеешь, что признаваться — но уже после того, как за тебя это сделали другие! И все эти слова про страх отказа — тоже ложь! Потому что ты знал, как я к этому отношусь, и все еще не сделал ни шагу вперед! Ты отдалился, блять!              Пилеон резко выдохнул, бегая глазами где-то выше уровня головы Анхеи. Как, нахуй, можно до такого додуматься?!              — Расскажи мне о морали, давай! Расскажи, как надо! Сама в крысу обсуждаешь с моим другом, что жалеешь о знакомстве со мной, а потом ожидаешь от меня первых действий! Может, мне еще на колени перед тобой упасть за то, что ты мне в душу плюнула?! Давай, я уже достаю список!              — Да как ты вообще, нахуй, смеешь?! Что ты возомнил о себе?! Я имею право…              В горле резко встал ком. Тот самый, что появляется в преддверии рыданий; тот самый, что символизировал всю глубину ее отчаяния.              — Я имею право на то, чтобы обсуждать… — голос задрожал. — И жалеть! Ты… ты испортил мне жизнь!              Пилеон пошатнулся, словно ее палец нанес ему увечье. Лицо сменилось: теперь оно не пылало яростью, а… тонуло в осознании: это именно то, чего он так боялся услышать. И именно то, что он заслужил больше всего.              — Из-за тебя… — слеза скатилась по ее щеке. — Из-за тебя Тома больше нет! Из-за тебя он гниет под землей! Он… — всхлип. — Он был совсем юным! Он никогда не желал никому зла! А ты зовешь меня той формой имени, которую придумал мне он!              Ее речь была несвязной, но Пилеон слышал каждое слово предельно ясно: наверное, где-то на подкорке так или иначе понимал, к чему готовиться. Он почти физически ощутил, как кошки скребутся на его груди, но он почти не подал виду: лишь зажмурился, поворачивая голову в сторону.              — Ты думал, я забыла это?! Забыла, что ты за человек?! Ты торгуешь жизнями людей, Пилеон! И я бы никогда, слышишь, никогда бы не прониклась чувствами к такому человеку, как ты! Потому что ты — убийца! Твои руки по локоть…              Пилеон перебил ее.              — Мои руки по локоть в уколах, Анхея! — крик вышел громче, чем он этого ожидал.              Торн одним движением закатил рукав левой руки, обнажая свою кожу. В области вен виднелись крошечные, почти незаметные синячки и порезы, уже зажившие, но от этого не менее ужасающие. Закатил второй рукав — то же самое, но там ранений было чуть меньше. В его глазах плясало все невысказанное; все темные секреты, которые, как Пилеон думал, он заберет с собой в могилу.              А в ее… лишь шок. Остекленение. Дрожание, что пыталось развидеть эти синячки, подсвечиваемые лунным светом. И ни малейшего намека на осознание — лишь струйки слез, текущие по ее раскрасневшимся щекам.              — Да, Анхея, я убийца! Я никогда себе этого, блять, не прощу! — он понизил тон так, что теперь обычный голос звучал, словно шепот. — Как и не прощу себе то, что… что сделал с тобой. Что ты вынуждена страдать из-за меня.              Анхея прижала руку ко рту, оставляя видными лишь свои наполненные солью глаза. Она сделала шаг назад, мотая головой. Затем еще один. И еще.              — Ты… ты просто… ты снова врешь…              Бросив бессмыслицу, (которой Пилеон впоследствии будет самостоятельно дорисовывать смысл) она обернулась и ринулась бежать, наспех набрасывая на голову капюшон толстовки. Все это — просто какой-то дебильный розыгрыш. Он ведь не может… не может он…              Поверь, Анхея, ему тоже очень хотелось верить в то, что он на такое не способен.       

***

             Апрельское солнце в Лондоне всегда обладало какой-то особенно притягательной атмосферой: утро, когда рассвет пробуждает едва влажную землю; день, когда назойливые лучи заставляют щуриться до боли в лицевых мышцах; вечер, когда искрасна-оранжевый закат завоевывает пристальные взгляды своей неповторимостью.              На часах лишь семь — заход только начался. Налитый персиковыми, почти девственными красками, он заставляет тебя обернуться и ждать завершения своего собственного шоу, в кульминации которого прольется невинная кровь, а в развязке образуются болезненные гематомы — такие же лиловые, как и тяжелеющее ночное небо.              Светило привлекало внимание не столько цветовой гаммой, сколько глубиной оттенков, возникающих на стыке света и тени. Когда глаза бегают по горизонту, пытаясь уловить абсолютно каждую деталь, а дыхание ненароком сбивается от повышения дофамина. Твоя голова как бы сама по себе наклоняется вбок, а зрачки расширяются; тело немеет, и тебе остается лишь смотреть на скоротечность смены суток, словно завороженному. Теплый, почти знойный воздух уходит, и вместо него ты чувствуешь нарастающую прохладу, из-за которой у тебя по рукам пробегает табун мурашек.              И нет, казалось бы, ничего красивее этого ускользающего, почти свободного процесса, когда оранжевый цвет отпечатывается в сетчатке глаза неестественно густыми красками. Ничего, кроме вида ее разъяренного лица.              С момента их стычки у Митчелла прошло уже три дня: четверг встретил их второй совместной тренировкой, на которой, как они оба думали, ничего не произойдет. Да и что вообще может произойти? Сердце она ему уже разбила, в душу плюнула. И пусть Каин был уверен: она обязательно придумает, как его добить — никаких ожиданий он больше не строил.              Ян рассказывал об их с Лэйн… сумбурной встрече, скажем так. Не то, что бы Хилл строил об этом повести — лишь несколько задумчивых реплик между делом. Каин не вдавался в подробности — уже успел понять, что под влиянием Авеля, Штатов и стажировки Стивенс остервенела. И пусть в самом начале учебного года у нее тоже была привычка отталкивать все и всех, сейчас это было… более дорого, что ли? Ее фразы стали отточенными, как старинные кинжалы. Походка — подчеркнуто выверенной: стоит столкнуться с ней плечами, и ее ключица тебя порежет. А голос… ну, он не изменился: наверное, просто приобрел пафосный американский акцент. Но все это — мелочи по сравнению с главным: если раньше в их «конфликтах» Лэйн придерживалась сугубо профессиональной этики, не задевая ничего личное, кроме абсурдности его аргументов; то сейчас она пользовалась и тем, и тем.              После мартовских соревнований Ллойд — как говорят спортсмены — «совсем с катушек слетел»: живым с тренировок не уходил никто. И не сказать, что это безосновательно: предыдущий сезон закончился абсолютным разгромом Уэльса в обеих командах. И, возможно, было бы не так обидно, если бы они проиграли каким-нибудь объективно сильным соперникам, однако мужская сборная продула в полуфинале, а женская — еще на отборочном этапе.              На первой же тренировке Кира поставила ее перед фактом новых правил: теперь баскетбол длится не два часа, а три с половиной. И не успела Лэйн и слова вставить, как Беатрис яростно вспыхнула: «И мы, блять, тренируемся с парнями!». Стивенс в тот момент лишь сжала свою спортивную форму чуть сильнее, но ничего не сказала: просто многозначительно сощурилась, глядя куда-то в стену. Отлично, блять. Ведь одно дело — устраивать смешанные игры за две недели до соревнований, условно. Совсем другое — стравливать команды друг против друга с целью повышения координации.              Впрочем, это ее не волновало. Она не чувствовала стыд за то, что сказала Каину тогда — возможно, лишь самую малость. Лэйн знала, что перегнула палку еще на моменте, когда упомянула «своего куратора», однако признать свою неправоту — слишком непозволительная роскошь. Но тем не менее, вспоминать об этом столкновении ей так или иначе не хотелось. Единственное, что очень ярко контрастировало с ее пустотой внутри — предвкушение от назревающей игры. Баскетбол стал ее отдушиной в сентябре, он помог ей вновь почувствовать себя живой, — может, получится повторить это ощущение и сейчас. Хотя не факт, что она хотела почувствовать себя живой.              Как же быстро разбились ее — пусть и мнимые — надежды.              Во вторник Лэйн уже хотела занять свою позицию перед игрой, как вдруг Ллойд сухо произнес, не поднимая глаз со своего файла с бумагами:              — Стивенс, посиди пока в запаске.              Лэйн округлила глаза, по наитию произнося какой-то отрывистый звук. Кажется, с ее лица можно было картины писать: иначе она не знала, как объяснить внезапные смешки в толпе. Девушка бросила едкий взгляд в сторону, не поворачивая головы: Каин стоял со своими друзьями и тихо посмеивался над ее прилюдным поражением.              Как только ее надменный взор обжег компанию из Лестера, Пилеона и Каина, — Ян в тот момент отошел к трибунам — первые двое утихли. Но Алькастер продолжал сверлить ее лицо каким-то излишне триумфальным взглядом, словно он действительно был рад тому, что она облажалась.              Однако стоило Лэйн отвернуться, как его ухмылка тут же исчезла, будто ее и не было. Он просто сощурился, наблюдая за тем, как блондинка сжимает кулаки и проходит к трибунам своей новоприобретенной царской походкой. Затем Лестер решил добить эту ситуацию какой-то нелепой шуткой, но Каин перебил его на полуслове, вонзив локоть в бок. Рыжий лишь покосился на него с по-детски обиженным выражением, но ничего не сказал. Пилеон только хмыкнул. Накал страстей, получается.              Это было унизительно — сидеть в запасных уже вторую тренировку подряд. Не вспотеть ни на капельку, пока с твоих сокомандников сходит уже девятый литр. Чувствовать, как сиденья нагреваются под тобой, пока под реальными спортсменами нагревается резиновая крошка баскетбольного поля. Ее взгляд цеплялся за студентов, проходящих мимо после окончания пар; за разгорающийся пейзаж открытого неба над головой; за этого чертового Алькастера, который не старался привлечь ничье внимание, но все равно привлекал.              И тогда ее королевская выдержка, отполированная тремя месяцами стажировки, давала микроскопические сбои: Лэйн вновь начинала мельтешить пирсингом во рту; сжимала края своей майки — казалось бы, не заметно, однако на самом деле это очень выбивалось из ее образа бесчувственной стервы; даже периодически трясла коленом, правда тут же успокаивалась.              — Торн! Следи за локтями! — Ллойд оглушительно дунул в свисток. — Шейд! Я из-за тебя на соревах позориться не собираюсь!              Его крики разнеслись по всему полю, и Лэйн тут же закатила глаза: сколько уже можно так показушно ее игнорировать. Две девушки, сидящие рядом с ней, тихо перешептывались о технике игры:              — Смотри внимательнее. Видишь, он немного сбивается перед броском? Вот, — направила голову подруги на Каина.              Лэйн как бы случайно мазнула взглядом сначала по девушкам, потом по Алькастеру, не поворачивая при этом головы. Будет она еще лишние телодвижения на них тратить. Тем более, если учитывать, то эту тактику она раскусила еще в октябре прошлого года. Вот тупицы.              Стивенс заметила, как с крыши противоположного здания взлетела стая чаек. Видимо, даже этим бедолагам уже не на что смотреть. Лэйн только хмыкнула, удерживая ладони на противоположных предплечьях — поза, демонстрирующая недовольство не слишком сильно, но достаточно, чтобы почувствовать ее стержень.              На мгновение вся картина, предстающая перед ее глазами, скрылась. Солнце мелькнуло позади Дмитрия, который внезапно решил пройти перед девушками: если раньше он стоял прямо над Лэйн, то теперь подошел к Вивьен — шатенке по другую сторону от Стивенс.              Лэйн перевела на него любопытный взгляд: Ллойд явно выбирал, кого бы ввести в игру. На секунду ее дыхание сбилось от предвкушения — неужели она наконец выйдет из запаски? Но не тут-то было: тренер остановил взор на Вивьен и сухо кивнул ей в сторону поля:              — Замени Сильвию.              Да вы, блять, прикалываетесь.              Если до этого внутри Лэйн произошел лишь небольшой сдвиг литосферных плит, то сейчас волна цунами все же нашла свой берег, затапливая все живое несокрушимой яростью. Ее глаза вспыхнули алым пламенем, а веки сузились до двух узких полосок, сосредоточенных на одном только лице тренера.              Шатенка кивнула и уже собралась было встать со своего места, как вдруг Лэйн не выдержала:              — Серьезно? — ее голос прозвучал чересчур высокомерно.              Ллойд перевел глаза с поля на блондинку. Та явно выглядела взбешенной, пусть ее ярость заключалась и не в подрагивающих от желания ударить кулаков — скорее в холодном, методичном, избирательном продумывании плана убийства. Похвально.              Вивьен так и не встала. Замерла в воздухе, переглядываясь со своей подругой.              — Мы это уже обсуждали, Стивенс. Ты отсутствовала три с половиной месяца. Я уже не говорю о пропущенных тренировках в декабре.              Он не просто отрезал, он отрубил эту фразу. Метнул взор на шатенку, неловко застывшую в позе полусидя.              — Вивьен, на поле. Живо.              — Ну уж нет.              Лэйн встала так резко, что на секунду у нее потемнело в глазах, но она не подала виду. Кажется, остервенелая игра на поле тут же сбавила обороты: команды продолжали играть, но теперь их взгляды были устремлены на эпицентр ярости Стивенс.              Блондинка двумя шагами оказалась почти впритык к Ллойду, очерчивая его щетину нарочито брезгливым взглядом. Вивьен тут же плюхнулась обратно на сидение, но возражать не стала: в конце концов, наблюдать за подобным всегда было интереснее.              — Я пропускала тренировки в декабре из-за проекта, и Вы это прекрасно знаете. — Прошипела. — Сколько мне уже можно просиживать тут штаны?              Ее голос стал звучнее в самом конце, и тогда Каин окончательно остановил свое движение. Остальные последовали за ним и, тяжело дыша, сменили фокус внимания с игры на разворачивающуюся драму. Или комедию.              «Просиживать штаны». Как ты точна в своих фразах, Стивенс.              — Оставь свои комментарии при себе. Я уже все сказал тебе. Не хочешь сидеть в запаске? — Ллойд сложил руки на груди. — Значит не надо было уезжать на три месяца. Мы и так проиграли в марте. Спасибо, но обойдемся без твоей помощи на этот раз.              — Да что за бред, нахуй?! — Лэйн сымитировала взрыв головы, не стесняясь формулировок. — Если меня не было три месяца, это не значит, что я растеряла все навыки! Но Вы мне даже шанса не даете себя проявить!              Ого, это что-то новенькое. Неужели наша Ледяная Королева все-таки вышла из строя, и теперь Лондон ждет не снежные бури, а бесконтрольные пожары?              Все внимание Каина было устремлено на Стивенс в тот момент. Он не слышал реплик Ллойда, не замечал сплетливого шепота сокомандников. Только смотрел на ее вздымающуюся от ярости грудь, на активную жестикуляцию, на горящие эмоциями глаза. И, что самое интересное, он подметил ее едва ссутулившиеся плечи, что до этого приводили в ужас своей ровностью.              Укол ностальгии пронзил его грудь, словно патоген. Хотя это чувство походило на так называемую «ностальгию» лишь самую малость — на деле же это была смесь азарта, торжества и, пожалуй, воспоминаний о той самой Лэйн, которая разгоралась во время каждой их совместной игры.              — Следи за языком. — Ллойд пренебрежительно выгнул бровь. — Я не собираюсь заново учить тебя всем азам, особенно перед соревнованиями. В следующем году — пожалуйста. А сейчас завались и сядь на скамью запасных, потому что ты не готова к большему.              Лэйн раскрыла рот, сжимая невидимые сферы пальцами. Каин сделал шаг вперед. Затем еще один. И еще.              — Не готова?! — всплеснула руками. — Отлично! Кого мне надо победить, чтобы выйти из запаски?! Майкла Джордана?!              — Меня.              Лэйн мгновенно обернулась на низкий голос, прозвучавший справа — из-за звона гнева в ушах она даже не сразу поняла, кому он принадлежит.              Каин стоял чуть поодаль от них, — несколько метров разделяли студентов от безрассудного столкновения — точно также, как при их первой встрече. Черт, Лэйн даже потребовалось две секунды, чтобы выпасть из дымки воспоминаний, в которых он точно также стоял, объятый лучами заходящего за горизонт солнца.              Ллойд, как и все остальные на поле, устремили свои заинтересованные взгляды на этих двоих; Вивьен и ее подруга переглянулись с выражениями: «я так и знала». Лэйн скривила губы в ощутимом презрении и выплюнула, упирая руки вбок:              — Что ты несешь? — вздернула подбородок.              Каин обнажил клыки в скользкой ухмылке, скрещивая руки на груди.              — Победишь меня — выйдешь из запаски. Один на один. Прямо сейчас.              Толпа сзади оглушительно взвыла, явно изголодавшаяся по таким зрелищам. Лэйн бросила беглый взгляд за спину Каина, а потом нахмурилась в два раза сильнее, когда снова наткнулась на его проколотую мочку. Мерзавец. Как ему идет образ плохиша.              — Я с тобой играть не буду. — Едко усмехнулась.              — Правильно, — разумный голос тренера раздался возле уха. — Ты на ней и места живого не оставишь.              Вообще-то, это должно было прозвучать, как предупреждение. Однако Лэйн тут же метнула недовольный взор в сторону Ллойда, принимая фразу за вызов.              — Что Вы имеете в виду?              Ухмылка Каина расползлась по лицу еще шире, но почти никто этого не увидел. Вот ты и попалась.              Ллойд измученно выдохнул, надавливая пальцами на глазницы:              — Я имею ввиду, Стивенс, — произнес фамилию по слогам, — что если ты реально хочешь выйти из запасных, то ты должна ждать сентября. И если у тебя нет желания прилюдно опозориться, то, будь добра, тренируйся у себя в голове. Все эти показушные игры оставьте для любительского спорта.              Ян, все это время напряженно стоящий подле Пилеона, переглянулся с другом: на лице кудрявого отобразился кураж, на лице Хилла — озадаченность.              — Точно, сэр. — Каин усмехнулся, пожимая плечами. — Чего ей со мной тягаться.              Лэйн даже не шелохнулась. Их с Дмитрием взгляды сверлили друг друга на протяжении нескольких мучительно долгих секунд, прежде чем она отчеканила:              — Вызов принят.              Секунда — толпа сзади взвывает, словно стервятники. Каин, кажется, не обратил на это внимание — да и вообще сложно назвать вещи, на которые он сейчас обращает внимание, помимо Лэйн. На то, как она следит за скалящимся лицом Ллойда. На то, как ее руки обхватывают собственный таз с чуть бо́льшим усилием, чем если бы она действительно не нервничала. На то, как солнце освещает ее гладкий прилизанный пучок, к которому она явно приноровилась в Америке.              Ллойд шумно выдохнул через нос, потянувшись к свистку на груди.              — Ладно, Стивенс, твоя взяла. Но если ты ему проиграешь, — а ты проиграешь — то я даже шанса тебе впредь не дам.              Он дунул в свисток, прекращая любой шум сзади, и кивнул лбом на поле.              — По позициям! — выпустил пластик изо рта. — Удачи.              Лэйн не ответила. По крайней мере, словами — ее взгляд задержался на лице тренера еще пару секунд, прежде чем она обернулась и сделала шаг в сторону баскетбольной площадки.              Каждый ее шаг отдавался вибрацией — той самой, когда ты не понимаешь: это предвкушение или ты просто трясешься от страха? Но Лэйн шла, стараясь не думать об этом, и параллельно разминала суставы.              Мысль больно резнула сознание: «Куда я, блять, лезу?! Я реалистка, а не оптимистка. Мы с ним давно не вместе, он не станет поддаваться! Тем более после того, что я ему у Митчелла наговорила!» И Стивенс всем своим видом старалась не выдавать панику, что пульсировала в каждом ее сосуде — кажется, это называется сердцебиение.              Спортсмены разошлись по трибунам на удивление быстро — видимо, им всем было интересно поглазеть на интриги самой обсуждаемой парочки универа. Да, звучит крайне банально, но это вполне обоснованно — сначала она публично ставила его на место; затем поползли слухи, что она встречается и с Яном, и с Каином одновременно; потом эти слухи угомонились, но все-таки выяснилось, что у этих двоих не просто общий проект, а кое-что похуже; затем Лэйн улетает на стажировку, а Каин остается один — разбитый и такой сексуальный в своем одиночестве. А вишенкой на торте становится то, что Лэйн, оказывается, встречается не просто с его лучшим другом — у нее шпили-вили с его родным братом, которого он «так ненавидит, что сменил фамилию перед вторым курсом». Разумеется, всем хотелось узнать, чем закончится эта ахинея. И я знаю, что Вам тоже.              Взгляд Каина — поразительно пронзительный — скользнул по ее спортивной майке с седьмым номером, которую он не видел… пожалуй, слишком долго. Стивенс же смотрела на него, как на добычу, непокорную и неуловимую. Внешне девушка была спокойной: разминала суставы, тянула шею, не слишком поверхностно дышала. Но внутренне с нее уже сошло семь потов, каждый из которых обливал ее новым слоем сомнений и тревоги.              — Не передумала? — усмехнулся Каин.              Какой ты у нас, блять, чуткий.              — Не плачь слишком сильно после моей победы.              «Завались, идиотка!»              — Хотя, знаешь. Я бы на это посмотрела.              «Тебе пизда.»              Ухмылка медленно сползла с лица Каина, демонстрируя только самую неприкрытую серьезность и какое-то до жути знакомое намерение ее проучить. По спине Лэйн пробежали мурашки, — благо, майка это умело прикрывала — и голос тренера раздался на фоне:              — Приготовились!              Лэйн втянула побольше воздуха, приседая — ноги сделали это правильно по интуиции, исходя из мышечной памяти. Каин отразил ее позицию, и теперь их разделяла одна лишь белая начерченная на поле полоска.              Впервые за несколько месяцев их взгляды смотрели друг на друга так долго. И хотя длилось это все не более трех секунд, для обоих мгновение тянулось вечностью: Каин успел посчитать крапинки в ее глазах, Лэйн — количество трещинок на его губах. То, как напряглись его бицепсы в преддверии игры; то, как она потерла пальцы, предвкушая сухую резину. Каин заметил ее потрескавшиеся костяшки, освещенные закатным солнцем. Их зрения улавливали каждый жест друг друга, — даже самый крошечный — и они оба отчего-то думали, что взаимно собираются использовать это против. На деле же каждая такая зацепка — просто изголодавшиеся друг по другу люди, которые знают слишком много для незнакомцев, но слишком мало, чтобы уверенно заявить: «Ты — все еще тот человек, которого я помню». И когда они пожирают друг друга такими взглядами — это ничто иное, как обычная попытка разобраться в пучине этой лжи и интриг. Нормальные люди обычно разговаривают в таких ситуациях, но они выбирают игры поизощреннее — как эта, например.              Мяч взлетел ввысь с неумолимым свистом.              Их взгляды устремились вверх, следя за тем, как шар достигает своей высшей точки. Лэйн тут же дернулась вверх, но Каин, в силу своего роста и физического превосходства, опередил ее и отбил мяч первым с тихой усмешкой, словно вся эта игра для него — лишь еще один способ поглумиться над наивностью Стивенс.              Каин уже почти обогнул Лэйн, как вдруг ее выработанный рефлекс все же дал о себе знать, и она, пусть и приложив к этому немало усилий, выбила мяч из его рук. Адреналин подскочил молниеносно, и она тут же практически отпрыгнула от него, чувствуя резину в своих руках.              Нужно признать, что пока свой былой профессионализм Лэйн не чувствовала: ею двигала только боязнь быть униженной. Ощущения смутно напоминали тот день, когда она проходила отбор в команду, но теперь мотивация победить была намного выше. Мягкий шум, обусловленный трением кроссовок о резиновую крошку, раздавался по полю, как напоминание: все это реально.              Каин последовал за ней, не переставая заглядывать ей прямо в душу — и именно эта обнаженность сейчас раздражала ее больше всего.              Лэйн, немного наклонившись, описала вокруг ног несколько восьмерок, пытаясь раззадорить этим Каина. Однако не сказать, что это подействовало, как красная тряпка на быка: лицо Алькастера осталось непроницаемым. Он сделал один фальшивый выпад в ее сторону, но Стивенс это предвидела и даже не дернулась. И стоило озорной улыбке, предвещающей победу, коснуться ее лица, как она практически выронила мяч из своих рук — Каин тут же воспользовался этим. Он перехватил его, и причем так небрежно, будто все, происходящее здесь — лишь разогрев перед действительно серьезной игрой. Его движения по сравнению с движениями Лэйн были нарочито ленивыми, немного замедленными даже — и это даровало ему преимущество.              Толпа сзади взвыла, когда Каин забрал мяч. Парень, явно высмеивая действия Стивенс, описал вокруг своих ног такие же восьмерки, едва надувая губы. Лэйн нахмурилась в два раза сильнее, делая выпады в его сторону, но он лишь задорно отшагивал от нее.              — Смотри, какой он круглый. Тебе он нравится? — ехидно ухмыльнулся.              Лэйн, не замечая выбившихся передних прядей из своего пучка, прорычала что-то невнятное. Пока она смотрела на движение мяча между его ладоней, он смотрел только на ее лицо. И ее бесило то, что он это не скрывает.              — А, я забыл. Я же только штаны умею просиживать, — явно припомнил ей недавний инцидент.              Лэйн, уловив горечь обиды в его словах, тут же дернулась в его сторону, выбивая резину из его рук вновь. Теперь пустодействовать нельзя: нужно отказаться от этих… заигрываний.              Однако перед тем, как ринуться к противоположному кольцу, Стивенс бросила через плечо:              — Я рада, что задела тебя этим!              Фраза прозвучала достаточно громко, чтобы ее было слышно на трибунах. А сразу после нее последовал короткий, почти злорадствующий смех — но суть в том, что он был настоящим. Это та самая торжествующая эмоция, которой так не хватало той холодной глыбе, в которую она превратилась за эти три месяца. И Каин обнаружил, что его сердце ненароком пропустило удар.              Секунда — и он уже бежит в сторону своего кольца, дабы противостоять нападению Лэйн. Нужно признать, что в ловкости она его опережала, но баскетбол — это не только про смекалку. Это еще и про умение чувствовать ритм своего соперника, залезать ему в голову и просто… быть им. Отчего-то еще десять минут назад для обоих это казалось невозможным, но так ли это в действительности?              Лэйн, практически столкнувшись с Каином, машинально сделала спешный разворот вокруг своей оси, дабы сбить его с толку. Но парень, не теряя ни секунды, одним лихим толчком выбил мяч из ее рук, вновь оставляя ее в дураках.              Ее лицо вспыхнуло красным, а по виску стекла капля пота — первая за сегодня. Не став выжидать ни секунды, она ринулась в его сторону, рассекая поле самыми широкими шагами, на которые она была способна.              Столкнувшись плечами друг с другом, они начали толкаться из стороны в сторону, что выглядело весьма нелепо, ведь тем самым никто из них не мог сделать ни шагу вперед, ни шагу назад. Они просто пихали друг друга, пытаясь выловить мяч.              На мгновение — совсем крошечное — Каин бросил взгляд назад, как бы проверяя, куда ее можно столкнуть. Однако вместо этого он зацепился за спину Лэйн, на которой виднелось что-то, подозрительно напоминающее татуировку.              Каин поддался ей. Лишь на секунду. На ничтожное, неуловимое мгновение, но его левое плечо чуть расслабилось, позволяя Лэйн лидировать. И, как только она по наитию оказалась спереди, он снова напрягся всем телом, не позволяя ей вырваться. Теперь он видел ее спину предельно ясно.              Алькастер пригляделся: в районе седьмого шейного позвонка виднелся крест — точно такой же, который носит он — и исходящие из него крылья, детализированные до такой степени, что все твое внимание ненамеренно перекликается на этот эскиз.              — Сделала тату? — хриплый голос прозвучал сзади.              Лэйн тихо усмехнулась, все еще не позволяя ему в полной мере владеть мячом.              — А ты проколол ухо, — рваный выдох. — Тебе не идет, кстати.              Точно. Ему настолько «не идет», что ты только и делаешь, что пялишься на эту сережку. Ему настолько «не идет», что во вторник ты проклинала себя от желания, которое вызвал один лишь его уставший после тренировки вид. Ему настолько «не идет», что каждый раз, когда тебе предстает возможность покоситься на прокол, ты используешь ее во всей красе. Но да, ему вообще не идет.              Судя по звуку сзади, Каин снова усмехнулся. Он явно отслеживал ход ее мыслей, и от этого ей хотелось взвыть: даже не видя ее лица, он… видит ее. Нараспашку.              — А что? Не нравится?              — Мне нравится, когда ты держишь рот закрытым. — Процедила сквозь зубы.              — Я тебе нравлюсь?              Сука!              Уловив замешательство Стивенс, Каин тут же выбил мяч и побежал к противоположному кольцу.              Ступор длился не дольше секунды — Лэйн ринулась за ним, пытаясь не обращать внимание на горящие легкие. Этот ублюдок сбил ей дыхание!              Однако Каин уже достиг средней дистанции. Без каких-либо усилий его тело совершило бросок, излишне пафосный и, возможно, даже злорадствующий — он обернулся к Лэйн, так и не удостоверившись, попал он или нет. Спойлер: конечно же попал.              Мужская команда взвыла, бо́льшая часть женской — тоже. Кира, Ян и Пилеон переглянулись, но ничего не сказали, лишь усерднее сжимая свои бутылки с водой.              Бросок принес Каину два очка, и он торжественно отсалютовал Стивенс, когда увидел ее разъяренное лицо, тонущее в пылающем закате сзади. Лэйн сжимала кулаки, пронзая его своими серыми, но на контрасте с окружающей средой едва голубоватыми глазами.              — Матч еще не закончен! — крикнула Ллойду, но смотрела прямо на Каина.              Тренер устало выдохнул, готовясь дунуть в свисток.              — Разумеется.              Следующие десять минут стали самыми тяжелыми: победа постоянно ускользала из рук Стивенс. Блондинка словно все время ходила вокруг да около, а когда уже намеревалась схватить это золото прямо за ленту — у медали вдруг возникали коротенькие ножки, и она убегала.              В силу того, что Каин превосходил ее по физической силе, его удары были намного точнее — энергии-то он тратит не так много. Лэйн выбила мяч из его рук два чертовых раза, и каждый из них бросок оказывался либо слишком косым, либо слишком слабым: резина просто не достигала кольца. Стивенс уже не обращала внимание на смех со стороны трибун, не обращала внимание на триумфальный хохот Каина и на то, как вместо полноценной игры он разглядывает ее татуировку на спине. Серьезно, создавалось ощущение, что он специально все время оказывался сзади, чтобы поглазеть на ее крылья — будто этот эскиз действительно придавал ему сил.              И после того, как Каин забил второй двухочковый, Лэйн окончательно забыла о негласной этике «бывших», при которой касаться друг друга — какая-то преступная непозволительность. Если до этого все ее тело сжималось при каждом касании его теплых рук с ее, — сухими, потрескавшимися от вечного мытья — то сейчас ее тело перестало отвергать. Баскетбол — вид спорта, в котором прикосновения неизбежны. И, наверное, именно то, что она это приняла, дало ей шанс.              Ее икроножные словно остановились в своем бесконечном горении: лишь легкость, которую спортсмены зовут «вторым дыханием». Боковое зрение наконец снова подключилось к ее системе, и когда Алькастер мелькал на ее территории, Лэйн лишь лениво — также лениво, как и он незадолго до этого — отклонялась в сторону, расчищая себе путь.              А когда они все же оказывались рядом, и их локти неизбежно толкали друг друга, Лэйн просто позволяла этому моменту быть: специально расслабляла плечи, дабы сбить его с толку; вдыхала его запах — такой родной, такой до боли излюбленный и полный воспоминаниями; словно случайно прокручивала лопатками, открывая ему новый обзор на свои крылья. В какой-то момент их игра перестала походить на попытку доказать, на попытку отомстить и поставить на место — лишь на старание доказать, что они все еще те, кого помнят.              И Лэйн попала.              В третий раз, когда блондинка снова выхватила мяч из рук Каина, она сделала очередной фальшивый выпад в его сторону, как попытку высмеять — однако вместо того, чтобы сразу двинуться назад, она задержалась перед его глазами еще на долю секунды, сбивая его с курса. Все во Вселенной относительно: ведь даже за это крошечное мгновение, — не сулящее и не обещающее ничего особенного — он успел уловить ее блеск в глазах. Заметил, как уголки ее губ дрогнули в намеке на улыбку, как пушковые волосы, завитые от пота, едва покачиваются в такт движению ее головы. И, что самое главное — это был его прием. То самое замедление, дезориентирующее противника, которое он использовал всю свою жизнь, а теперь она использовала это против него. Интересно, специально или нет?              Лэйн ринулась к кольцу и, почти не напрягаясь, забила двухочковый. Толпа взревела — даже хлеще, чем при попаданиях Каина. Ллойд, как хотелось верить Лэйн, почтительно хмыкнул, а затем дунул в свисток. Стивенс все еще не победила, — да и шансы, честно говоря, очень малы: для этого ей нужно забить трехочковую. Однако адреналин творит с людьми невероятные вещи, не так ли?              Кира и Ян кричали ей с трибун что-то, связанное со ставками. Лэйн почти ничего не слышала: кровь в ушах просто не позволяла ей. Уперев руки в бока и поочередно встряхнув своими ногами, она развернулась к Каину. Их взгляды снова встретились — и, черт возьми, это поле словно вмиг стало наэлектризованным. Между ними — три метра, три месяца стажировки, три стихотворения и три очка, которые Лэйн нужно забить, чтобы выиграть.              Кивок. Всего один кивок, который сказал громче любых слов: Стивенс едва мотнула головой, то ли бросая вызов: «Посмотрим, кто кого», то ли предлагая продолжить, что выглядело почти по-дружески.              Следующий раунд начался практически надрывно — Каин встал между двух огней: действительно ли он настолько хочет победить, или это была просто детская шалость? Он играл и думал одновременно: отражал нападения, крутил финты, даже один раз сам пошел в атаку, — однако Лэйн, благо ее привыкшему к игре состоянию, умело защитила свое кольцо.              Толпа кричала, Ллойд готовился дунуть в свисток, объявляя Каина победителем, а они все не совершали этот ключевой бросок, который расставил бы все по своим местам. Время шло на минуты: каждый ложный выпад, каждое заигрывание друг с другом через этот мяч, каждое дуновение ветра, что отклоняло их от развязки этого представления — все это отдаляло их обоих от победы в баскетболе, но приближало к победе друг над другом.              А когда Каин снова оказался сзади, позволяя Лэйн умело вести мяч и заодно их обоих — его взгляд упал на трибуны. Туда, где Ян с обескураженным лицом следил за разворотом их игры; туда, где Лестер уже пересчитывал свои будущие деньги, которые он выручит со ставок на Каина; туда, где Кира упорно пытается докричаться до Стивенс.              И туда, где стоял Авель.              Брата не было видно спортсменам, сидящим на трибунах, — зато его было отлично видно с ракурса Алькастера. Тот находился у самого выхода из университета и входа в поле, опершись на каменную стену левой стороной. Его руки были скрещены на груди, а взгляд — направлен прямо на Каина и Лэйн.              Мир остановился. Каин видел лишь то, какими глазами он смотрел на нее — как на плюшевую игрушку, чей звуковой модуль внезапно осекся, и она начала говорить то, что ей вздумается. Как на проблему. Как на вещь.              А потом он поймал взгляд брата через все поле. Просто проскользнул им чуть вверх, смещая фокус внимания с раскрасневшейся Лэйн на Каина, который прижимается к ней всем телом.              В Авеле не было ревности. И это пугало больше всего.              Каин отвернулся также быстро, как и повернулся, пытаясь выбросить эту картину из своей головы. Он не видел брата на протяжении нескольких лет и не планировал это делать — но, видимо, разговору все же придется состояться. Но не сейчас. Сейчас главное другое — победа. Или… не главное?              Осознание пришло внезапно, почти «как снег в мае»: ему никогда не нужен был выигрыш над ней. Он никогда не хотел быть лучше, никогда не хотел опережать ее в соперничестве — он никогда, блять, не хотел побеждать. Единственное, чего он хотел — видеть ее искренние эмоции: то, как она загорается инициативой; как возможность одержать верх захлестывает ее с головы до пят; как она хмурится, когда проигрывает, а потом берет реванш и разносит его в пух и прах. Вот то, чего он хотел.              Внезапно его пальцы, что до этого чуть ли не впивались в мяч, ослабли — он отбил резину, но теперь не попытался ее перехватить. Лэйн, явно не заметив этого, тут же выхватила сферу, ударив по ней одним точным, лихим движением.              Каин создал видимость присутствия: дернулся, как будто намеревается перехватить мяч обратно, но Лэйн уже оказалась впереди. Два стука резины о резину, и Стивенс уносится вперед. Ее намерения были предельно понятны всем — трехочковый. И в этот момент Алькастер просто, блять, надеялся, что никакой ветер не создаст отклонений от кольца, и она попадет.              Лэйн достигла дуги двумя скорыми шагами, перебрасывая мяч из одной руки в другую. Каин, разумеется, побежал в ее сторону, — но из-за того, что девушка стояла к нему спиной, он не старался тратить всю энергию. Хотя по тому, как она целилась несколько секунд, а на Каина при этом не было ни намека, — можно было понять, что парень делает это специально.              Стивенс немного присела, готовая нанести последний, самый сокрушительный удар. Толпа затаила дыхание. Авель прищурился. Каин подкрутил пальцы на руках.              Бросок.              .              .              .              Три очка в пользу Стивенс.              Спортсмены взвыли: Лестер ударил себя по лбу, уже представляя все свои денежные потери; Пилеон и Ян округлили глаза, тряся друг друга и Киру за плечи; Вивьен, кажется, кричала своей подруге что-то вроде: «Я же говорила, что он ей поддастся!»; а Ллойд недовольно дул в свисток, сливаясь этим писком во всеобщий гул.              Лэйн широко распахнула рот, не веря собственным рукам. Ее широко раскрытые глаза смотрели на собственные испачканные ладони, на дрожащие от переизбытка ощущений ноги, на кричащую толпу спереди. И, самое главное, на Каина, который почему-то не выглядел опустошенным.              — Угомонились все! — Ллойд снова свистнул. — Алькастер, ты что творишь?!              Лэйн неловко обхватила себя за плечи, делая несколько шагов в сторону трибун. Каин поплелся за ней.              — В смысле? — выгнул бровь.              Лэйн подошла к Кире, не оглядываясь назад. Тренер и Каин остались у края поля. Громкий шепот Киры опалил ухо:              — Ну ты даешь! — Кира гордо обхватила ее за плечи.              Ян, расплывшийся в до жути нежной улыбке, хотел уж было приобнять подругу, но его рука замерла в воздухе, так и не столкнувшись с кожей Лэйн: он помнил, какая у нее была реакция в предыдущий раз. Вместо этого он лишь произнес, практически не выдавая своего смятения:              — Раздала ты экшена, конечно.              Лэйн посветила ему триумфальной ухмылкой, обнажая сразу два ряда белоснежных зубов. Пусть это и было саркастическим выражением, оно все еще было лучше того безликого лица, которое Хилл наблюдал эти четыре дня.              — Не прикидывайся идиотом, Алькастер. — Голос тренера раздался сзади.              Толпа, словно по команде, тут же навострила уши. Лэйн обернулась, наталкиваясь глазами на спину Ллойда и на лицо Каина.              — Я не понимаю, о чем Вы. — Сложил руки на груди.              — Все ты понимаешь, — оскалился он. — Ее победа — фальшь. Ты ей поддавался.              Авель, все слышащий даже из-за стены, выгнул бровь. Неужели все старания малышки Лэйни действительно сейчас обнулятся?              Стивенс ненароком впилась в кожу на предплечьях своими ногтями, мельтеша пирсингом по нижнему небу. Где-то глубоко внутри она знала, что победа досталась ей не просто так, но ей крайне не хотелось, чтобы это выносилось на публику.              И тут взгляд Каина пересекся с ее. Не тот — изучающий, долгий; но и не тот, коим он смотрел на нее во время игры. Это был… успокаивающий, почти ласковый взор, без слов шепчущий: «Не слушай его». Его голос прозвучал низко и громко, что крайне разнилось с этим выражением лица.              — Вы просто не хотите принимать, что облажались. Спросите у этих, — кивнул на толпу на трибунах. — Выиграла она сама или я ей поддавался.              Лэйн обернулась к студентам. В их эмоциях запечатлелось самое неприкрытое замешательство, приправленное сомнениями. Какое-то нечленораздельное «э-э-э» раздалось из их уст, и тогда Каин повысил интонацию до чуть ли не угрожающего подтекста:              — Она ведь выиграла сама? — выгнул бровь.              — Конечно! — первым сдался Пилеон. — А я на тебя столько бабла ставил.              Следом за ним сломалась Кира:              — И не говори. Сама она победила, по ней не видно, что ли?              Каждый из студентов согласно закивал, очищая тем самым репутацию и Каина, и Лэйн. Уже через несколько секунд ни в одном из сидящих здесь не было сомнений в том, что эта победа действительно была настоящей — даже Ллойд на секунду заколебался.              — Ладно, — протянул он наконец. — Я сделаю вид, что поверил.              Дмитрий обернулся к Лэйн, которая все это время следила за разворачивающейся картиной с каким-то излишне отстраненным выражением лица, словно ее это не касается.              — Игра была неплохой. Ты молодец. — Поднял указательный палец вверх. — Но впредь, будь добра, не испытывай мое терпение.              Лэйн лишь тихо усмехнулась, бросив взгляд за спину Ллойду. Однако Каин не смотрел на нее: его взор был направлен куда-то за трибуны, и она не могла наверняка знать, что или кого он там высматривает.              Но то, как напряглись его желваки, намекало об этом предельно ясно.       

***

             Каждый, кто хотя бы раз был на вечеринках, устроенных Каином, Яном и Пилеоном, знает, что обязательно вернется в это место снова. В этом хаосе блуда, разврата и порочности всегда было что-то особенное, непохожее ни на что другое — когда Торн вновь делал музыку значительно тише, создавая так называемую «учебную тревогу» на случай, если преподавателей все же достанут блядки их ненаглядных студентов; а потом, когда толпа послушно умолкала, рассыпался в искрящемся смехе со словами: «Я прикалываюсь, веселитесь». Когда Анна вновь тягалась в армрестлинге с каким-то качком из баскетбольной сборной, который несомненно ей поддавался — не хочется нарываться на ее гиперопекающего старшего брата, а по совместительству тренера. Когда Ян, предпочитающий не пить, ближе к утру растаскивал всех по общежитиям, как самый настоящий праведник закона и всеми любимый юрист, который, по словам Каина и Пилеона, «в случае чего оправдает их на суде».              В этой разрухе было что-то такое родное, что, когда ты оказываешься внутри, ты невольно становишься частью этой системы: взвываешь от каждого ремикса Торна; напиваешься сомнительной кислятиной; целуешься с каким-нибудь незнакомцем, при встрече с которым на следующей неделе вы оба молча пройдете мимо, едва краснея. И пусть предвкушения от вечно повторяющегося сценария больше нет, ты все равно выбираешь приходить — именно это вселяет в тебя уверенность, что ты все еще тупой подросток без особенных жизненных целей и проблем.              По крайней мере, раньше мотивом было именно это.              После произошедшего вчера университет вновь загудел: каждая из сплетен была краше другой. Кто-то снова начал нести чушь про полиаморию, кто-то — вовсе про то, что Каин и Авель встречаются друг с другом, а Лэйн просто внесла яблоко раздора в их замечательную семью. Кто-то оправдывал Авеля, кто-то — Каина, однако никто не пытался встать на сторону Лэйн. Лишь: «Слышала, это из-за нее Каин фамилию сменил». «Вот сука, ей одного красавчика мало?» «Откуда у нее время аж на двоих? Я себе одного найти не могу». «А у нее списки еще не закрылись? Или ее только на родственников тянет?»              Лэйн игнорировала каждую фразу — пусть это и было невероятно сложно — держать лицо, когда тебя обсуждают прямо у тебя за спиной. Да и черт бы побрал этих сплетников — Стивенс закатит глаза, но переживет. Совсем другое дело — видеть осуждение в глазах друзей. Что Ян, что Хея — все смотрели на нее с явным непониманием, вдобавок неумело скрытым. И это было хуже всего, ведь никто из них не знал правду, — однако эта «правда» стоит слишком дорого, чтобы кидаться ей направо и налево.              И практически единственная, в чьих глазах не было явного неодобрения — Кира. После тренировки в четверг она смотрела на нее с каким-то до боли понимающим взглядом, словно видела девушку насквозь. Лэйн так и не поняла причину такого глубокого взора, но ей и не нужно было: она благодарила Райт даже за этот крошечный акт эмпатии.              Но, конечно, Колдуэлл никогда бы не оставил все просто так. После окончания тренировки Лэйн выходила из раздевалки с практически благоговейным лицом, — она уже забыла, что ее мимика способна на такое искреннее торжество — как вдруг из-за угла вышел Авель:              — Лэйни, какая ты сегодня боевая, — скрестил руки на груди.              Изменение в выражении Лэйн было молниеносным: ее глаза тут же сузились, а плечи выпрямились до шокирующей ровности. Сменная одежда внезапно стала слишком чистой для ее потного, как после лихорадки, тела. Руки — слишком грязные: Стивенс мгновенно ощутила всю ту пыль, что она собрала с мяча. Однако есть одно «но»: этот мусор можно смыть, а вот скверность от прикосновений Авеля — нет.              В этот же момент из раздевалки вышла Беатрис, окидывая Авеля заинтересованными глазами, будто она вовсе не стеснялась присутствия Лэйн рядом с ними. И Колдуэлл, как самый настоящий бабник, перехватил взгляд рыжей и тут же ей подмигнул.              Трис вздрогнула от неожиданности. Посмотрела сначала на каменное лицо Стивенс, потом — на ухмылку Авеля, обращенную к блондинке. И, не задержавшись ни на секунду дольше, она спешно ушла, бормоча что-то про «извращенцев».              Каин хотел разобраться с Авелем. Хотел поговорить — без свидетелей, без лишних ушей, без Лэйн.              Но когда Алькастер вышел из раздевалки, он увидел лишь отдаляющийся силуэт брата: как он закинул руку на плечо Лэйн, щебеча ей что-то на ухо. Его локоть закрыл обзор на ее новую татуировку, и Каин неосознанно напряг желваки. Да что ж, блять, такое!              В тот вечер Авель дал понять предельно ясно: если она еще раз решит потрахаться взглядами с его младшим братом, он просто убьет их обоих. В этот момент ее правый висок обожгла острая резь, словно Авель вшил в ее голову какую-нибудь железную пластину, подтверждающую его слова. Стивенс не стала спорить — лишь закурила ментоловую сигарету, которую он протянул ей. Заботливый.              — Сколько? — спросила она, выдыхая морозный дым ему прямо в лицо.              Авель выгнул бровь.              Лэйн затянулась вновь, теперь уже чуть более отчаянно, словно боялась показать ему свои настоящие чувства: жжение в носу; подкрученные пальцы ног; язык, что так желал провести по зубам хотя бы раз. Она сделала едкий вдох, ощущая постепенное отравление нижних дыхательных путей, а затем снова выдохнула в него, останавливая тем самым любые нервные процессы, — как если бы притвориться сломленной было не так больно, как почувствовать слом вновь.              — Сколько тебе надо, чтобы оставить меня в покое?              Вопрос звучал надрывно сам по себе, как бы она ни пыталась спрятаться за маской, которую Авель ей навязал. Лэйн тут же расслабила напряженные пальцы, сжимающие сигарету просто неприлично тесно, и постаралась сделать свой взгляд глубже. Постаралась пронзить Колдуэлла остротой своих серых светил, — но все закончилось также, как и в предыдущие попытки. Каждый раз, когда Лэйн копалась в дерьме его души, ей ненароком становилось тошно — в этом человеке нет ни грамма хорошего. И Авель, уловив это, лишь задорно улыбнулся:              — Лэйни, не неси чушь. Я не отдам тебя ни за какие деньги.              Его ладонь потянулась к ее подбородку, но Лэйн тут же махнула руками, хмурясь:              — Да брось. Все можно купить.              Авель тихо усмехнулся, а затем приблизился к ее уху, обжигая раковину горячим шепотом:              — Все купить можно мне. А таким, как ты и мой брат, остается лишь повиноваться.              В тот раз Лэйн предпочла потушить сигарету об урну.              Авель не спрашивал, хочет ли она пойти на тусовку — просто поставил ее перед фактом, как и всегда. Сухое утреннее сообщение лишь легло на ее плечи очередной проблемой, отчего они по наитию выпрямились, хотя казалось бы — куда еще ровнее. Ведь какая разница — тащить на себе три тонны или три тонны и три килограмма? Твой позвоночник сломается в любом случае.              Подвал встретил Лэйн, Анну и Анхею пьяным развязным шумом, в котором текст песен был слышен не так отчетливо, как крики студентов. Стук ее каблуков слился с этим балаганом настолько, что на мгновение Стивенс даже забыла, что она не в кроссовках. Однако стоило ей пошатнуться на последней ступеньке, как разница вмиг стала ощутимой.              Анхея тут же поймала ее за плечи с отрывистым звуком, который мгновенно напомнил Лэйн: ей, вообще-то, тоже должно было стать не по себе. Но она не ощутила ровным счетом ничего: ни инстинктивного сжатия сердца, ни резкой задержки дыхания — только надежду, что если она упадет и ударится головой о бетон, то на этот раз насмерть.              — Спасибо, — произнесла на выдохе, стискивая клатч меж пальцев чуть сильнее.              Анхея задержала свой взгляд на Лэйн еще на пару секунд, пытаясь проанализировать ее эмоции, но затем лишь коротко кивнула. Их отношения стали по-настоящему натянутыми: Стивенс не пыталась говорить о происходящем, как и Анхея. Анна проводила бо́льшую часть времени с Кирой, потому о мыслях подруги по отношению к себе можно было лишь догадываться. Однако когда они все же редко пересекались на кухне по утрам, Ллойд выглядела приветливой: смотрела на нее, словно ничего не произошло, разговаривала на отдаленные темы и даже не заводила диалоги про отношения — стоит признать, это было очень освежающе. Про себя Лэйн лишь отметила, что, возможно, это влияние Райт на нее — в конце концов, когда-то Кира тоже столкнулась с публичной травлей.              Черное корсетное платье едва доходило до середины бедра, обнажая миру ее длинные ноги. Косточки больно впивались в талию, не давая сделать ей глубокий вдох. Платье сияло — точно также, как и то, которое она надела на посвящение первокурсников, однако в этот раз ткань была прочнее и явно дороже: весь образ был куплен в одном из элитных бутиков США. Запах Лэйн очень хорошо совпадал с ее амплуа: тяжелый лабданум — который она уже не чувствовала — и совсем немного ее любимого зеленого чая, отдающего приятной горечью в конце.              Она выглядела слишком роскошно для места, в туалете которого регулярно происходят сомнительные оплодотворения — но как нарядили, так и пошла; носом вертеть не стала.              Лэйн повернула голову вправо: Кира уже прижала Анну в жарком объятии, параллельно стягивая с нее очки. Выглядело довольно мило: каре русой со временем отросло, и теперь она могла собрать свои волосы в забавный хвостик, который Аня тут же расплетала.              Посмотрела на Анхею: та привстала на носочки, явно выискивая кого-то в толпе. Лэйн последовала ее примеру и как бы невзначай окинула взглядом пьяных студентов.              — Ищешь, на кого бы нарваться? — Лэйн поддела ее плечом, не поворачиваясь.              Почти как раньше. А если ты еще немного выпьешь и расслабишься — напряжение между вами и вовсе исчезнет.              — Скорее, на кого бы не нарваться, — протянула бесстрастно. — Ладно, пойдем. Аня догонит.              Хея кивнула в сторону шатенки, не переводя на ту взгляда, и двинулась в сторону диванчиков.              Лэйн не знала, как реагировать на все это. С одной стороны, отстраненность подруги вполне мотивирована — Синклер никогда не поощряла измены, тем более с родственниками. Но у Стивенс возникало ощущение, словно замкнутость подруги связана не столько с этим поступком, сколько с ее собственным ментальным состоянием: она вела себя так буквально со всеми, просто с Лэйн это проявлялось чуть чаще.              Так или иначе, Стивенс лишь тяжело сглотнула — слишком тяжело для Ледяной Королевы — и пошла за Анхеей, расправив плечи, как атлант — осталось только убедить себя в этом.              Она через силу заставила себя вздернуть подбородок, оголяя шею до допустимого максимума, и расслабила веки, дабы не выглядеть чересчур взволнованной. Взгляд был наполнен фальшивым презрением, которого она понахваталась в Штатах, но на деле подобных чувств Лэйн не испытывала. Просто… желание закончить эту пьесу как можно скорее, а с каким исходом — пусть решит подброшенная в воздух монетка.              И тут на талию легла мужская рука, — словно гром, созвучный с ее мыслями — подозрительно знакомая своей тяжестью. Лэйн искренне хотела верить, что это просто какой-нибудь надоедливый прилипала с ее курса, однако запах лабданума говорил сам за себя. Не то, что бы этот парфюм не пользовался популярностью у мужчин — просто Авель дозировал его в своем, особенном количестве. Так, чтобы аромат обжигал дыхательные пути и отдавал теплым послевкусием.              Лэйн обернулась к нему нарочито медленно, будто позволяя лицезреть себя во всей красе. Взгляд — до жути прямой, подведенный хищными стрелками — уже не всматривался в нутро, но все равно видел больше, чем Колдуэлл разрешал другим. Рука Авеля поползла вверх по позвоночнику и остановилась на татуировке, обжигая кожу под шторкой волос.              — Красивая, — пальцы полезли вправо, соприкасаясь с острой ключицей. — Ты же помнишь правила?              Лэйн стиснула клатч до скрипа лакированной кожи, стараясь контролировать лицо. Под натиском его недобросовестных прикосновений мышцы спины напряглись еще сильнее, как бы безмолвно разъясняя: она тратит энергию на один только контакт с ним.              — А ты? — оскалилась. — Помнишь, что меня нельзя трогать?              Уголок губ Колдуэлла полез вверх, как предзнаменование чего-то нехорошего. Его ладонь коснулась ее левого плеча, а затем двинулась вниз, оставляя на женской руке след от химических ожогов. Лэйн лишь едва отодвинулась назад.              — О, не переживай. — Наклонился к ее уху. — Сегодня я буду трогать тебя очень часто.              Шаги до диванчиков оказались самыми тяжелыми. Лэйн чувствовала, как его рука лежит на ее пояснице, и это было одним из самых мерзких ощущений за всю ее жизнь: он не подталкивал ее вперед, даже не удерживал, — а она все равно не могла дать деру. И вот это ощущение собственной надрессированности раздражало ее, как назойливая муха: Стивенс уже на коротком поводке.              Их компанию, признаться честно, было заметно издалека: иногда казалось, что они перекрикивают даже басы музыки. Судя по всему, Ян и Кира спорили о баскетболе, — до уезда Лэйн у этих двоих общих тем больше не находилось — ибо Райт вновь обильно жестикулировала, а Хилл, сидящий напротив, лишь покачивал ладонью в воздухе, оспаривая ее слова. Анна раскинулась по другую сторону от своей девушки, перешептываясь о чем-то с Анхеей. Та закатывала глаза, но продолжала слушать.              По правую сторону от Яна виднелась пепельная макушка — значит, Каин не видел их с Авелем. Из-за обильного количества дыма, что маневрировал в воздухе кучевыми облаками, Лэйн не сразу заметила, что именно делает Алькастер.              Его голова была немного откинута на спинку, а глаза — прикрыты под сводом тьмы; изо рта вылетал жидкий, почти прозрачный пар. И когда он поднял руку, чтобы сделать очередную затяжку, Лэйн уловила серебристый отблеск электронки. Ее электронки. Каин так ее и не выбросил.              Пульс участился, как после вчерашней тренировки — Лэйн внезапно стало не хватать кислорода.              — Авель, пожалуйста… — ее пальцы вцепились в мужское плечо.              Однако было уже поздно: рука Авеля скользнула чуть ниже, по-собственнически касаясь ее ягодиц, и он едва ощутимо подтолкнул ее вперед. Лэйн даже не пискнула: просто потерла собственные костяшки большими пальцами — точно также, как это когда-то делал Каин.              — Всем привет.              Голос Авеля рассек помещение, как раскаленный нож: все взгляды тут же устремились на новоприбывшую парочку, словно каждый из друзей видит их впервые. Показная улыбка Авеля расползлась на его лице, и он обратил свой взор на Каина.              Брат не выглядел удивленным — наверное, подсознательно готовился к такому перфомансу. Однако то, какими глазами он пожирал этих двоих, ненароком пощекотало эго Колдуэлла.              Каин подался вперед, щурясь и сжимая зубы до практически слышного скрипа. Он все пытался понять: ему кажется или нет? Но, видимо, не кажется, потому что несколько мучительных секунд спустя Лэйн натянуто — из-за темноты этого видно не было — улыбнулась, проходя чуть вперед.              Ян, Анна и Кира тут же переглянулись в явном замешательстве, как бы взвешивая, кто из братьев сегодня выйдет живым. Спойлер: пока шансы падали в сторону Каина. Анхея лишь сощурилась, переводя глаза то на Лэйн, то на Каина. На Авеля она даже не смотрела: по нему понятно, что скользкий тип.              Лэйн села возле Киры, закинув ногу на ногу — так, чтобы взгляд Каина сам по себе возвращался к ее коленям. Авель раскинулся рядом с Лэйн, расположив руку на быльце диванчика — его ладонь свисала с женского плеча. Райт лишь придвинулась к Анне, пожимая плечами, и каждый из присутствующих усердно делал вид, что ничего экстраординарного не происходит. По крайней мере, все, кроме Каина и Анхеи: этот дуэт не скрывал своего отвращения.              — Что ты тут забыл? — Каин наконец задал очевидный вопрос, прокручивая испаритель между пальцев.              Его подушечки то и дело цеплялись за царапинку «Л» в углу, но он умело притворялся, что не замечает. Его взор натужно вперился в Авеля, словно пытаясь удержать брата на месте.              Лэйн неосознанно натянула кончик ступни на себя, из-за чего несколько связок на ее лодыжке упрямо напряглись. С тех пор, как Авель душил ее на таком же кожаном диванчике, каждое соприкосновение с этим материалом отдавалось в Стивенс мучительной лихорадкой: ей все казалось, что кровь вот-вот снова начнет заливать глаза.              Из-за низкого столика, закрывающего обзор, Каин не заметил напряжения Лэйн — однако оно было весьма ощутимо. Либо же это все-таки самовнушение, и он просто путает свое состояние с ее.              — Пришел на тусовку со своей девушкой, — Авель сделал едва заметный, но очень вымораживающий эмфазис на последних двух словах, наклоняя голову вбок. — Нельзя?              Анхея просканировала смену выражения на лице Лэйн: та даже не вздрогнула. Просто скользила взглядом по помещению, словно вынося для себя какой-то приговор.              Ян сделал глоток какой-то янтарной жидкости, неловко потрясывая коленом. Несмотря на шумные, рассыпающиеся басы музыки на фоне, в этот момент каждому из них послышался стрекот сверчка.              Каин затянулся, откидываясь обратно на спинку дивана. Его взгляд, направленный из-под полуопущенных ресниц, мазнул по лицу Лэйн. Девушка выглядела незаинтересованной, как будто все здесь происходит где-то извне. Она осматривала свой едва пострадавший маникюр намеренно высокомерным взглядом, слегка кивая головой в такт музыке.              — В Штатах работы мало стало? — выдохнул дым.              Поняв, что Алькастер обращается к Авелю, Лэйн медленно, почти осторожно подняла глаза на Каина. Теперь он был одет не так экстравагантно, как в их первые встречи: никаких распахнутых рубашек. Лишь черные мешковатые джинсы и обычная белая футболка, под которой можно было разглядеть его точеные мышцы. Его крест — тот самый, что стал референсом для ее татуировки — поблескивал в иссиня-фиолетовом освещении. Волосы были небрежно растрепаны, — возможно, даже слишком небрежно — и одна прядь спадала на бровь. Дым, что испускал Каин, мешал полноценно рассмотреть его пирсинг: делал глянец сережки матовым. В этой простоте его образа заключалась вся его сущность: он знал, на чем нужно делать акцент.              — Кстати, про Штаты! — Кира резко подпрыгнула. — Там реально все настолько с едой плохо? Ты вернулась еще худее, чем была.              И прежде, чем взгляд Лэйн перетек на Райт, блондинка натолкнулась на глаза Каина. Это было секундное, неуловимое испускание тока — этого явно не хватит, чтобы разрядить их искрящуюся обстановку. Однако этого было достаточно, чтобы прикосновение Авеля стало жечь чуть сильнее; чтобы Стивенс, даже слушая Киру, думала только о том, смотрит ли Алькастер; чтобы воздух наполнился еще бо́льшим количеством недосказанностей и ложных обещаний.              — Америка — это про крайности, — начала Лэйн. — Но да, спортсменам там выживать тяжело.              — Это ты поэтому так хуево играла вчера? — Каин бросил, не подумав.              Стивенс тут же метнула взор в его сторону, не меняясь в лице.              — Я тебя победила.              Анна переглянулась с Анхеей, Кира — с Яном. Один лишь Авель, казалось, не заметил изменения в форме их обоюдного напряжения — смотрел то на нее, то на него.              — Я тебе поддавался, — сухо пожал плечами. — Ты и сама это знаешь.              Он сделал новую затяжку, при этом отодвинув свой мизинец с угла испарителя так, чтобы Лэйн заметила царапину. Взгляд Стивенс не дрогнул, но все равно уловил эту крошечную, казалось бы, букву «Л».              — Как любезно с твоей стороны, — подалась чуть вперед. — И давно ты такой благородный?              Колено Яна дернулось вправо, посылая Каину сигналы закрыть рот. Однако вместо этого блондин сначала затянулся, — глубоко, протяжно — а затем отразил движение Стивенс, тем самым сокращая дистанцию между их лицами — пусть и на какие-то ничтожные сантиметры.              — Давнее, чем ты думаешь. — Выдохнул дым.              Веки Лэйн дрогнули, и она отклонилась обратно, чувствуя мятно-арбузный вкус в воздухе.              — С чего ты взял, что я думаю о тебе? — изогнула бровь с едкой усмешкой.              Каин, словно зеркало, повторил и это ее действие, вновь откидываясь назад. Левая сторона рта обнажила его клыки в той самой ухмылке, которая нередко щекотала девичий низ живота. Однако теперь это выражение отображало явное глумление над ходом ее мыслей:              — Блонди, а я этого и не говорил. Аккуратнее с формулировками: твой парень все еще здесь.              Лэйн не знала, что зацепило ее сильнее: «Блонди» с его уст — прозвище, которым он называл ее больше полугода назад; или «твой парень все еще здесь», после которого воздух налился свинцом.              Все окружение, кажется, моментально ощутило эту вспышку: Кира округлила глаза, явно не ожидавшая, что диалог про Америку зайдет в такое русло; Анна сжала свою руку на ее колене; Ян поперхнулся горючим содержимым своего стакана; Анхея почтительно пожала губами в обратной улыбке. И тогда Авель, на вид совершенно спокойный, совершил немыслимое — он рассмеялся.              Звучно, по инерции откидываясь вперед и смещая руку с плеча Лэйн, — из-за чего ее волосы неаккуратно перекинулись на одну сторону — даже аплодируя во внезапном приступе веселья. Стивенс с полуулыбкой смотрела прямо на Колдуэлла, — но перед глазами застыли лишь его холодные глаза, когда он говорил:              — Я убью тебя, — намотал прядь с ее правого виска на палец. — Тебя и его заодно. — Оттянул до ощущения рези в этой области.              Лэйн прикрыла едва трепещущие веки еще на две секунды, словно пытаясь поймать дзен — однако его смех так и расходился по ее телу инородной вибрацией. А затем она резко распахнула глаза, параллельно открывая свой клатч.              — Хватит, любимый. — Протянула почти ласково. — Эта улыбка должна принадлежать только мне.              Лэйн проигнорировала то, как остатки ухмылки Каина окончательно стерлись с его лица, оставляя после себя лишь намеки в виде сузившихся глаз. Ее пальцы скользнули в сумочку и, нащупав там ментоловую сигарету Авеля, достали ее. Никто из присутствующих не знал, что перед этим она чуть не вытащила электронку Алькастера.              Авель совершил последний смешок, а затем вальяжно откинулся обратно. Он учтиво поправил ее едва растрепавшиеся волосы, и Стивенс тут же напрягла живот, сдерживая рвотные позывы всем телом: она ненавидела, когда он так делает. Но тем не менее, ее мини-пытка закончилась и началась следующая: Колдуэлл переместил ладонь на ее талию.              Веселые крики студентов сзади не позволили этому моменту стать настолько неловким, насколько он мог бы, однако эти многозначительные переглядки — вполне.              Анхея внезапно хлопнула себя по бедрам и встала с диванчика, пронзая их всех каким-то излишне брезгливым взглядом:              — Ой, да хватит уже комедию ломать, — скривила губы. — Меня воротит от вашего лицемерия. Избавьте, блять, от этого публичного куколдизма.              Синклер в последний раз посмотрела на Лэйн, — словно эти слова были обращены именно к ней — а потом ушла, наотмашь хлестнув хвостом на развороте. Ее пепельные волосы растворились в толпе, как сахар в воде — незаметно, но осталось легкое помутнение.              Стрекот сверчков никогда не был так актуален.              Взгляд Лэйн опустился вниз, на свои ноги и на пальцы, сжимающие сигарету. Она обратила внимание: мышцы на ее лодыжке были излишне натянуты. Стивенс молниеносно расслабила ступню, — однако этим она только усугубила свое положение: теперь контраст между ее ледяным, почти выверенным «спокойствием», что на самом деле скрывало в себе сотни напряженных мышц; и между нарочито безмятежной позицией, в которой легко читалась ее уязвимость — осадок, оседающий на каждом из них липким конденсатом.              Первой не выдержала Анна.              — Пу-пу-пу… — выдохнула, опираясь локтями на свои бедра. — Я на танцпол.              Фраза прозвучала резко, отрывисто — девушка откровенно бежала из этой удушающей казни, которую она невольно засвидетельствовала. Ллойд встала и, поправив свои очки, протянула руку Кире.              — Да… — протянула русая, обводя взглядом сидящих рядом. — Да, я тоже. Лэйн, ты…              — Я не танцую. — Стивенс буркнула практически на автомате, перебив Райт на полуслове.              Рука Авеля стиснула женскую талию чуть сильнее, перенимая ее внимание на себя. Стивенс перевела взор на него, и только после этого Колдуэлл спросил:              — И давно ли?              «Утырок», — синхронно раздалось в мыслях Лэйн и Каина.              Авель явно намекал на ситуацию с барной стойкой, произошедшей два года назад: блондинке даже показалось, что в его зрачках она увидела воспоминания о той ночи от его лица. То, как он снимал ее на телефон; то, как произносил: «Мы даже не спали»; то, как впоследствии исчез, припася себе компромат на обманутую девушку.              Она моргнула, сбрасывая наваждение, и снова сосредоточилась на его лице в настоящий момент: все та же рассеянная полуулыбка, те же «добрые глаза» и та же готовность назвать ее «Лэйни».              — Хотя, знаете. — Произнесла, не отрывая взгляда. — Я с вами.       

***

             Каждая последующая песня оставалась на языке липким послевкусием, как после особенно соленого шота текилы. Хотя, если на чистоту, в Лэйн побывало уже немало подобного добра: все-таки, в Нью-Йорке ей действительно не хватало этого дешевого Уэльского алкоголя. Она не помнила, сколько именно рюмок запрокинула — после третьей счет сбился. Впрочем, это и не было необходимо: границы реальности все равно уже стерты.              Волосы следовали за движениями ее головы, отставая лишь на секунду — так, что она чувствовала легкое, почти неуловимое щекотание своих лопаток сзади. Психика, отвечающая за виденье мира целиком, начала сбоить: резкие вспышки мешали полноценному восприятию, и Лэйн отличала лишь какие-то отдельные куски.              Толпа вокруг нее двигалась в одном едином темпе, то подпрыгивая, то покачивая бедрами — и Лэйн чувствовала, что ее динамика отличается от их. Первые двадцать минут она и сама не могла понять, почему: из-за отсутствия улыбки на ее лице или из-за того, что она сама по себе не расслаблена? Долго разбираться не стала: просто заказала еще несколько шотов, пытаясь одной пулей убить двух зайцев.              Звук музыки не был чистым: бас пробивал ее солнечное сплетение и находил выход в ее ушных раковинах, хотя все должно быть ровным счетом наоборот. Лэйн не пыталась найти этому объяснение: просто продолжала отдаваться моменту так, словно ей действительно весело.              Она смотрела, как девушки вокруг нее покачивают бедрами с какой-то особенной грацией, и неосознанно перенимала их движения. В ее танцах не было строгости, но и противоположной плавности тоже не наблюдалось — это просто… просто безликая механика, не имеющая ничего общего с натурой ее души.              Хаос вокруг пугал своей остервенелостью, и Лэйн все не могла понять: неужели им действительно настолько весело? Неужели они действительно получают экстаз, когда проламывают пол своей обувью? И если да — почему она просто не может ощутить то же самое? Опустошение смешалось с какой-то несвойственной горечью от этого опустошения, и Стивенс зажмурилась чуть сильнее.              Затишье в песне сменяется очередным беспощадным повышением звука, отдающим где-то в позвоночнике. Пилеон никогда не давал толпе заскучать — наверное, именно поэтому студенты возвращались на эти вечеринки из раза в раз. Казалось, каждый предмет в этом помещении пробирало дрожью: будь то глухой звон бутылок, бьющихся друг о друга во время атаки басов; или движения тела, которые с каждой минутой становились все более раскованными.              Пока остальные подпевали словам, Лэйн вовсе текста не слышала: ее тело воспринимало лишь ноты, вокал на бэкграунде и едва различимые барабаны, на которые обычно внимания никто не обращает. В животе завязывался узел чего-то невысказанного, умолченного и норовящего вырваться наружу — музыка врывалась в ее тело на уровень вестибулярного аппарата, перехватывая контроль, заставляя пульс биться в своем, навязанном ритме. Или это просто рвота.              Инфразвук, словно лазерные лучи, то выжигал на стенах свои собственные клейма, то сталкивался с отражающими поверхностями — украшениями и бутылками, например. И тогда он продолжал свой путь в пространстве — до тех пор, пока не попадет кому-нибудь в глаза или в кожу. Помутненное сознание уже не различало каких-то особенных ощущений, но почему-то Лэйн чувствовала, что эта звуковая волна сосредоточилась именно на ней: ее тело пылало от отраженных в ее сторону «лазеров». А особенно сильно жгло в тех местах, которых касался Авель: спина, ноги, руки, ключицы.              — Зачем тебе она? — Каин выпустил дым изо рта. — Зачем, блять? Что ты с ней сделал?              — То, чего не сделал ты. — Хищный оскал коснулся его губ. — Оказался рядом.              Лэйн не помнила, в какой момент воздух в радиусе полуметра изменился. Вспышки света пронзали ее зрение, даже несмотря на закрытые веки, но почему-то именно в одну конкретную секунду разноцветные огни стали чуть более щадящими, практически ласкающими ее оболочку глаза.              Движения ее рук были ленивыми, покачивающимися в такт течению этого аквариума — или же все-таки на долю секунды отстающими. Лэйн разлепила веки не сразу: позволила назойливому мятно-арбузному дыму долететь до ее лица. Ее зрачки должны были рефлекторно сузиться, — естественная реакция на яркий свет — однако они только расширились.              Каин отражал движения ее тела, стоя в одном широком шаге от Стивенс. Его лицо не было расслабленным, но и излишне напряженным — тоже: голубые глаза пронзали Лэйн насквозь, обволакивая приятной, почти нежной дымкой. На мгновение музыка притихла, — или это был звон в ее ушах — а затем рассыпалась на крошечные искры вновь.              Каин одновременно и сосредоточился на ее лице, — кукольном, хрустальном — и сканировал всю ее с головы до пят. Непонятно, каким образом, но взор нашел ее слегка спутанные волосы, которые она наконец-то перестала прочесывать руками каждые пятнадцать минут. Алькастер заметил, как неровно дышала Стивенс: она точно ничего не принимала? Хотя на деле она сама этого не замечала — видимо, за весь вечер уже привыкла. Взгляд скользнул чуть ниже, к ее запястьям. Девушка зажимала сигарету меж пальцев, но к губам за последние десять минут ее так ни разу и не поднесла.              Каин не знал, что или кто им управляет. Одно лишь выяснил наверняка: его душа ему больше не принадлежит. И никогда не принадлежала, ведь она была создана для нахождения на одной орбите с этой статуей в черном корсете. Алькастер не влюбился в нее с первого взгляда, но влюблялся изо дня в день — даже когда на ее талии лежали руки его ненавистного брата; даже когда она задевала его за живое; даже когда той девушки, что когда-то похитила его сердце, больше не было. Он продолжал падать и разбиваться, собирать себя по осколкам и разбиваться вновь. И каждый раз, когда он восстанавливался, где-то глубоко внутри он надеялся, что она придет и разобьет его снова. Потому что даже кинжал под ребрами от нее будет ощущаться, как самая настоящая терапия.              Это была высокая любовь.              Каин сделал шаг вперед, рассекая пространство между ними. Движения Лэйн стали чуть менее хаотичными, но все еще слишком истеричными даже в сравнении со всеми невысказанными чувствами, которые переполняли их обоих. Ее взгляд машинально поднялся на Алькастера, — но не тот, в котором прослеживаются попытки защититься или закрыться, а намного спокойнее. Зрачки заполняли глаза почти полностью, оставляя лишь небольшую полоску серых радужек, обрамляющих ее очи серебристым кольцом.              Каин медленно поднял свою руку, демонстрируя свой (или ее?) испаритель с выцарапанной буквой «Л» в левом нижнем углу. Лэйн мазнула глазами по цинковому сплаву так быстро, будто это действие и вовсе было совершено лишь для справки. Будто она считывала его движения раньше, чем он сам.              Ее губы раскрылись — совсем немного, почти инстинктивно. Блеск, что уже давно смешался с алкоголем, засиял практически как свет маяка для кораблей, и Каин поймал себя на том, что разглядывает каждую ее трещинку чересчур долго — слишком долго для человека, который выучил их количество и расположение собственным ртом.              А затем его пальцы приспустились к основанию испарителя, обнажая его верхнюю часть. Его ладонь поползла к ее рту — плавно, давая время отстраниться. Но Лэйн даже не дрогнула: ее жадный взгляд исподлобья продолжал изучать парня, и в этом совместном процессе анализа границ друг друга ее губы обхватили дриптип.              Лэйн вдохнула мятно-арбузный дым алчно, ненасытно, взахлеб, не пытаясь скрыть своего изголодавшегося по этому вкусу вида. Ее щеки втянулись до состояния давления на жевательные зубы, а морозная сладость, кажется, заполнила не только легкие: что кровь, что желудок, что даже ее сердце сейчас остановили все жизнедеятельные процессы, растягивая удовольствие от затяжки.              Неконтролируемый поток движений вокруг них прекратился: остались лишь считанные атомы напряжения, плотного воздуха и электронной сигареты, служащей адаптером их питания. Они не могли касаться друг друга так, как желали этого по-настоящему, однако могли пропускать ток через иные предметы: Лэйн почувствовала, как вольты проходят сквозь ее губы и отдают едва ощутимой дрожью на кончиках пальцев. Впервые за этот вечер музыка, едва различимая на фоне, звучала правильно: сначала органы слуха, затем — сигналы в мозг, и только после этого движения тела, совпадающие с ритмом песни.              Каин аккуратно отстранил электронку от ее губ, уловив, что Лэйн затянулась глубже некуда. Крошечная, едва уловимая капля дыма тут же вылетела из ее рта, пытаясь найти свободу, однако девушка молниеносно закрыла его. Их сердца отбивали гулкий, неравномерный такт: у Стивенс — из-за кончающегося воздуха, у Алькастера — из-за вида ее покрасневших глаз, в уголках которых блеснули слезы от того, насколько долго она не моргала.              Прекрасна.              Секунда. Вторая. Десять.              Задержка дыхания становится невыносимой, ее щеки начинают румяниться от долгой, терпкой, удушающей пытки, к которой она пригвоздила себя сама. Лэйн может различить молекулы на лице Каина, что так и пылают разноцветом от недостатка кислорода; может покачивать бедрами в темпе музыки, истрачивая свою энергию до недопустимого минимума; но сделать этот злосчастный выдох — нет. Мята начинает отдавать нестерпимой горечью, отпечатываясь на ее языке, как что-то дегтярное; арбуз пестрит своей навязчивой кислинкой — однако все в ее теле сейчас сосредоточено на том, чтобы удерживать дым во рту.              Но ничто не вечно.              Лэйн совершила последнее, самое отчаянное движение — взмах руками вверх — и выпустила густое облако изо рта, концентрированное в ее обреченности. Это был прощальный выстрел, символизирующий ее выдержку, уровень преданности и вместе с тем болезненной, почти надрывной мольбы: «Спаси меня». Впервые Лэйн просила о помощи, впервые переступила через себя и свои принципы независимости, — но Каин этого не услышал.              Если до этого ее пульс стучал невпопад, словно у поломанного робота, — то сейчас он разогнался до запредельной скорости. Это контрастировало с мыслями, которые еще десять минут назад метались по ее сознанию со скоростью взрыва, а сейчас в голове наступило затишье — такое звенящее и приятное, что Лэйн и вовсе забыла о настигающих извне проблемах. А они всегда намного ближе, чем кажется.              Рука Авеля легла на ее талию, возвращая Стивенс из приятной, обволакивающей прострации в неминуемую реальность. Колдуэлл прижал ее спину к своей груди, выбивая из девушки звучный хрип.              — Соскучилась, Лэйни? — шепот въелся в ухо.              Веки Каина вмиг сузились, а глаза начали очерчивать это зрелище: Лэйн, глотающая ртом воздух; Авель, подстраивающий ее тело под свои имитации танца.              Она стояла так близко еще мгновение назад… так непозволительно близко, что его пальцы моментально сжали электронную сигарету до острой боли во внутренней стороне костяшек: этот ублюдок видел, насколько мало между ними пространства. Он позволил этому моменту достичь апогея, чтобы горечь от утраты ее бесконтактного прикосновения осела на душе Каина трупами его мнимых надежд.              Но хуже всего было то, что Лэйн не пыталась отстраниться от этого человека. После всего того, что случилось между ними, — и пусть не лжет, что это почувствовал только Каин — она позволила его рукам обнимать себя. Она откинула голову на его плечо, обнажая свою изящную шею. Она допустила то, что его рука поползла выше и легла на ее тяжело вздымающуюся грудную клетку.              И… она позволила ему целовать себя.              Каин не понимал, какой мазохист управляет им: он не мог даже взгляда отвести, что уж говорить о телодвижениях. Парень просто застыл, смотря на то, как его любимая девушка отдается другому прямо у него на глазах. Это было хуже, чем кораблекрушение, — в таком случае твоя детская наивность еще вселяет в тебя надежду, что все закончится хорошо — чувства Алькастера можно было сравнить с замуровыванием в застывшем бетоне, когда каждый вдох сопровождается сломом ребер, а попытка пошевелиться — разрывом кровеносных сосудов один за другим.              А Лэйн… она не чувствовала. Совсем.              Все во Вселенной стремится к балансу: переизбыток ощущений с Каином компенсирует собой отсутствие каких-либо эмоций с Авелем; наполненность легких мятно-арбузным вкусом сменяется полным опустошением дыхательных путей; а дефицит прикосновений с младшим сопровождается чревоугодной телесностью со старшим.              Ее рот впился в рот Авеля, но не в романтическом обещании: «Между мной и твоим братом ничего не было». Лэйн целовала его так жадно и голодно, словно пыталась напитаться каждым кусочком его плоти, словно весь мир остановился для одного только этого прелюбодеяния. И одновременно с тем Стивенс пыталась выместить на Колдуэлле всю ту ярость, что просто не может проявлять с Каином: блондинка кусала, проводила пирсингом по его зубам, меняла траекторию. И представляла на его месте Алькастера.              Но Каин развернулся и ушел прочь, ведь последняя откровенность так и не предстала перед ним. По крайней мере, не сейчас.       

***

             Лэйн не помнила, как именно ноги привели ее к туалету. В какой-то момент прикосновения Авеля стали все более развратными: он начал прижимать ее к себе так, словно страсть между ними действительно не была искусственной.              В области лопаток зарождались новые микроорганизмы, размножающиеся со скоростью мысли. Лэйн чувствовала, как по всему ее телу собирается липкий блестящий пот, сравнимый с пролитым на одежду пивом — неприятный и чем дольше остается, тем отвратительнее ощущения.              Стивенс уже не помнила, где именно Колдуэлл касался ее: тело само подсказывало ответ, плодя беспощадные бактерии.              Шея.              Ключицы.              Грудь.              Губы.              Локти.              Запястья.              Предплечья.              Живот.              Бедра.              Язык.              И в каждом из этих прикосновений Лэйн представляла руки Каина. Будто это он ласкает ее тело своими горячими пальцами; будто это он шепчет ей какие-то унизительные реплики; будто это он… овладел ею. Однако ощущения были те же, что и от курения ментолового вкуса вместо любимого мятно-арбузного: похоже лишь в самом начале.              От ладоней Каина ее кожу никогда не жгло так, как от ладоней Авеля. Пальцы младшего никогда не были столь наглыми, нахальными и развязными, как пальцы старшего. Даже взгляды, с которыми эти двое смотрели на нее, отличаются колоссально: Алькастер восхищался каждым ее вздохом без пошлости; в то время как Колдуэлл смотрел на нее как на пушечное мясо.              И это гадкое, мозолистое ощущение неминуемо расползалось по ее телу, задевая каждое чувствительное место. Оно попадало в уши, заменяя собой серу; оно распространялось по глотке, устраивая свое Царство Микробов в слизистой ее рта; оно губительно расщепляло те участки кожи, до которых ей было не дотянуться: оставалось только терпеть чавканье паразитов сзади.              Колени не переставали безудержно дрожать после выброса адреналина: Лэйн стояла напротив раковины туалета, но свое отражение в зеркале не зрела — только запятнанную девушку. Она не видела, что ее тело буквально трясется от переизбытка эмоций; не замечала, что студенты сзади перешептываются о ней; не слышала громкую музыку, что в туалете становилась подводной. Лишь смотрела на свои ладони в пыльном отблеске напротив. Лишь слышала его едкий шепот у себя над ухом:              — Соскучилась, Лэйни?              Это ультранасилие.              На этот раз Лэйн не боялась испачкаться от прикосновения с дозатором мыла — ее вообще, кажется, перестали волновать такие мелочи. Когда ты видишь под своей кожей сотни ползающих червей, это становится второстепенно: вопрос смерти, а не жизни.              — Блять… — Лэйн шмыгнула носом. — Грязная…              Два нажатия на зеленый диспенсер — ей на руку капает разбавленная желтая жидкость, по консистенции схожая с гидрофильным маслом. Лэйн не внимает очевидной дешевизне средства: в конце концов, сейчас не до этого. Но это не значит, что соприкосновение с пластиком не было душераздирающим: ей все еще было неприятно до скрипа зубов, однако пока рвотные позывы она контролировала.              Правая ладонь Лэйн провела по своему левому предплечью без предварительного обмывания водой. Полезла вверх, достигая локтей, и вниз, вплоть до костяшек. Затем еще раз. И еще.              С каждым последующим ее движения становились все более интенсивными, из-за чего мыло оставляло белую сухую пену на ее коже как доказательство очищения. Но у Стивенс не было чувства, будто ее рука избавляется от грязи: напротив, микробы на ее коже будто глумились, смеялись над ней, размножались и приобретали иммунитет к антибактериальной жидкости.              Лэйн шмыгнула носом вновь, скалясь и проворачивая ладонью вверх: внутренняя сторона предплечья все еще не очищена.              Она нажала на дозатор еще три раза и начала очерчивать на своей коже бесконечные круги, за которыми оставался естественный блеклый след.              — Грязная…              Внутренняя сторона левого предплечья соприкоснулась с правым. Лэйн задвигала руками, создавая такое трение кожи, что в области вен тут же стало горячо, словно от раскаленного металла. Ее дыхание участилось, а в носу защипало, но в голове ютилось лишь одно слово:              — Грязная.              Между лопатками прорезалась неконтролируемая агония из кишащих под кожей паразитов. Лэйн тут же выгнулась в грудном отделе, пальцами впиваясь в потрескавшуюся раковину. Девушка укусила внутреннюю сторону губы до привкуса металла во рту, подавляя громкий вопль. Студенты сзади тут же прыснули от смеха, не стыдясь перекидываться друг с другом фразами, по ощущению, участвующими в конкурсе: «Чья гадость в ее адрес прозвучит отвратнее».              В уголках ее глаз собрались едва заметные в этом приглушенном свете капли слез. Макияж немного растекся: стрелки и тушь скопились комочками под глазами, а тон окислился на углах челюсти.              — Грязная.              Ее ладони, на которых мыло уже прилично подсохло, коснулись собственных ключиц. Лэйн старалась держать спину, как могла, однако мышцы безжалостно предавали ее: плечи тряслись, хотя она не плакала. Пальцы начали описывать неистовые круги на своих костях, и она через силу заставила себя посмотреть в мутное зеркало.              В понедельник в отражении она увидела красивую сдержанную девушку, но не себя. А сейчас… сейчас она наблюдала за истерией, за помешательством, за собственным психозом. И ключевое слово здесь — «собственным», потому что именно так выглядело ее нутро: жалко, беспомощно и неконтролируемо.              А затем ее взгляд упал на собственные губы, что в отражении поблескивали слюной, даже несмотря на пыльное зеркало. В трещинках виднелась кровь, залившая всю область ее и без того раскрасневшихся уст.              Мысль пришла внезапно — также внезапно, как и само существование мысли.              Авель уже внутри нее.              Он в сигаретах, которые она курила перед тем, как вдохнуть мяту-арбуз. Он в микропластике ее сумки, которым она дышит, сама того не осознавая. Он в отпечатках на ее коже, что не смыть обычным мылом — нужна острая бритва, которая сможет содрать верхний ороговевший слой. Он в ее собственной слюне, которую Лэйн глотала на протяжении всего этого вечера. Он в ее пищеводе. Он в ее бронхах. Он в ее поту. Он в ее слезах. Он в ее крови. Он в ее теле.              Он везде.              А затем на ее устах мелькнула усмешка — та самая, которой она так боялась. Та самая, в которой уголки губ подрагивают в смеси психопатии и обычного ехидства. Та самая, в которой зубы поалели от собственной крови — густой, вязкой, соленой. Та самая, которая была вызвана не просто сокращением нервов — это был крик о помощи.              Дальнейшие действия происходили без ее контроля.              Рука потянулась к дозатору мыла. Медленно, с почти гипнотической плавностью, что крайне расходилось с тем, насколько сильно тряслось ее тело. Легкий поток воздуха, с коим она столкнулась во время рассечения пространства, обдул окислившуюся пену на ее предплечьях. Лэйн проигнорировала щипание на коже и вновь нажала на пластик.              Один раз.              Этого должно хватить.              Ее голова сама по себе наклонилась вперед, словно готовая нанести себе увечье раковиной. Но она не собиралась вредить телу таким очевидным образом — можно же… можно же намного интереснее.              Слух предал ее: не было слышно ни задорного смеха студентов сзади, ни открывающейся двери, ни скорых шагов в ее сторону.              Ее тело резко выпрямили и развернули, словно безвольную тряпичную куклу. Звон в барабанной перепонке было сложно чем-то остановить, поэтому Стивенс попыталась сосредоточиться на зрении, — все размыто. Почему все размыто? Она же ничего не принимала.              Кажется, ее тело трясут. Лэйн не в силах поднять глаза на человека, который это делает — взгляд просто зацепился за собственную туфлю, на мысе которой виднелось едва заметное пятнышко. Кажется, это мыло, упавшее с ее рук.              Блондинка уже хотела присесть, дабы очистить обувь от этой неидеальности, как вдруг ее снова встряхнули: на этот раз намного ожесточеннее — так, чтобы правый висок прострелила острая боль.              — Лэ… у… ме?! Со… что ты…!              Зрачки медленно поднялись на Яна.              Зрение сфокусировалось не сразу: для этого потребовалось сделать еще одно шевеление ее тела.              Чтобы понять эмоции Хилла, нужно находиться в сознании хотя бы немного. Но Лэйн была не в себе: она видела его взбешенные глаза и думала, что он хочет причинить ей боль, при этом игнорируя оставшуюся обеспокоенность, выражающуюся в его открытом рте.              — Отвали! — всплеснула руками.              — Что ты, блять, делаешь?! Чем тебя накачали?! — Ян прокричал ей в лицо, не сбавляя тиск пальцев.              Предложения даже спустя несколько секунд донеслись до Лэйн не полностью: она считывала лишь его агрессию.              — Я сказала: отвали! — оттолкнула друга.              Ее грудь тяжело вздымалась, пытаясь поглотить больше воздуха. В глазах плескались ярость, мерзость, негодование — все, кроме благодарности за собственное спасение. Брови Яна нашли внутренние уголки друг друга, а глаза распахнулись в шоке: что вообще, нахуй, происходит?!              — Ты в адеквате вообще?! Это из-за Колдуэлла?! Что он…              — Завались, блять! — Лэйн ткнула указательным пальцем в воздух. — Ты ничего не знаешь! Никто из вас не знает!              Ее крики были истошными, исходящими откуда-то глубже, чем из речевого аппарата — каждое слово было выточено ножами ненависти.              — Что… ты несешь? — Ян понизил голос во внезапном испуге.              Глаза Лэйн метнули молнию в затихших в углу студентов, что теперь не спешили смеяться: просто смотрели на это зрелище, не сводя глаз. Кто-то из них достал телефон, неумело его скрывая под натиском ее взгляда.              И вот ей снова шестнадцать, она устраивает публичное выступление для Авеля Колдуэлла, пока он улыбается и снимает ее на камеру.              Нервная улыбка снова расползлась на ее лице, обнажая ряд порозовевших зубов, и Лэйн перевела взгляд обратно на штампованного Яна. Она не хотела смеяться, не хотела давать этой защитной реакции свободу, однако ее плечи затряслись в лихом, практически своевольном ритме, и хохот вылетел из ее уст.              — А ты знаешь… — смешок. — А я люблю его.              Ложь.              Ян сделал шаг в ее сторону.              — Лэйн, я прошу тебя…              — Он мой мужчина! — крик был настолько пронзительным, что Стивенс едва ли не поперхнулась. — И я люблю его, как никто другой!              Ян в неверии замотал головой, словно каждое ее слово сейчас вовсе не имело веса — словно она действительно… обезумела. Ухмылка сошла с ее лица, и капли слез заблестели с новой силой.              — Да! Молчи! Молчи, потому что большего я тебе не позволю! — вновь рассекла пальцем воздух. — Что?! Ты думаешь, я не вижу, как вы все на меня смотрите?!              Лэйн вновь посмеялась, но уже без соответствующей улыбки — саркастично и гневно.              — Но мне плевать! Ясно?! Мне плевать! На тебя!              Ткнула ему в грудь.              — На них!              Указала на стушевавшуюся толпу студентов в углу помещения.              — На Каина!              Всплеснула руками.              — Потому что моя любовь к нему безгранична! Потому что я знаю его уже два года, и все эти два года я искала его в других! Потому что если я умру прямо здесь и сейчас, то моим последним желанием станет его кольцо на безымянном пальце!              Она подняла правую руку в воздух в доказательство своим словам.              — И мне нахуй не сдались друзья, которые смотрят на меня с осуждением только из-за того, что я нашла любовь всей своей жизни!              — Ты прекрасно знаешь, почему мы на тебя так смотрим! — возразил Ян. — Колдуэлл — ужасный человек, Лэйн! Черт с Каином, мы переживаем о тебе! Ты сходишь с ума!              Лэйн снова рассмеялась, — громко, откидывая голову назад, с ироническими аплодисментами — так, что сережка в ее рту мелькнула металлическим бликом.              — Да! И я готова сойти с ума с ним! — она постучала указательным пальцем по своему правому виску, словно вдалбливая в себя эти слова. — Даже если он пробьет мне череп — я не перестану любить его! Ясно?!              Ян раскрыл рот, но слов просто не находилось: его безмолвие говорило сейчас намного громче. Он вновь замотал головой, пытаясь сбросить весь увиденный им ужас, но эта картина так и норовила догнать его: Лэйн с красными от собственной крови зубами, смеющаяся в ритм музыки на фоне.              — Я спросила: тебе ясно?! — по левой щеке скатилась бисеринка слезы.              Ян не ответил. Просто кивнул — медленно, не веря собственным действиям.              — Вот и славно, — произнесла намного тише, шмыгая носом.              Стук ее каблуков о плитку стал практически оглушающим: Лэйн обогнула Яна, не оборачиваясь, и покинула туалет. В воздухе так и остались ее слова про любовь, про кольцо на пальце, про пробитый череп — и чем дольше Хилл прогонял это в своей голове, тем больше терял границы реальности.              Его голова повернулась вправо — туда, где находилась небольшая кучка людей.              — Закончилось представление. — Произнес сухо.              Он развернулся к двери, но на выходе остановился, словно забыл что-то важное.              — Если это появится в сети — будете разбираться со мной. Понятно?              Студенты переглянулись, взвешивая все «за» и «против» возражений широкоплечему баскетболисту под два метра ростом. Ян, не услышав ответа на свой вопрос, повернулся к ним и продублировал:              — Вам понятно?!              Толпа тут же закивала, словно послушные болванчики — Хилл проскользил взглядом по каждому из них и сделал вид, что поверил.              Дверь открылась с глухим щелчком, впускающим в вакуумное пространство басистую музыку из зала. А затем закрылась, отрезая эту зону от остального мира вновь — точно также, как отрезала свои слова Лэйн.              Эта ночь стала бесконечной.       

***

             Суббота встретила каждого из компании каким-то странным, безликим опустошением, словно истерика Лэйн коснулась каждого из них. Головная боль, неприятный запах изо рта, сухие глаза и нестерпимое желание забыть все, произошедшее вчера — их объединяли одни и те же чувства, но по разным причинам.              Лэйн так и не покинула свою комнату за весь день — даже нужда сходить в туалет не могла заставить ее выйти за «безопасную» территорию и столкнуться с окружающим миром. Раньше понятие «окружающий мир» для нее было вся территория вне университета, однако теперь пространство сузилось до одной единственной спальни.              Ее платье давило на ребра, приколачивая кости друг к другу — Стивенс не сняла его. Снять — это посмотреть в зеркало. Посмотреть в зеркало — это увидеть соленые разводы мыла на своих руках и грудной клетке. Увидеть разводы — вновь напомнить себе о всей той грязи, которую она вчера не только не недосмыла, но еще и плескалась ею в близких.              Она силой заставляла себя не думать о Каине — считала, что недостойна. Считала, что тот поцелуй с Авелем внес слишком много… слишком много для тех, чьи отношения можно было бы наладить. Ведь на самом деле Колдуэлл ни к чему ее не принуждал — она сама полезла за этим жалким слюнообменом. Она сама хотела этого.              И пусть Лэйн также понимала, что, если бы она этого не сделала, ситуация не стала бы проще, — она все равно чувствовала вину. Да и слово «вина» тут не подходит — слишком простое. Это неумолимая, беспощадная надежда, что когда-нибудь она сможет простить себя.              Но она не простит.              Ведь, даже несмотря на то, что физической изменой это больше не являлось, эмоциональные измены еще никто не отменял. Какая-то часть ее души не угасала до конца: вот-вот Каин сожмет руку в кулак и ударит брата в челюсть. Вот-вот он сорвется, прижмет их обоих к стене и потребует объяснений. Вот-вот этот порочный круг закончится, и она снова станет счастлива.              Но то, что Каин ушел, не проронив при этом ни слова, — совсем не вписывающийся ход в ее предписанном сценарии. И это душило сильнее всего: кажется, она действительно… сломала что-то в нем.              Лэйн покачивалась, сидя на своей кровати и обхватив себя за колени. Ее взгляд сверлил то стол, то электронную сигарету с царапиной «К» на прикроватной тумбе, то ручку двери, что периодически подергивалась с той стороны.              Ян. Господи, что она ему наговорила?              — Но мне плевать! Ясно?! Мне плевать! На тебя!       — И мне нахуй не сдались друзья, которые смотрят на меня с осуждением только из-за того, что я нашла любовь всей своей жизни!       — Даже если он пробьет мне череп — я не перестану любить его! Ясно?!              А ведь это лишь малая часть. Ведь низ айсберга — ее эмоции, когда она говорила это. Лэйн не просто симулировала любовь к Авелю, она пыталась убедить себя в этом, словно проговаривая аффирмации перед зеркалом. Жаль, что ее «зеркалом» стал именно Ян.              Суббота завершилась ее походом в душ ближе к трем часам ночи, однако ни одна струя — даже самая горячая — не очистила мусор с ее тела. Потому что очищать нужно не наружность, а нутро — а на это она была не способна.       

***

             Яна разбудило не солнце и даже не врывающийся в общежитие Пилеон, — который, вроде как, уходил с Каином «по делам» вчерашним вечером.              Воскресенье. Пять утра. Звонок от Лэйн.              Ян не сразу понял, что происходит: на экране отобразилось селфи Стивенс с высунутым языком и с забавно обрезанным сбоку Каином. Надоедливая вибрация вытащила его из оков сна, и он на секунду забыл, что его будильник звучит совсем иначе.              Однако спустя еще три приставучих отрывистых звука, он все же вымученно разлепил веки, сталкиваясь с фото Лэйн вновь. Отрезвление наступило настолько быстро, насколько проносится ветер: зрачки Яна тут же сузились, а рука потянулась к телефону. Он едва ли не выронил девайс из рук — настолько спешными были его движения.       Палец не перепутал кнопки сброса и принятия звонка по какому-то интуитивному чутью: Ян, копошась, приложил телефон к уху и прислушался к звукам по ту сторону экрана.              Лэйн не спешила говорить: первые десять секунд она просто молчала в трубку, улавливая поток собственных мыслей. Занятно: все это время обдумывала, что сказать, а теперь все слова из головы вылетели.              — Ян… — хриплый голос был созвучен с помехами.              — Ты в порядке?              Ян задал вопрос по наитию, чувствуя, как внутри него растет тревога. Тревога, что не имела ничего общего с обидами и горечью от всех преждесказанных фраз; что просто… была всегда, и вне зависимости от ссор и разрух, она останется, как фактор их близости.              Он услышал, как тяжело сглотнула подруга. Стало ясно: она не просто «прочищает горло», она готовится сказать что-то очень важное. Казалось, Ян даже различает стук металла пирсинга о ее зубы.              — Прости меня.              Тугой ком, завязанный у Лэйн в солнечном сплетении, разделился надвое. Одна часть безвозвратно передалась Яну, и вот Стивенс уже слышит тяжелый вздох по ту сторону звонка. Но не осуждающий, а скорее вымученный, готовый отрезать неизбежную правду: он никогда по-настоящему на нее не злился.              — Я жду тебя. И паста.              Ян этого не видел, но в глазах Лэйн вспыхнули искорки, причем самые неподдельные. Несмотря на то, что уголки ее губ почти не дрогнули, этот взгляд нельзя было спутать ни с чем: чуть распахнутый со слегка опущенными бровями. Взгляд, у которого не было названия — только немое: «Я рада, что ты есть».              Лэйн стояла на пороге мужского общежития уже спустя пятнадцать минут. Едва опухший вид глаз, небольшая растрепанность волос, что все еще были идеально прямыми, но при этом в некоторых местах спутывались. Растянутая черная футболка и серые спортивки на несколько размеров больше — все в ее внешнем виде кричало об отсутствии той показушности, которую она проявляла всю последнюю неделю.              Стивенс аккуратно разулась и поставила белые тапочки туда, где все время оставляла обувь раньше — чуть сбоку от зеркала. Кроссовок Каина она не заметила.              — Он же не…              — Нет, — Ян перебил ее. — Они с Пилеоном вчера вечером ушли.              Лэйн кивнула, выпрямляясь. Ее глаза забегали по полу, и она неловко подкрутила пальцы на ногах, обводя верхнее небо рта сережкой.              И в этот момент в Яне что-то щелкнуло.              Перед ним стояла не ледяная мисс Стивенс, что вернулась с элитной стажировки с новым парнем; не психопатка-истеричка, смеющаяся с окровавленными зубами. Перед ним стояла Лэйн, беззащитная и гложимая чувством вины.              Он раскрыл руки, — ровно так же, как и в понедельник — но теперь сделал шаг сам: обнял ее за плечи, упирая свой подбородок ей в макушку.              — Прости… — вибрация от ее сдавленного голоса разнеслась по его толстовке. — Все очень-очень сложно… Я… я не могу…              — Я знаю, — он погладил ее по спине. — Тихо, не торопись.              Но Лэйн уже не ручалась за свой поток слов и мыслей: она все говорила, говорила и снова говорила — причем какую-то бессмыслицу. И тогда Ян лишь кивал ей, несмотря на то, что он так ничего и не понял.              — Просто… я не хочу, но… мне ведь было шестнадцать. И я… я так боюсь… и потерять тебя для меня… я уже потеряла его, мне так страшно. Я люблю его… я ведь действительно люблю его…              Сердце Яна почувствовало укол тоски за лучшего друга, но он все равно продолжал слушать, думая, что речь идет об Авеле.              Но последнее предложение было о Каине.              Лэйн не плакала, нет: слез, как оказалось, просто больше не было. Ни рвотных позывов, что преследовали ее с детства, ни даже попытки ухватиться за одежду Яна — она просто продолжала выливать на него все то, что отвергала. И что принимала. Вообще все.              — И, Ян, я так сожалею…              — Хватит, Лэйн. Я не злюсь, — погладил ее по волосам.              — Ты не злишься, но ты расстроен. Я же вижу, — пробурчала ему в грудь.              Ян лукаво улыбнулся и ответил:              — Как ты видишь, если ревешь мне в толстовку?              Лэйн нахмурилась, тут же отодвигаясь от друга. Так, если он хочет драки — пусть просто принесет ей нож.              — Я не реву. Это ты ревешь. Рева-корова. — Высунула кончик языка, обнажая блеск пирсинга.              Ян театрально прижал руку к сердцу, выстраивая оскорбленное лицо:              — Как ты смеешь!              Лэйн цокнула языком, демонстративно закатывая глаза. Пихнула Яна плечом, проходя вглубь общежития:              — Хватит говорить, как Драко Малфой, — окинула его брезгливым взглядом. — И где моя паста? Я голодная, вообще-то.              Ян вымученно выдохнул, упирая руки по бокам. Он уже начинает скучать по холодной льдине Лэйн, из которой и слова лишнего не выбьешь.              — Я только поставил макароны вариться.              Постепенно тишина в квартире сменилась звонким, почти стеклянным смехом Лэйн — казалось, она улыбалась так много, что лицевые мышцы заныли от непривычного напряжения. Кетчуп падал ей на штаны, оставался на кончиках волос и на щеках, но сейчас это все было неважно: эта паста — самое вкусное, что она ела за последние три месяца.              Ян не переставал подливать масла в огонь, накидывая все более абсурдные шутки, из-за которых паста то и делала, что неаккуратно цеплялась за пирсинг Лэйн.              — Да убери! — крикнула она, когда Хилл принялся снова показывать ей их локальную шутку.              — «Спроси у Анхеи, она знает», — процитировал он с серьезным видом. — Блять, как можно было до этого додуматься?              Лэйн прыснула, откидываясь назад и хлопая в ладони в искреннем восторге.              — Хва… хватит! Я сейчас…              Хилл перелистнул фото в альбоме «Анхея знает», где Синклер стоит в супермаркете и выбирает зелень. На заднем плане Пилеон ездит прямо в тележке с таким довольным видом, будто это самое веселое развлечение — пытаться выбесить Хею.              Сверху и снизу были подписи:              «Сколько травы ты выкурил?       Спроси у Анхеи, она знает».              Вообще-то, у этой шутки не такая уж и большая предыстория: несколько месяцев назад Лэйн, проснувшись у Каина в постели, вышла к Яну и Пилеону на кухню. Она задала какой-то бытовой вопрос вроде: «Где мои хлопья?», и тогда Торн на автомате ответил: «Спроси у Анхеи, она знает».              — Блять, Ян, я не могу… — Лэйн сложила руки на свой содрогающийся живот. — У меня болит пресс…              Из-за смеха Лэйн произнесла «пресс» через «э», что моментально спровоцировало новую волну смеха.              Ян подался вперед, ладонью стуча прямо по столу — да так, что аж тарелки подпрыгнули. И тогда Лэйн все же не выдержала: она резко отодвинулась на стуле и, перекинув ноги, выбежала в сторону туалета.              — Я сейчас! — крикнула, не оборачиваясь. — Только попробуй сожрать мою пасту!              — Да куда тебе там! — рассмеялся еще громче. — У тебя же пресс болит, — намеренно заменил букву «е» на «э».              Лэйн покидала санузел с почти благоговейной улыбкой, вызванной опустошением мочевого пузыря. Ее уголки глаз блестели от слез, — впервые за долгое время именно смеха — она шла на кухню с поступью пингвина, изредка цепляясь за детали интерьера.              И тут ее взгляд невольно зацепился за комнату Каина — когда Стивенс проходила мимо нее в прошлые разы, она намеренно отводила глаза. Но конкретно сейчас помещение выглядело иначе, будто освещение в нем стало… другим.              Приоткрытая дверь позволяла видеть не так много, как ей хотелось бы. Однако все еще достаточно, чтобы бесшумно распахнуть ее и заглянуть внутрь.              Она не планировала заходить, даже смотреть дольше трех секунд не хотела, — однако как только древесный запах окутал ее, нога сама сделала шаг вперед.              Здесь почти ничего не изменилось: те же простыни, тот же компьютер, те же стены и потолок. Тот же холодный пол, с которого он нежно поднимал ее за несколько недель до Хэллоуина. Те же окна, из которых он снимал ее в первый день знакомства. Та же кровать, на которой, пожалуй, было высказано и сотворено слишком много откровений.              Стивенс кинула взгляд на стеллаж: за стопкой книг виднелась буддийская обезьяна: «Не говорю о зле». Девушка хмыкнула, вспоминая, как родство Каина и Авеля вскрылось — и причиной этому стала эта статуэтка в том числе.              Глаза Лэйн вновь обратились ко столу, на котором… о, черт. На поверхности лежала ее любимая книга, которую она не могла найти с декабря — «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий». Стивенс ведь действительно думала, что потеряла ее: купила в Штатах новую, но так ни разу и не открыла. Все-таки, перечитывать отмеченные когда-то цитаты намного интереснее.              Лэйн подошла к столу впритык, пронзая обложку излишне чувствующим взглядом. Неужели Каин действительно… хранил ее? Хотя «хранил» — неверное слово: Стивенс была уверена, что, когда она уезжала, эта обложка была менее потрепанной. Ее руки потянулись к страницам, но распахнуть и проверить ее внутренний мир так и не решились. Как будто за все месяцы пребывания здесь, эта книга перестала быть ее. Словно теперь это собственность Каина, и трогать ее было бы лицемерием.              Но тем не менее, она так или иначе коснулась «его собственности» — просто не так, как изначально об этом думала.              Взгляд сам по себе мазнул по оставшейся части стола: какие-то скомканные бумажки валялись на дереве, создавая то самое ощущение «контролируемого» хаоса в пространстве. Такого его.              Лэйн плавно наклонила голову вбок, ведя кончиками своих ногтей по поверхности — в комнате тут же послышался приятный шорох. Она водила пальцами методично, словно пытаясь нарисовать какие-то ноты на столе, но на самом деле это было лишь попыткой заглушить интерес.              Но с другой стороны, — если она все-таки посмотрит, что там такого? Может, это просто черновики какие-нибудь. Или он туда семечки плевал, пока в комп рубился. Или просто ненужные распечатки.              Лэйн хотелось… хотелось быть с ним. Не просто танцевать на глазах у сотни людей, не просто «любить» его брата, а именно быть с ним. И пусть она сделает себе намного больнее, если сблизится вновь, — что ж, она и без того причинила ему много боли. Пришла пора возвращать долги.              Пальцы смяли потрепанный временем листок. Лэйн тут же представила, как его сжимал Каин — с таким же надрывом, наверное. Или она вновь раздувает из мухи слона, и это просто какой-нибудь черновик.              Спойлер: это не просто какой-нибудь черновик.              Лэйн медленно — настолько медленно, насколько позволяли ее подрагивающие фаланги — начала разглаживать листок. Ее глаза уловили, что очень много в нем было перечеркнуто и переписано, из-за чего где-то растеклись чернилы. Но это не помешало ей расправить бумагу окончательно и впиться взглядом в черные буквы, написанные его почерком.              Любить тебя стало ошибкой       И я совру, если скажу: «жалею»       Ведь помню я твою улыбку       И расскажу я, как умею              Что это? Это он писал? Кому?              Лэйн. Зову тебя я, просыпаясь       Но нет тебя: исчезла, мне не доставаясь       Пусть будет так. Я сделал, все что мог              Ага, спасибо за ответ.              Стоп. Подождите.              Это он ей написал? Лэйн Стивенс? Своей девушке? Точнее… бывшей девушке.              Разительный диссонанс пронзил ее голову — ладони, вспотевшие от переизбытка чувств, сжали лист. Лэйн опомнилась, только когда дочитала последнюю строчку. Она тут же судорожно вдохнула, пытаясь наладить сбившийся пульс.              Ты в одно целое слейся со мной       Ты в одно целое слейся со мной       Ты в одно целое слейся со мной       Ты в одно целое слейся со мной       Ты в одно целое слейся со мной       Ты в одно целое слейся со мной              Руки осторожно отложили исчерканный лист, словно любое неосторожное касание — и она разрушит этот текст так же, как и его чувства. Как если бы их чувства вообще способно что-то разрушить.              Из-за неконтролируемой рези в правом виске она перестала чувствовать окружающий мир: просто продолжала разглаживать скомканные листы один за другим, вчитываясь в каждую строчку. Стоило глазам вцепиться в последнюю, — будто пытаясь убедить себя в ее подлинности — сзади раздался низкий голос:              — Что ты тут делаешь?              Лэйн вздрогнула всем телом, подпрыгнув чуть ли не до потолка. Она вжала голову в плечи и обернулась к Каину, распахнув глаза в таком испуге, что ему внезапно стало не по себе.              Он оттолкнулся от дверного косяка, и сделал всего один шаг в ее сторону — ни больше, ни меньше. Руки Каина опустились вниз, и кожанка тут же создала звук трения. Лэйн все еще не могла пошевелиться — лишь вслушивалась в этот скрип, пытаясь отличить его от завывания в голове.              — Положи на место. — Голос прозвучал скорее вымученно, чем злобно.              Стивенс не шелохнулась.              — Положи на место, Лэйн. Если тебе недостаточно уйти к моему брату, чтобы разбить, то просто уходи. Ян на кухне.              «К моему брату» отдалось в ней резкой, почти судорожной вибрацией. Она неспешно отложила лист на стол, не сводя глаз с Каина — тот так и не сократил дистанцию между ними. Но с другой стороны… он ведь и шага назад не сделал, так?              Блять. Да что, нахуй, за бред? Он посвятил тебе три стихотворения, Лэйн. Ты стала его девушкой, его верой, его музой. Но ты взяла и ушла к его родственнику, потому что струсила, что Каин бросит тебя, когда узнает всю правду. Однако даже тогда он продолжал тебя любить, а вот сейчас… сейчас это походило на болезненное воспоминание. И после такой — не побоюсь этого слова — измены он уж точно тебе не поверит.              — Прости, — прошептала с той же интонацией, что и в кабинете Авеля два месяца назад.              И она ушла. Стивенс окинула его творения последним, прощальным взглядом и покинула мужское общежитие, бросив Яну и Пилеону какую-то нелепую отмазку вроде «живот прихватило».              Лэйн не знала, что Каин уже в курсе о шантаже Авеля.