Часть 27

      Суббота.              Серебристый корпус нагрелся от того, насколько долго Каин прокручивал его пальцами. Моментами испаритель задерживался между средним и безымянным на секунду дольше, чем при вращении карандаша — в силу своей тяжести. Или, может быть, Алькастер просто боялся выронить эту несчастную электронку, в которой воспоминаний больше жижи? Черт его знает. Алькастер не понимал, что именно он пытался доказать себе или кому бы то ни было, когда стоял в кромешном одиночестве, опершись на капот своей машины. Вечеринка не собиралась сворачиваться до тех пор, пока последняя «ночная бабочка» не взмахнет крылышками и не упорхнет с каким-нибудь кузнечиком «собирать нектар» — что, судя по всему, будет не скоро. В любом случае, на данный момент показательный побег — перспектива намного лучше, чем притворство.              Звезды в Лондоне никогда не отличались чрезмерной яркостью: обильное количество выхлопных газов просто не позволяло лицезреть прекрасное. Лишь самые отчаянные и упрямые проглядывали сквозь загрязнения — и даже несмотря на это, видно созвездия было лишь едва.              Но Каин смотрел. Он впитывал каждую точку на этой координатной плоскости, — хотя и не плоскость это вовсе — что обрамляла Земной шар, словно зимний снег, укрывающий растения от мороза.              Почему звезды кажутся чем-то далеким, необузданным и непостижимым, в то время как Солнце — что-то обыденное и заштампованное? Почему мы укрываемся от лучей небесного Аполлона, но при этом жаждем хотя бы раз увидеть ночных сверчков также, как на отредактированных фотографиях NASA? Ведь Солнце — это тоже звезда, вот только периодически она начинает греть слишком сильно, обжигая кожу. Ты щуришься, укрываешься в теньке — однако в самые темные моменты жизни вспоминаешь, как звучен был твой смех, когда естественный витамин «Д» поступал в твой организм.              И ведь, казалось бы: в чем проблема любить одинаково и звезды, и Солнце? Они не конкурируют между собой, они все — небесные сестры, объединенные желанием освещать планеты. Проблема, скорее, в людях: им по сути своей все время кажется, что у других «лучше»: что чужие светила не мучительны своей жарой; что, наверное, другим не нужно наносить так много солнцезащитного крема. Однако на деле все огни, мелькающие в синеве ночи, — лишь проекция наших надежд на то, что где-то там действительно есть жизнь. Звезды настолько белоснежные, что моментами их цвет переливается в мерцающий голубой, — словно вода на пляже Ваадху. И пусть это выглядит невероятно красиво, ты никогда не узнаешь: эта звезда все еще существует? Мы видим лишь экстернализацию окружающей Вселенной, причем десятки миллионов лет назад (если не миллиардов) — таковы законы физики. И пока ты здесь и сейчас представляешь, как хорошо было бы продлить ночное время еще на несколько часов — Солнце, которое ты обвинял в неровном загаре, ежегодно отдаляется от Земли на пятнадцать сантиметров.              Но если небо, обрамляющее Землю, — снег, укрывающий растения, — то рано или поздно эта высь растворится. Наступит весна, и постепенно оттепель оставит на траве лишь грязные сугробы, которые впоследствии придется добивать лопатами. Но ведь снег по своей природе не может просто исчезнуть — он растворяется в почве и в воздухе. Получается тогда, что однажды это произойдет и с Землей? Космос разъест атмосферу и поглотит все живое на планете: мусор начнет неизбежно падать и возгораться, кремируя трупы утраченных людских вер; ледяной вакуум окутает мир, заполняя (или опустошая?) легкие каждого человека; а затем Солнце просто испепелит Землю дотла, словно человечества как такового вовсе и не существовало.              А может быть, конец света уже произошел — в тот самый момент, когда Лэйн с терзанием накрыла рот Авеля своим.              Каин устало выдохнул, опуская подбородок на грудь, и прокрутил испаритель в последний раз. На дриптипе все еще виднелись едва заметные отпечатки губ Стивенс, что на черном акриле не выделялись каким-то особенным оттенком, но вот если оставить такой же след на коже — увидишь проблескивающую маливизну. Наверное, именно это стало причиной того, что Алькастер не спешил затягиваться, хотя вкус ее уст ощутить хотелось неумолимо. Проблема в другом: каждый раз, когда он подносил испаритель для вдоха, он вспоминал не только жадную затяжку Лэйн, но еще и момент после — момент, когда она растоптала остатки гордости Каина окончательно.              Зачем она так с ним? Неужели в ней все еще говорит обида из-за этой паузы? Неужели все эти месяцы она подпитывалась ядом, чтобы затем им плескать? И почему, блять, так много несостыковок?              Она сказала, что не танцует. А затем, словно под чьим-то давлением, опомнилась и пошла на танцпол, как ни в чем ни бывало. Она зажимала пальцами сигарету Авеля, но стоило Каину поднести испаритель к ее рту — тут же затянулась, как если бы ментол ей поистине опротивел. Она сканировала взглядом каждую деталь внешности Алькастера, — будто хищник, анализирующий, что и как сделает со своей жертвой. А затем она зарылась в волосах Колдуэлла, притягивая его ближе для поцелуя. Поцелуя, в котором девушка не просто поддавалась: Лэйн действительно доминировала и подстраивала его язык под свой ритм.              Что, блять, с ней творится? Это выглядит, как плохо отрепетированное шоу, в котором у актеров периодически мелькает «собственное видение» персонажей. Ее мерзкое «любимый» по отношению к Авелю — то же самое, что и «душенька» от взрослых по отношению к детям: ты произносишь это не столько из-за того, что действительно считаешь это вечно орущее исчадие ада «душенькой» — ты делаешь это из вежливости, чтобы любая нотация после воспринималась ребенком не в штыки.              Каин поднял голову, глазами вновь натыкаясь на россыпь созвездий. Потер проколотую мочку левой рукой, стимулируя кровообращение. Это не было чем-то автоматическим, как шевеление пирсинга Лэйн — он и вспоминал о серьге, только когда кто-то сосредотачивал на ней свой взгляд. Наверное, это лишь сомнительная попытка вернуть себе понимание, что он материален, как и мир вокруг него: что он умеет чувствовать не только внутри, но и снаружи.              Алькастер выдохнул с протяжным, измученным стоном, и его руки безвольно опали на бедра. Напряжение в ладонях исчезло практически полностью: только правая все еще держала испаритель, как если бы уронить его означало потерять ветвь раздумий. Хотя не то, что бы он любил думать — просто с Лэйн иначе было невозможно. Он все время копался в себе, он тратил колоссальную энергию на попытки разгадать эту девушку, в его висках затягивались тугие узлы из-за постоянного мыслительного процесса. И он все равно продолжал выбирать ее, ведь мгновения счастья с ней были сопоставимы с эмоциями после решения сложного уравнения — да еще и ответ получился одним целым числом. Разница между ними небольшая, но ощутимая: экстаз от решенной задачи длится не дольше полутора минут, в то время как осознание, что ты когда-то был поистине окрылен чувствами к ней — вечность.              — Соскучилась, Лэйни?              Каин поморщился, вспоминая слова Авеля. Не скачать, что Алькастер смог их расслышать — скорее, понял по движению губ брата. И это было так, блять, мерзко: то, что младшему пришлось еще несколько минут думать об этой реплике, дабы понять, что именно произнес старший. Каин сжал зубы до белого шума в ушах и процедил вслух:              — Фу, блять.              Его голос, хриплый после протяженного молчания, слился с музыкой, доносившейся сзади. Он стиснул испаритель до белых следов под ногтями, что обычно предвещает остервенелую затяжку, — однако тут же остановил себя: вспомнил горький дым, испускаемый Лэйн накануне.              Как? Как, нахуй, можно? Как можно сначала курить с рук одного, да еще и не просто взатяг — так, что стужа мяты обжигает кончики твоих ступней, а сладость летнего арбуза смешивается с твоим естественным запахом — и после этого позволять кому-то другому пробовать осадок этого вкуса со стыка своих губ и слизистой рта? Ты, блять, прикалываешься? Тебе действительно нравится этот тяжелый парфюм, коим источает одежда Колдуэлла? Тебе действительно импонируют его жадные взгляды на других девушек при тебе же? Тебе действительно не претит это гадкое «Лэйни» с его уст?              И в момент, когда неосознанно сжатый кулак Каина уже почти встретился с капотом машины, рядом с ним, словно из ниоткуда, возник Ян. И это «ниоткуда» сложилось даже не из-за эффекта неожиданности — просто именно побледневшее лицо друга выдало в нем лицезрение этого самого «ничто», не подвластное фантазии человека в силу его природы.              Бедра Хилла натолкнулись на место по правую сторону от Каина. Тот повернул голову в сторону друга: в глазах читались и шок, и горечь, и даже это ненавистное: «Не знаю, как тебе это сказать», после которого ты по наитию ответишь: «Скажи прямо», но вот только это «прямо» будет ничуть не мягче, чем так называемое «косвенно». Алькастер сощурился, опуская взгляд вниз: Ян уже доставал пачку сигарет из переднего кармана джинсов.              — Свежим воздухом захотел подышать? — Каин отвернулся.              — Это пиздец, — выдохнул Ян. — Беспросветный, нахуй.              Яну не требовалось смотреть на свои руки, чтобы нащупать два свертка в картонной упаковке — больше просто не осталось. Оба парня смотрели вперед, но видел каждый из них свое: Алькастер — поцелуй Лэйн и Авеля, Хилл — ее обезумевший вид. Ян одним скользящим движением вытащил сигареты из пачки и, зажав их указательным и средним пальцами, протянул Каину.              Алькастер бросил беглый взгляд в сторону. Заметив два свертка, любезно предоставленных другом на эту ночь, переместил испаритель в левую руку и пальцами правой вытащил одну сигарету для себя. Ян тут же машинально притянул левую ладонь к телу и правой сжал картонную пачку, из-за чего в шум и без того громкой ночи прибавилось еще и скрипение глянца.              Туго разговор идет, однако.              Алькастер прокрутил подругу по страданиям и, пока друг рылся по карманам в поисках зажигалки, протянул:              — Ты знаешь, — прочистил горло, словно такие серьезные разговоры не соответствовали их «типичной мужской дружбе». — Я думаю, «беспросветный пиздец» начался задолго до сегодня.       — Да где она, блять… — хлопнул себя по бедрам, вскидывая брови.              Последовавшая усмешка Яна вышла горькой, наполненной сотнями скрытых смыслов:              — Нет, братан. Именно сегодня.              Брови Каина опустились, и он повернулся к другу:              — Ты о чем? Она что-то сказала?              Ян выдохнул через рот, мотая головой в мнимом отрицании.              — Чего она только не сказала. — Вывернул передние карманы и обернулся к Каину. — Бля, у меня две новости. Одна пиздецовая, другая еще пиздецовее. С какой начать?              Да куда уж хуже, ей-богу.              Каин устало вздохнул, отталкиваясь от капота машины, и запихнул электронку с царапиной «Л» в задний карман. Прошел к пассажирскому сиденью и открыл дверь — почти небрежно, будто весь этот металлолом, на который он зарабатывал не очень законными способами — лишь назойливое напоминание о его жизни «до». Несложно догадаться, до кого именно.              Порыскав в бардачке несколько секунд, он все же нашел металлический сплав почти опустевшей зажигалки — той самой, с крестом. Но это не из-за того, что он приноровился к традиционным сигаретам — просто любил клацать крышкой, словно этот огонь мог затмить тот, что искрит внутри.              Несколько шагов — и он снова откинулся назад, опершись на капот, и протянул зажигалку Яну, не поворачиваясь:              — Надеюсь, самая пиздецовая новость исчерпана сама собой.              Ян лишь хмыкнул, засовывая смятую пачку обратно в карман. Он ловко перехватил зажигалку и, вставив сигарету в рот, распахнул металлическую крышку:              — Если бы, — пробубнил едва ли внятно. — Просто теперь пересилить ее будет чуть легче.              Ему потребовалось повторить движение большого пальца еще три раза, прежде чем перед глазами все же блеснул огонек пламени, что даже во мраке выглядел совсем крошечным и беспомощным: подуешь на него — растворится, не оставив после себя и запаха гари. Хилл поднес язычок огня к сигарете и задержал на несколько секунд, подпаляя бумагу.              Затяжка впервые вышла неприятной: кислинка вишни отдавала чем-то протухшим. Но Ян все равно вдохнул чуть глубже, — его брови мучительно опустились к переносице, и основания изогнулись в резком, почти остром надломе, едва приподнимаясь. Хилл вернул другу зажигалку, а затем выдохнул дым в сторону, словно пытаясь занять себя хотя чем-то, кроме напряженного молчания.              Щелчок. Каину, в отличие от Яна, не потребовалось ни одной лишней попытки, чтобы пламя мелькнуло перед его глазами — может, зажигалка выражала преданность хозяину таким образом; а может, ее просто «подготовил» Хилл. Во всяком случае, уже через десять секунд после выполнения своей прямой функции, металлический сплав полетел к цинковому: теперь два этих «всадника рака легких» ютились в заднем кармане Алькастера — ненужные и забытые.              Каин не уловил «протухшего» вкуса, который почувствовал Ян — да и все его сенсорные сейчас, кажется, дали сбой.              — Мы на первом свидании? Ты будешь говорить, или мне правду выбивать? — выдохнул дым.              Ян усмехнулся, запрокидывая голову вверх. Небо, словно кухонная вытяжка, тут же поглотило пар.              — А ты бьешь девушек на первом свидании? Или… не девушек? — поддел друга плечом.              Еще год назад Каин ухмыльнулся бы и ответил: «Скорее после первого свидания», но сейчас ни одна мышца на его лице не дрогнула. Взгляд просканировал уносившуюся в стратосферу дымку, и он отчеканил:              — Я серьезно, Ян. Что она сказала?              В воздухе уже витал запах вишни, но вместе с тем в нем появилось что-то настолько неуловимое, о чем ты вспоминаешь морозным зимним утром или поздней дождливой осенью. Это тот самый озон, что отпечатывается в дыхательных путях особенно ностальгическим ароматом. Который не воссоздать даже миллионами химических добавок; который обнимал Лэйн и Каина в их первую «ночь» — ночь, когда он подарил ей жижу, накинул свою кофту, а заодно и сдвинул в их отношениях что-то хрупкое.              Не разрушил, а именно сдвинул: это «что-то» пошатнулось, но не разбилось — однако когда они оба затаили дыхание от страха, что это «что-то» может сломаться, — это «что-то» все же треснуло, неумолимо и безжалостно.              Очень удобное слово — «что-то». Ты можешь описать им запах, чувства и даже структуру отношений, ведь придумывать названия — слишком долгий и мучительный труд. Но с тех пор, как Каин встретил Лэйн, он перестал искать легкие пути, так?              Запах — не просто озон, а необоснованное вмешательство в их жизни: дождя не было, но при этом атмосфера все же воссоздала тот знакомый ему аромат. Хотя, если верить прогнозам погоды, несколько часов назад Лондон сотрясла сухая гроза, наэлектризовавшая воздух до нынешнего состояния. Он был плотным, немного душноватым (хотя явно не душноватее клубного осадка), и оттого скапливался в легких липким конденсатом. В низкой концентрации он отдал бы приятной хлорированной свежестью, но, смешиваясь с дымом сигарет, приобретал амбре горелой проводки, оседавшее не только в ноздрях, но еще и в глотке.              Структура отношений — не просто «что-то хрупкое», а маленькая пометка в их неустанном соперничестве. Тот самый забытый и хорошо скрываемый интерес, когда ее мозг впечатляет столько же, сколько и тело. То самое обоюдное молчание о взаимном влечении, ибо для обоих сближение — слишком рискованная ставка.              Ведь на самом деле первое проявление заботы заключалось во всученной Каином булке — но это все еще можно было списать на какие-нибудь «странные замашки». Однако именно то, что он пожертвовал последним флаконом жижи, — о чем Лэйн не знает по сей день — а несколько минут спустя отдал свою зипку — это безоговорочная капитуляция.              А чувства… пожалуй, пока они так и останутся «чем-то» без названия, ведь «любовь» — слишком слабое наименование для таких душетрепещущих отношений. Ведь на деле это ощущение, когда собственное имя тебе больше не принадлежит — лишь той, кто произносит его в порывах страсти, нежности, веселья или злости. Ведь на деле это ощущение, когда каждый глоток воздуха, который до ее появления совершался инстинктивно, теперь производится лишь с одной только целью: продлить свои годы жизни и провести их с ней. Ведь на деле это ощущение, когда о каждой росинке дождя ты думаешь: «Если вода циркулирует — может, именно эта капля когда-то касалась ее щек?»              Пожалуй, у этого чувства названия так и не появится. Пожалуй, Каин обречен называть его «любовью», хотя на деле это — неосквернимое, беспрекословное желание слиться в одно целое.              — Много чего, — голос Яна отвлек Каина от каких-то излишне глубоких рефлексий. — Бля, ты только пообещай, что выслушаешь.              Тело Алькастера напряглось. Он повернулся к другу и сухо отчеканил, подводя сигарету ко рту:              — Вот еще. Говори давай.              Его локоть пихнул локоть друга, как бы сбрасывая это плотное напряжение, возникшее на почве собственных размышлений. Ян протяжно выдохнул, и этот звук перелился в его личную хриплую симфонию, коей он пытался заглушить безумный смех Лэйн в своей голове. Он провел руками по завившимся волосам и потупил взгляд на собственные колени, словно препарируя так называемое «известие» для Каина в мыслях.              — У нее крыша совсем едет, Каин, — внезапно начал он. — Я зашел в туалет, а она у раковины стоит. Я, понятное дело, не сразу…              Сделал затяжку, но не очень глубокую — вкус отчего-то показался ему соленым, горьким и с ароматизатором яблока. Носок кроссовка Каина начал нервно стучать об асфальт.              — Не сразу понял, че она делает. Присмотрелся — мыло выпить хочет. Или рот промыть.              Каин округлил глаза, сводя брови к переносице:              — В смысле? Она типа бутылку из горла захуярила? В каком плане «выпить»? — стиснул сигарету большим и указательным пальцами.              Ян скептически пыхнул, обводя петлю глазами.              — Я же сказал: выслушай. Она, ну, как бы… — привстал и попытался повторить ее позу. — Она как-то так стояла. Я к ней подхожу, начинаю трясти — ей хоть бы хны. Зрачки пустые, но вроде не нюхала ничего.              — Допустим. — Каин сощурился.              — И так вот. Я, ебать, спрашиваю, че она делает, что с ней творится. Слово за словом, и она просто, нахуй, с нихуя начинает пиздеть, что «любит его».              О, это был удар. Но не тот, острый — скорее от тупого ножа; который не просто режет твои мышечные волокна — он их рвет.              Каин отвел глаза в сторону, пытаясь укрыться от взора Яна — не хотелось показывать другу, что тот задел его за живое.              — Это неудивительно, — пробурчал скорее себе, чем ему.              Ян замотал головой, хлопая Каина по плечу.              — Не-а. Она не выглядела, как человек, который реально любит. Бля, она столько хуйни наговорила… щас…              Хилл зарылся в островках его краткосрочной памяти, дабы повторить каждое слово вплоть до последней буковки.              — «Он мой мужчина», — взмахнул сигаретой. — «Я люблю его, как никто другой». «Я знаю его уже два года»…              Каин слушал лишь вполуха: пока что Ян не сообщил ему ничего компрометирующего. Он продолжал перебирать уже давно известные им факты, и Алькастер был готов даже огрызнуться, чтобы остановить эту пытку. Однако внезапное озарение, просиявшее на лице друга, заставило его резко обернуться.              — Точно! — Ян сделал шумный вдох ртом. — Она еще сказала: «Даже если он проломит мне череп, я не перестану его любить». Я вообще хз, к чему это было.              Он поднес сигарету к губам и вдохнул табак в легкие, опуская взгляд куда-то вниз. Он не видел, как исказилось лицо Каина: как он сузил веки до двух полосок и опустил брови — да так, что ресницы защекотали кожу.              — Че, блять? — отвел сверток ото рта. — Ты ничего не путаешь? В каком контексте она это сказала?              Ян хлопнул себя по бедрам, громко цокая языком, а затем неосознанно заговорил в два раза громче, словно пытался достучаться до самых недр сознания друга.              — Ну! Я же говорю! Это вообще ни к селу, ни к городу было. Она, ебать, смеяться начала, потом сказала, типа ей вообще поебать на всех. — Всплеснул руками. — У нее кожа чуть ли не до крови стерта была.              Каин резко отстранился от Яна, тупя взгляд куда-то на уровень ниже его головы. Он видел, как грудь друга ритмично вздымается от переизбытка эмоций, но сам такой взвинченности не разделял: прямо сейчас в голове словно неумолимо промелькнула недостающая деталь пазла, которую ты, как думал, потерял. Его глаза забегали из стороны в сторону, и он вставил:              — Повтори.              Ян вскинул бровь:              — Что повторить?              Каин вымученно вздохнул, чувствуя, как мысль ускользает от него. Гадко и бескомпромисно, но ярость начала закипать в нем, и он рявкнул:              — Ты еблан, нахуй? — поднял глаза. — Последнее предложение повтори.              Ян с сомнением оглядел разбушевавшееся лицо друга, словно прощупывая грань дозволенностей. Он сделал медленную затяжку, чем взбесил Каина еще сильнее, а затем все же выполнил просьбу Алькастера:              — У нее ключицы и руки покраснели, пиздец. Она их как будто железным ершиком терла.              О, это отличная деталь пазла.              Правда не та, что нужно.              Каин по наитию повернул голову вбок, пронзая землю чересчур пустым взглядом. Его глаза цеплялись то за асфальтные камешки, то за бычки сигарет, то за крошечные клочки бумаги, — но неровности эти он не видел: только расцарапанные костяшки Лэйн, на которые он обратил внимание еще в четверг.              Обратил внимание еще в четверг, но придал значение только сейчас. Идиот, нахуй. Нужно было сразу уловить эту единственную «неидеальность» в ее образе, но ты, как эгоистичный придурок, лишь жалел себя.              Каин переспросил, но скорее интуитивно, ведомый нежеланием растягивать эту тихую паузу:              — Железным ершиком? — стиснул сигарету.              — Да, — согласно кивнул Ян. — И наорала на меня еще.              Хилл горько усмехнулся, затягиваясь чуть поверхностнее обычного — словно готовясь к тому, что придется отвечать на новые вопросы Каина. Что именно — понятия не имел, но в последнее время это «отсутствие понятия» стало базовым состоянием.              А Алькастер тем временем сжал зубы, пытаясь поймать связь между ее показательной безупречностью и этим назойливым желанием очистить себя до скрипа кожи.              Ответ пришел быстро.              Он произвел последнюю, особенно вишневую затяжку, а затем небрежно выдохнул дым, проговаривая куда-то в пустоту:              — Тогда, может, она действительно любит его не так сильно, как об этом кричит.       

***

             Суббота завершилась ее походом в душ ближе к трем часам ночи, однако ни одна струя — даже самая горячая — не очистила мусор с ее тела. Потому что очищать нужно не наружность, а нутро — а на это она была не способна.              По крайней мере, так прошла суббота Лэйн. Но что насчет Каина?              Стук клавиатуры стал единственным звуком в комнате, откликаясь не только бесконтрольным потоком нажатия на кнопки, но еще и практически забытым предвкушением от разгадки очередной тайны. Это тот самый стук, когда ты не замечаешь: рассвет сейчас или закат? Тот самый стук, когда друзья изредка приоткрывают дверь, а ты продолжаешь безудержно печатать что-то, перебирая сотую вкладку в браузере. Тот самый стук, когда каждая пауза для отхода в туалет или для глотка энергетика — преступление, ведь иначе мысль может уйти, и тогда придется начинать все сначала.              Каин не знал, что именно он пытается найти: все-таки, нельзя исключать, что Ян что-то не так понял и что его словам нельзя безоговорочно верить. Но Алькастер хотел верить, и в этом вся дилемма: он открывал какие-то совсем не связанные с Лэйн статьи, искал удаленные посты с ее страницы, просматривал каждое лайкнутое ею фото — все, лишь бы выйти на след.              Сразу после разговора с Яном, Каин задумался — возможно, даже чуть глубже, чем следовало бы. Ледяная вода остудила его пыл, — не настолько, чтобы ярость затихла совсем, но ровно настолько, чтобы она перенаправилась в нужное русло. Он не распинался в рефлексиях, не разглядывал отражение в зеркале: просто… решил поставить точку в своих бесконечных терзаниях.              Во всяком случае, все фразы друга укоренились в его голове, словно орбитокласт, вводящийся через глазницу — голова буквально гудела от информации. Алькастер все цеплялся за эту деталь с расцарапанной кожей, в то время как где-то внутри ему не давал покоя этот «проломленный череп». Он и сам не до конца осознавал свои мотивы — на подкорке понимал, что это просто нежелание принимать действительность. Однако… он продолжал монотонную работу, коей в последний раз промышлял, когда искал компромат на Киру.              Хотя называть это «монотонной работой» — весьма грубо: всякая открываемая ссылка вызывала в нем сенсорный всплеск. Он вводил многослойные комбинации символов и каждый раз затаивал дыхание в надежде, что поймал след. Однако этот тонкий волосок правды либо выскальзывал из его рук, либо Каин держал его так крепко, что тот просто рвался, — и он не знал, что из этого раздражало сильнее.              В веках Каина неизбежно образовалась пустыня: каждое моргание доставляло ему физический дискомфорт, словно жжение в глазах при болезни. Позвоночник неумолимо впивался в кожу, из-за чего к тяжести спинных мышц добавилось еще и постоянное желание прохрустеть костями, — но он так или иначе игнорировал это норовение, ибо тогда появлялся риск выбиться из потока.              Одни и те же имена, которые лежат в свободном доступе: Эмили Харпер, Дэниел Стоун, Амилия Тернополлис. Бывшие одноклассники Лэйн, с которыми она изредка мелькала на общих школьных фотографиях, — ничего особенного. Но Алькастер как никто другой знал: все, что попадает в интернет, остается там навсегда. Какова вероятность, что кто-то замел следы настолько тщательно?              Почему решил копать именно в этом направлении — тоже до конца представления не имел. Внутри так и зудела фраза про «два года с момента знакомства», которую он слышал неоднократно, и только сейчас эти слова, кажется, приобрели вес. Что вообще за «два года»? Почему Каин не придавал этому значения раньше? Два года назад Лэйн было шестнадцать, а Авелю — двадцать. При каких обстоятельствах они вообще встретились? И почему, блять, именно он оказался ее куратором на стажировке?              Так много вопросов и так, сука, мало ответов. Каин пытался ухватиться за хотя бы какую-нибудь ветвь повествования: чертил схемы с хронологиями предполагаемых событий; выписывал на бумагу терзающие сомнения; перечитывал собственные стихи, а затем комкал их, отказываясь «распускать нюни».              Губы погибали от обезвоживания, а он все продолжал цепляться за розоватую кайму зубами, поджимая рот до боли в мимических мышцах. На устах остался след от его собственных укусов, похожий на мелкие впадинки, — Каин проигнорировал это и подался ближе к компьютеру. Он приготовился ввести очередную восьмиклавишную комбинацию: его пальцы, уже не чувствующие пластика под собой, замельтешили над клавиатурой, — как вдруг экран внезапно стал на несколько тонов светлее и завис.              Каин инстинктивно затаил дыхание, округляя глаза — такое с его аппаратурой случалось редко. Если весь не сохраненный им прогресс сейчас слетит, и ему придется снова вводить эти сумасшедшие коды — он наплюет на конфиденциальность и просто попрется к Авелю выяснять правду.              Однако, слава Богу, небольшой сбой произошел не из-за обнуления программы — несколько часов назад Каин поставил загружаться один очень объемный файл, в котором содержались необходимые ему данные о стажировках за последние пять лет. И вот, спустя всего какие-то сто тридцать четыре минуты и семнадцать секунд, папка все же соизволила распаковаться и предоставить ему сотни таблиц, досье и остальной макулатуры, которая еще и не факт, что окажется полезной.              Но тем не менее, это все еще лучше, чем ничего.              Каин сжал мышку сильнее и потряс рукой, дабы «разбудить» программу. Несколько щелчков — и эта ненавистная змейка с надписью «Загрузка…» исчезает: остаются только тысячи готовых к использованию файлов.              Алькастер сощурился и наклонился к экрану, вращая колесом прокрутки вниз: он инстинктивно проверял безопасность каждого протокола, пусть и знал, что вручную это сделать нереально. Глаза цеплялись и за папки без названий, и за те, чьи названия были явно чересчур говорящими: «АМАНДА ДУГЛАС», «МЕДИЦИНСКИЙ2021», «проект15». Каин лишь тяжело вздохнул, морально подготавливая себя к худшему.              Хотя, если Ноа действительно смог взломать сервер их университета, — не за бесплатно, естественно — то файл полностью безопасен. Сейчас Алькастеру остается только ввести в их чат несколько благодарностей и, пожалуй, вернуться к своему расследованию.              «Авель Колдуэлл» засветилось в строке поиска, словно беспощадный приговор: Каин даже сначала совершил опечатку в фамилии брата, ибо не хотел лишний раз читать это имя. Весьма глупо, однако: все равно ведь пришлось бы работать с ним. Во всяком случае, заметив высветившуюся на экране ошибку, Каин проскользнул глазами по правому верхнему краю вновь. Несколько махинаций — и надпись «404» улетучивается, а вместо нее остаются только списки с файлами.              Алькастер провернул плечами, сводя лопатки друг к другу, а затем вернулся в немного сгорбившееся положение. На кончиках пальцев так и зудело из-за смеси предвкушения, отвращения, а вместе с тем обычного физиологического одеревенения конечностей. Парень вновь не счел это чем-то важным, открывая папки одну за другой.              Первая. Информация о кураторстве, когда Авель только-только «взошел на пьедестал» и начал свою работу со стажерами. Ничего броского: приложенное видео, — явно защита проекта — несколько фотографий и, разумеется, сведения об опекаемом студенте.              Вторая. То же самое, но четырьмя месяцами позднее: на этот раз Авелю досталась миниатюрная брюнетка Рейган, улыбающаяся на совместных фото как-то слишком широко. Умно, Колдуэлл. Очень умно.              Третья. Четвертая. Пятая. Стажировки в списке шли нелинейно, из-за чего Каин не мог в полной мере знать, какую именно папку ему нужно открыть — да и интервалы разнились. Это превращало его мучения из легкого, почти неуловимого зуда в полноценную агонию, пропитывающую все его тело бензином.              Господи, скольких невинных девчонок Авель одурил своей натянутой улыбкой и нелепыми прозвищами? У них у всех, блять, мозги поотшибало?              Седьмая папка стала завершением экзекуции Каина: душетрепещущее «Лэйн Стивенс» возникло перед глазами, и зрачки Алькастера автоматически расширились. Он этого не заметил, но при виде ее фотографии его плечи слегка расслабились, а выдох стал чуть более ровным.              Наваждение сошло на «нет» довольно быстро: Каин тут же споткнулся о фамилию «Колдуэлл», и его спина вновь ощутила болезненное напряжение. А таковым оно было из-за контраста чувств: ведь если бы не эта секундная передышка, мышечная забитость так бы и оставалась каким-нибудь фоновым состоянием.              Он медленно прокрутил чуть ниже, стараясь уловить каждую деталь в документе. Сроки начала и конца стажировки (которые почему-то не совпадали с датой уезда Лэйн); несколько дополнительных файлов с ее медицинской карточкой; бумага, подтверждающая кураторство Авеля. И, наконец, в самом конце ютился подзаголовок с темой проекта.              Каин неосознанно стиснул зубы, ныряя ко дну айсберга еще напористее. Глаза зацепились за знакомое «Анализ иррациональных паттернов…», которое успело поднадоесть за все время подготовки проекта и которое сейчас отозвалось в нем каким-то глухим воспоминанием. В общем, ничего нового: лишь дружеский намек, что все и всегда будут выбирать не его.              Зрачки Каина сузились, когда, пролистав чуть ниже, он увидел собственное имя.              Его анкета была составлена точь-в-точь, как и у Лэйн: тот же шрифт, аналогичная фотография, даже приписки приемной комиссии одинаковы. И… последняя строка, в которой черным по белому написано:              «Стажировка: одобрено».              .              ?              !              ?              .              Что. За. Нахуй.              Руки Каина рефлекторно дернулись, словно клавиатура пылала огнем. Мир на секунду помутнел, а затем проявился вновь, — да еще и с такой яркостью, резкостью и светотенью, что Алькастер моргнул несколько раз, доказывая себе, что это не сон. Его глаза пронзали это блядское «одобрено» с орлиной точностью: прошлись по каждой буковке, убеждаясь, что он ничего не перепутал. Какова, блять, вероятность, что в этом злоебучем слове семь ошибок, и на деле там лишь: «отказано»?              Нет, дело вовсе не в обмане зрительных органов — даже не в технических неполадках. Просто Авель, гореть-ему-в-аду, составил документы таким образом, чтобы для отчетности все было безупречно — ведь перепроверять, как он думал, никто не станет. А сам, судя по всему, договорился с нужными людьми, замял самые важные вопросы и просто дожидался Лэйн в Штатах.              Колдуэлл совершил одну лишь осечку — незначительную, казалось бы.              Он недооценил своего врага.              Каин мог бы использовать эти документы для полноценного судебного акта, но есть несколько нюансов:              Во-первых, взлом университетских серверов — преступление по умолчанию, и он не может просто заявить, что ему «птичка нашептала» про эти документы.              Во-вторых, Авель выстроил себе неплохую репутацию за столько-то лет работы с людьми, — Каин был уверен, что юристы брата сотрут его в порошок.              Алькастер провернул челюстью влево, смыкая верхние и нижние клыки. Его взгляд был направлен на экран монитора, но, естественно, это было лишь попыткой окончательно убедиться в собственной вменяемости. Возможно, если бы не эта деталь с одобренной, как выяснилось, стажировкой, он бы не полез дальше. Но именно она подтвердила: Авелю есть, что скрывать, и причем именно в отношении Лэйн, — иначе он бы просто отказал в стажировке обоим.              Каин облизнул обезвоженные губы, покидая данный документ, — больше в нем ничего интересного нет. Он не чувствовал желания ни спать, ни есть, ни пить — только ощущение, что он наконец-то поймал что-то весомее какого-то секущегося волоска правды. Теперь осталось только… понять, в каком направлении идти дальше.              Черт. Детали пазла появлялись, но совершенно разные и несопоставимые, — и это бесило сильнее, чем если бы этих деталей вообще не было. Каин смотрел на разворачивающуюся перед собой картину, в которой по краям все было более-менее собрано, а вот в центре — пустота, похожая на мужскую гладкую лысину.              Каин препарировал глазами каждую новую папку со странными, почти произвольными названиями, пытаясь уловить их логику. Сначала идут какие-то случайные буквы, затем — набор цифр без определенной расшифровки, а потом решетка. Он поджал губы, пытаясь вспомнить, где именно видел аналогичную комбинацию символов, и ответ пришел довольно быстро — у Лэйн на рабочем бейджике. Видимо, эти наименования папок все-таки не такие иррациональные, какими кажутся.              Он пролистал еще ниже, и взгляд тут же уловил файлы, что кардинально отличались от других: в названии была просто… точка. Без каких-то заковыристых имен, похожих на штрих-код: просто точка.              Каин щелкнул по папке два раза, автоматически подаваясь вперед. Его взор моментально стал острым и пронзительным, словно у охотника, приготовившегося нападать. Несколько нажатий на мышку — и его перебрасывает из одного офиса в другой: тот, которым пользовался их университет пару лет назад.              Каин вонзил язык в щеку, отмечая для себя давность данного документа: он даже открылся не сразу. Пришлось в течение нескольких минут ненавистно грызть заусенцы, прежде чем файл все же соизволил выползти на экран, дотошно лениво и высокомерно — или у Алькастера уже едет крыша, и он выдумывает то, чего нет.              Во всяком случае, на дисплее высветилось фото Авеля трехлетней давности. Хотя не то, что бы Каин разглядывал брата, просто так толковали даты в документах.              Оформление файла было весьма блеклым по сравнению с обновленным дизайном: нечеткие линии, отсутствие дополнительной информации, кое-где даже прослеживались опечатки. Другими словами, над досье явно не заморачивались — это немного осложняло дело с поиском сведений.              Палец Каина прокрутил колесико мышки чуть ниже, предоставляя глазам доступ к еще одному слою информации. Все как у всех: тема проекта, медицинская карточка, какие-то корявые фото со стажировки и рекомендации от куратора Авеля.              Стоп.              Алькастер пролистал немного вверх, возвращаясь к приложенным фотографиям — типичные снимки для отчетности, сделанные как будто «случайно»: Авель стоит у доски и объясняет что-то школьникам, пока они искренне делают вид, что им интересно. Но Каина смутила вовсе не «студийность» этого изображения — его взгляд сам по себе нарвался на чересчур знакомое лицо.              Лэйн.              Это точно она. Каин может путать других девушек со Стивенс, но вот Стивенс с другими девушками — никогда. И даже несмотря на то, что на фото она выглядит немного иначе: волосы короче, внутреннее веко подведено черным карандашом, слишком строгая школьная форма — Алькастер все равно был уверен, что ему не мерещится.              Лэйн сидела на самой последней парте у окна, подсвечиваемая полуденным солнцем. Ее поза была нарочито небрежной: она немного спустилась на спинке, ногами касаясь стула спереди. Стивенс занимала пальцы вращением линейки: проворачивала, приспускала, снова проворачивала, и в один из таких моментов кадр и был запечатлен. Такой вывод Каин сделал, исходя из ее положения рук, — и это так, сука, напоминало его брата.              Он осознал, что не дышит: разглядывает ее, словно не веря, что наконец-то дошел до корней бамбука. Однако найти так называемые «корни» — это только часть проблемы, ведь бамбук становится опасным, именно когда начинает разрастаться.              Пазл в голове, кажется, начал приобретать заметные очертания: еще не был цельным, но теперь потенциал явно заметен. Алькастер моргнул несколько раз, листая остальные фото, но больше Лэйн на них не появлялась. Только… только этот немного размытый снимок, на котором юная Стивенс смотрит на Авеля каким-то чересчур требовательным взглядом. Каин, увы, знал этот взор слишком хорошо.       

***

             Запах разогретого асфальта просачивался сквозь едва приоткрытое окно, гармонируя с выхлопными газами, что испускали проезжающие мимо фуры. Стекло было опущено совсем немного, — ровно настолько, чтобы свистящая струйка ветра, обдувающая кудрявую шевелюру Торна, не давала изолироваться от мира окончательно. Периодически он щурился из-за резких изменений в температуре: воздух то становился чересчур жарким, оснащенным бензинными выбросами; то резко холодел, так и норовя попасть Пилеону соринкой в глаз. Придорожная пыль незаметно прилипала к лобовому стеклу, делая изображение синевы ночи чуть более блеклым для зрения.              Ночь поглотила Англию целиком и полностью, оставляя после себя только блаженную, почти морозную свежесть, вызванную колкой моросью днем. В салоне царила нерушимая тишина — святая, практически: когда каждый стук поворотника становится криминальным, а собственное дыхание инстинктивно затихает, дабы не усугублять ситуацию. Только шум из-за сцепления шин с дорогой и периодический клаксон от других машин, что раздражал сильнее всякого слепящего в глаза светофора.              Сиенна Брукс — девушка, из-за которой Каин и Пилеон сейчас едут в родной город Лэйн.              В данный момент Алькастер находился в том самом состоянии, застрявшем между чуткой дремотой и поверхностным сном, когда ты, вроде как, спишь и периодически видишь перед глазами случайно всплывающие картинки, но при этом все еще не засыпаешь окончательно. Это не то внезапное ощущение, когда кто-то или что-то будит тебя во время погружения в недры собственного сознания, — скорее постоянная, тягучая тревога, которая просто заставляет тебя находиться в бодрствовании. Со стороны казалось, что он сопит, как младенец, — на деле же в нем просто говорила надежда на здоровый сон.              Хотя как, блять, можно спать спокойно, когда ты едешь допрашивать бывших знакомых своей девушки о… о ее связи с твоим родным братом?              Файлы, которые прислал Ноа, оказались весьма полезны, чтобы разглядеть общие линии предстающей картины, — но в остальном изображение все еще было недостаточно четким. Каин понимал, что на половине (как он хотел в это верить) дела бросать расследование — просто идиотизм: Авель точно чем-то промышляет за его спиной, — иначе зачем ему подделывать документы о стажировке? Единственное, что сейчас хотелось выяснить Алькастеру — каким образом с этим всем связана Лэйн, и знала ли она о планах Колдуэлла.              Потому, сразу после молниеносного похода в туалет, он начал искать номера всех бывших одноклассников Стивенс — может, видели что. Он не писал сразу всем, — это могло вызвать подозрения — но нескольким из них все же начеркал несколько строк со второго аккаунта:              draffft07 18:42       даров       как дела в чарльтоне              Сделать вид, что тоже учился там и что вы знакомы чуть ли не с пеленок, — классика. Лишних вопросов возникнуть не должно, главное — вовремя надавить на какие-нибудь типичные школьные воспоминания: «А ты уже не помнишь, как мы уроки вместе прогуливали?».              Однако большинство так или иначе проигнорировало этот очевидный газлайтинг, — видимо, внешность Каина слишком запоминающаяся — и единственная, кто согласился поговорить — Сиенна Брукс. Вот только Алькастер ей не писал.              Сиенна Брукс — девушка с весьма выразительным лицом: мулатка с кристально голубыми глазами, в коих прослеживались редкие золотистые крапинки. Ее кожа цвета молочного шоколада сразу бросалась в глаза, а немного болезненная худоба как бы невзначай намекала, что Сиенна связана с модельным бизнесом. Каин часто видел ее на рекламных вывесках, но именем не интересовался — видимо, очень зря.              Брукс вышла на него сама — видимо, люди, которым Каин написал, каким-то образом обменялись этой информацией между собой. Но самое интересное: сообщение пришло на его основной аккаунт.              iambrooknotsienna 20:17       кто ты такой и под кого ты копаешь              Сказать, что Каин удивился — ничего не сказать. Несколько минут он просто мельтешил пальцами над экраном, обдумывая, с чего бы вообще начать, однако Сиенна его опередила:              iambrooknotsienna 20:19       доедешь до манчестера за часа четыре       встретимся у бпрг       это в твоих интересах              И она была права. Это действительно в его интересах.              Каин с радостью поехал бы один, но в таком случае возникают неоправданные риски: во-первых, он не спал уже сутки: чем закончится эта поездка, знает лишь сам Бог; во-вторых, даже несмотря на официальную страницу Сиенны, нельзя отрицать, что это может быть одно сплошное наебалово, — и чем закончится эта поездка, знает лишь сам Бог.              Потому им было принято решение взять с собой Пилеона, — Ян остался присмотреть за Лэйн на случай, если их поездка затянется. Разумеется, кудрявый не сразу разделил это внезапное желание провести вместе время, но из-за невероятной силы убеждения Каина (особенно ему понравилась часть с угрозами), был вынужден отложить пьянку еще часов так на десять.              Так что сейчас, когда до места встречи оставались считанные километры, трасса казалась незаконно бесконечной. Словно стоит тебе включить какую-нибудь зловещую музыку, и ты тут же почувствуешь себя героем хоррора: тени вокруг начнут сгущаться и закрывать обзор, а улыбка друга на пассажирском сидении станет чересчур широкой. Но хорроры — на то и хорроры: ты выключаешь их с мыслью: «Хорошо, что это не мои проблемы»; в то время как в жизни сгладить ситуацию не поможет ни один саундтрек Сабрины Карпентер.              Пилеон вел осторожно, практически медленно — и это раздражало сильнее, чем если бы машину заносило на поворотах. Будто он специально растягивает и без того напряженный путь, будто пытается сказать: «Твои проблемы для меня не важны».              Скрещенные руки Каина едва напрягались каждый раз, когда друг тормозил на пустых светофорах, — но Алькастер все еще ничего не говорил. Это согласованное молчание стало единственным способом делать вид, что все как обычно, хотя все пошло под откос еще полтора месяца назад.              Тот случайно услышанный разговор Анхеи и Каина, пожалуй, оставил в Пилеоне след чуть более глубокий, чем ему бы хотелось. Это проявлялось в мелочах: сначала он просто начал задерживаться на тусовках, потом — игнорировать пасы во время баскетбольных игр. Если раньше Торн без вопросов бы поехал с Алькастером в другой конец страны, то сейчас его пришлось уговаривать около двадцати минут. И, возможно, Каин уже даже жалел, что не заказал такси — не было бы этих недомолвок.              Что-то изменилось, — и они оба понимали, что именно. Каин не знал, но догадывался о подслушанном разговоре, — да и как еще оправдать этот внезапный всплеск показушных обид и косых взглядов? Но оба, в силу характеров, не желали рушить этот барьер — наверное, даже обоюдно достраивали его. Парадоксально. В этом разрушении проявлялось и их единодушие в том числе: регрессия — это тоже прогрессия, только убывающая.              Пилеон выкрутил руль влево и, не глядя, закрыл окно окончательно. Разница оказалась колоссальной: воздух в салоне мигом стал плотнее, душнее, насыщеннее — как будто эти сантиметры действительно утеснили пространство между ними.              Каин вымученно разлепил веки, как если бы этот едва слышный шум его и вправду разбудил, — на деле же собственные мысли звучали намного громче. Он посмотрел в сторону и тут же нарвался на Пилеона, устремившего взгляд в боковое окно.              — На дорогу смотри. — Проинструктировал Каин.              Весьма уместно, кстати, — почти не докопаешься. А если бы не стальная интонация, с которой Алькастер отчеканил эту фразу, — можно было бы вообще пропустить ее мимо ушей.              — Без советчиков обойдемся, — ответил Пилеон, но все же повернулся к лобовому стеклу.              Каин монотонно добавил:              — Они тебе не помешают.              Если до этого атмосфера была плотной, отяжелевшей от азота и концентрированого оксида углерода, то сейчас наэлектризовалась, — порошок свинца въелся в ноздри, раздражая капилляры.              Пилеон стиснул зубы до ходящих желваков, но в остальном его поза выглядела расслабленной: он не хватался за руль, как это делала Анхея, не вжимал ногу в педаль газа, даже не нахмурился особо. Просто… сомкнул зубы до скрипа, вклинивающегося в эту тишину.              Алькастер лишь скептически хмыкнул, словно ожидал чего-то большего от друга. Его локоть уперся в подоконник, и он с почти детской ленивостью оперелся лбом о кулак. Вибрация дороги вмиг отозвалась сначала в его руке, а затем и в остальном теле: казалось, даже голос его немного задрожал.              — Сколько можно строить из себя обиженку-недотрогу?              Провокация? Осознанная или нет, но она сработала: слова вырвались из Пилеона раньше, чем он смог проконтролировать этот порыв:              — Тя ебет?              Бум.              Бровь Каина почтительно поползла вверх, и он едва повернулся к другу:              — Я хочу знать, что случилось.              Ложь. Ты уже прекрасно знаешь.              — Сколько можно строить из себя тупого идиота? — передразнил друга гнусавым голосом. — Ты, блять, растрепался Хее.              Каин закатил глаза, отворачиваясь обратно к лобовому стеклу. Его показушная небрежность начинала раздражать.              — И что с того? Она тебя не отшила. Это ты, кажется, решил ото всех абстрагироваться.              Брови Торна мгновенно сомкнулись у переносицы, зажимая в образовавшейся складке мелкую кудряшку. Его пальцы обхватили руль чуть более настойчиво, и остатки самообладания отозвались в нем сдавленным голосом:              — Ты нихуя не знаешь, Каин. — Вжал ногу в педаль.              Выдох Каина стал практически облегченным: будто на скорости, пусть и едва ощутимой, соображать становилось легче и быстрее.              — Я и не хочу знать, — прикрыл глаза.              И прежде, чем Пилеон вставил бы что-то еще, он добавил:              — Но она реально что-то чувствует к тебе, идиот. Че с этим делать — решай сам.              Тишина повисла в салоне, словно доказательство правдивости слов Алькастера.

***

             Окраины Манчестера встретили их характерными малоэтажными застройками: кирпичные здания, индустриальные пережитки и, если проехать чуть дальше, даже современные жилые зоны, ничем не отличающиеся от столицы. Не хватало только черно-белого фильтра, и тогда город окончательно приобретет «промышленный» вид.              Под «бпрг» Сиенна явно имела в виду «Британский Петролеум Ройл Грин» — первая заправка со съезда с трасс М60 и М56. Брукс не пустословила: четыре коротких сообщения с назначением времени и места, но на этом все — ни объяснений, ни гарантий. Создавалось ощущение, что девушка просто назначила себе очередную встречу по работе, а не договорилась с каким-то сомнительным парнем увидеться на заправке в двенадцатом часу ночи.              Зеленый цвет слепил в глаза издалека — или, может быть, в Каине просто било ключом предвкушение от грядущей развязки. Машина подъезжала мучительно медленно — так, что Алькастер чувствовал телом каждый сантиметр. Однако вместо того, чтобы рявкнуть Торну припарковаться быстрее, он подался вперед и начал сканировать стоянку — точнее, наличие там людей.              С лицевой стороны — никого. Совершенно. Лишь пара машин без людей внутри и полусонный продавец в магазинчике, пересчитывающий деньги на кассе.              Так, это все больше походит на хоррор.              Или на наебалово.              Пилеон, судя по всему, уловил ход мыслей Каина: он завернул вбок, как бы «случайно» предоставляя возможность разглядеть заднюю сторону. Однако из-за свода тьмы, что так и давил на заправку (даже несмотря на яркие лаймовые вывески), видно было лишь какие-то пятна. Каин щурился и не понимал: это дерево? Или девушка какая-то? Или зрение уже просто подводит?              В его голове моментально вспыхнул огонь сомнений, вызванный не столько страхом быть избитым, сколько страхом быть обманутым: что, если брат каким-то образом узнал, что Каин копает под него? Что, если Сиенна — его сообщница, и им с Пилеоном следует прямо сейчас уехать отсюда к чертовой матери?              Молчание сменилось еще большей тишиной, как только двигатель машины умолк. Осталось лишь вакуумное, подводное, моментами даже звенящее безмолвие, в котором каждый удар сердца отдавался пульсирующими уколами по всему телу.              Его голова медленно — настолько медленно, что, казалось, Каин слышал скрип собственных шейных позвонков — повернулась в сторону Пилеона, как бы взвешивая решение. Кудрявый, уловив движение боковым зрением, отразил его: теперь они оба смотрели друг на друга, мешкаясь.              Первым не выдержал Каин.              Не сводя глаз с друга, он рывком расстегнул ремень безопасности, который тут же инерциально ударил по его руке. В карманах его кожанки сейчас покоились пачки крупных денежных купюр, взятые на случай, если Сиенна попросит вознаграждение за информацию. Каин машинально хлопнул по торсу, проверяя их безопасность, — вроде, все на месте. За годы жизни в наркобизнесе он выучил, что пересчитывать их нужно только дома и только одному, — потому доставать не стал.              Его боевая готовность была заметна невооруженным глазом, но вот если приглядеться, — увидишь, как дрожат зрачки. Что, если сказанное Сиенной (опять же, если это не наебалово) ему отнюдь не понравится? Что, если он услышит подтверждение своих самых худших доводов? Что, если Лэйн… если Лэйн и впрямь имела отношение ко всем планам Авеля?              Пилеон, видя терзания друга, в этот момент сделал все, что мог: кивнул.              Одно короткое движение головой, которое можно было бы списать на нервный тик, — но оно вселяло уверенность больше, чем мотивирующие речи. Несмотря на состоявшийся накануне разговор, Торн все еще верил в друга, пусть и не показывал этого. Наверное, это и стало зеленым светом для Каина.              Кивнув другу в ответ, он одним движением — чтобы не давать себе время на раздумья — вышел из машины. Свежий воздух ударил по лицу звонкой пощечиной, и на мгновение Каину даже стало больно дышать. Он только сейчас заметил, как сильно одеревенело его тело: долгая поездка осела в его позвоночнике, ногах и даже пальцах рук. Игнорируя норовение размяться (и стать уязвимым для потенциального преследователя), он инстинктивно осмотрел стоянку — теперь глаз видел намного четче.              С лицевой стороны видно по прежнему никого не было, а заднюю он в полной мере видеть не мог, — нужно идти туда. Но какие, блять, гарантии, что там вообще кто-нибудь есть? Может, Сиенна уже уехала, так и не дождавшись его?              Каин нахмурился, вторя собственным мыслям. Он развернулся к тылу заправки и уже сделал шаг вперед, как вдруг позади раздался хриплый женский голос:              — Потерял кого?              Сердце тут же упало в пятки и забилось там с новой силой. Он не знал, что испытывает в первую очередь: облегчение, что за спиной все-таки не его брат; или животный страх, что это все еще может быть уловкой. Алькастер рефлекторно обернулся и, стараясь не показывать своего шока, осмотрел девушку перед собой.              В жизни она оказалась еще выше, чем на билбордах: если Лэйн доставала до его подбородка, то Сиенна на каблуках могла даже поравняться с парнем. В тени ночи — как бы это ни звучало — ее кожа и вовсе сливалась с капюшоном. Мешковатая черная одежда, солнцезащитные очки и, естественно, охрана сзади — все выдавало в ней знаменитость. Брукс стояла здесь все это время или тоже только что приехала? Судя по ее надменному голосу, она бы ждать не стала. Хотя… кто ее знает?              — Как ты вышла на меня? — первый вопрос, и сразу в лоб.              Сиенна, словно ожидавшая чего-то подобного, уперла руку в бок и переместила вес на правую ногу. Из-за темных очков заметно не было, но Каин был готов поспорить: она тоже разглядывает его. Цепляется за детали. Ищет сходства.              Осознав, как близко они стоят, Каин тут же сделал шаг назад. Теперь их разделяла лишь пара футов, но это казалось безопасным расстоянием. Он демонстративно спрятал руки в карманы и кинул беглый взгляд в сторону: Пилеон оперся на капот, осматривая Сиенну.              — Ты похож на него.              Тишина повисла, словно приговор — или приговор повис с тишиной в наказание.              Его челюсть сжалась сама собой, хотя он и не мог знать наверняка, о ком она говорит. Эта фраза не выбила его из седла, но явно ударила под дых — скорее из-за осознания его собственной беспомощности. Он сжал кулаки до хруста в костяшках и процедил:              — О чем ты?              Сиенна, в отличие от парня, не мешкалась: ее ответы находились легко и непринужденно, словно девушку и вовсе не беспокоило происходящее.              — О том, чьего имени ты слышать не хочешь, — вздернула подбородок.              Если до этого гарантий на информацию не было, то сейчас они возросли с геометрической прогрессией — Сиенне не нужно было называть фамилий, чтобы становилось понятно: у нее есть козыри в рукаве. И только от Каина сейчас зависит, против кого она их использует.              Притворяться идиотом больше не имело смысла: Брукс явно знает больше, чем он. Кулаки нехотя разжались, и девушка, словно уловив это каким-то интуитивным чутьем, продолжила:              — Тебе стоит шифроваться лучше. Мои люди пробили тебя за десять минут.              Ее фразы были короткими, хлесткими — она явно пришла не за обменом любезностями. Каин уместно заметил:              — Может, я хотел быть найденным.              Блеф. Ты как стиральная машинка трясся при мысли, что твой план провалился.              Один уголок губ Сиенны пополз вверх, и она озвучила мысль:              — Не путай понятия «найденным» и «пойманным». Ты во втором лагере.              А она хороша.              Каин сменил тактику и сощурился: если отведет глаза, то докажет этим ее правоту. Если докажет ее правоту, то… ну, наверное, она… блять. Мозги отказывались работать. Как же, нахуй, энергозатратны эти словесные дуэли!              — Что ты хотела сказать? — не выдержал он.              Сиенна переместила вес с правой ноги на левую, досконально изучая парня напротив. Она уже знает добротную часть его биографии, но все равно сомневается в доверии такой информации.              В этот момент им не хватало только тикающих часов: каждая секунда растягивалась, словно шинная резина. Каин не чувствовал прохладного ветерка, обдувающего пепельные локоны; не замечал Пилеона, который уже приготовился завести машину; не обращал внимания на охрану Брукс сзади. И, что удивительно, он не думал даже о Сиенне: все его мысли были сконцентрированы на одном только вопросе: «Что произошло между Лэйн и Авелем тогда?».              — Мне тогда было шестнадцать, — начала девушка. — Все девочки в школе сохли по Колдуэллу: симпатичный практикант и все такое. Я редко там появлялась — все время проводила на кастингах. Но когда все же приходила, чувствовала на себе его вязкий взгляд.              У Каина мгновенно перехватило дыхание. Кажется, Сиенна заметила мелкую дрожь, пробившую мужские руки.              — Он к тебе приставал? — задал очевидный вопрос.              Сиенна горько усмехнулась:              — И не только ко мне.              Почву словно выбили из под ног одним предложением: Каин тут же понял, к чему ведет девушка. Он сжал губы в одну полоску, унимая желание задать кучу уточняющих вопросов, и позволил ей продолжить.              — Я его отшила. Сказала, что если еще раз он распустит руки — я пойду к отцу. А потом, в силу постоянных кастингов, просто перестала ходить в школу. Ближе к концу апреля я заходила в департамент, чтобы разобраться с домашним обучением на следующий год, но увидела… — ее голос впервые дрогнул. — Увидела то, чего не должна была.              Каин рефлекторно подался ближе, словно Сиенна собирается сообщить ему какой-то детский секрет, — и лучше бы этот секрет действительно был детским. Потому что то, что он услышал дальше, никак не вписывалось в его картину мира.              — Ее Лэйн зовут, кажется? Она все время одна ходила, я не знаю, как у нее с этим сейчас. В общем, она сидела на его коленях, и они, ну… целовались. Больше я не увидела. Убежала.              .              .              .              .              .              Пять ударов сердца — и каждый последующий в десять раз острее предыдущего. Каин услышал все предельно ясно: слух его не подвел. Слух не подвел, но зато подвела голова, синтезирующая информацию.              Его тело автоматически отодвинулось, словно его кто-то толкнул, и он сосредоточил взгляд на мешковатой зипке Сиенны, как если бы это облегчило удар.              — Но это не все, — опомнилась Брукс. — Я на кой-то черт поперлась на тусовку потом, отметить мое домашнее обучение, тра-та-та… — она сделала резкий выдох, и Каин поднял глаза на ее лицо. — Слушай… Я знаю, что вы с ней встречаетесь. Я знаю, что у вас с Колдуэллом натянутые отношения. То, что я сейчас скажу, наверное, будет очень жестким. Но я обязана это сделать, потому что ношу в себе уже три года.              И прежде, чем Каин бы переспросил, она отрезала:              — Она полуголая танцевала на барной стойке. Колдуэлл снимал. Я не знаю, была ли она под чем-то в этот момент.              Сиенна не подбирала щадящих формулировок: просто рубила с плеча, а дальше — будь что будет. Из-за солнечных очков видно не было, но ее взгляд стал острее, пронзительнее: она следила за сменой лица Каина и про себя выносила их с Авелем сходства и различия. Ее первая фраза, обращенная к Алькастеру, теряла смысл с каждой секундой, — это проявлялось в том, как взор парня сначала завис на одной точке спереди, а затем вспыхнул огнем ярости, ревности и очень знакомого желания убивать. Колдуэлл… ну, наверное, на его веках не дрогнула бы ни одна ресница.              Он не чувствовал жжения от ногтей в собственных ладонях, не замечал гудения в ушах из-за стиснутых зубов, даже на пересохшие глаза внимания не обращал — просто продолжал испепелять взглядом одну точку спереди. Если бы не темнота, в его зрачках читалась бы каждая картинка разделанного трупа Авеля — с точностью до пикселя.              Сиенна не торопила. С ее плеч только что рухнул весь тот груз ответственности, который она носила в себе с того самого апрельского дня, когда не вмешалась. Когда не сказала кому-то из взрослых о том, что этот мудак делает со школьницами. Когда… когда на следующий день просто пошла на очередной кастинг, словно она тут ни при чем.              — И ты ничего не сделала?! — внезапно рявкнул Каин.              Сердце Брукс подпрыгнуло от неожиданности — вот только разборок ей сейчас не хватало. Ее охранники сделали шаг в их сторону, но Сиенна тут же подняла руку вверх, останавливая их. Каин проследил за этим покровительным жестом, однако натиска собственного взгляда не сбавил.              — А что я должна была сделать? — Сиенна скрестила руки на груди. — Я помогла ей, чем смогла. Я пригрозила своим друзьям, что, если видео попадет в сеть — они будут разбираться со мной и с моим отцом.              Челюсть Каина едва дрогнула, но он тут же опроверг доводы девушки:              — Да ты прям Мать Тереза. А то, что какой-то педик развращает… — он подсчитал возраст Лэйн в голове. — Блять! То, что какой-то педик развращает, нахуй, пятнадцатилетку — это нормально?!              Лэйн было пятнадцать.              Пятнадцать.              Не шестнадцать.              Шестнадцать ей исполнялось только в августе.              Но поверить в то, что ты достигла возраста согласия — намного легче, чем принять, что ты была ведомым ребенком. Что вина лежит не на тебе, а на том, кто внушил тебе это. Округлить до этой «безопасной» цифры, дабы защитить свою неокрепшую психику, но в итоге защищаешь только своего агрессора.              Пятнадцать.              Сиенна одним рывком стянула с себя солнцезащитные очки:              — Я и не говорила, что это нормально, — ее голос прозвучал контрастно холодно по сравнению с голосом Каина. — Я лишь сказала, что сделала все, что смогла. Я сама была всего лишь ребенком.              Да.              Ты была всего лишь ребенком.              Но и Лэйн им была.              Каин прикрыл глаза, сосредотачиваясь на собственных ударах сердца, — кровь внезапно сгустилась, и теперь осуществлять процесс жизнедеятельности стало физически невыносимо. Каждая мысль о том, что именно этот ублюдок делал с Лэйн, пока она, искренне верящая в чистоту его намерений, открывала ему сердце — кинжал, пронзающий грудь.              Теперь картина прояснилась окончательно: все эти столкновения взглядов, ее желание как бы «невзначай» коснуться взглядом его лица, а затем показушные словесные дуэли, — это все, нахуй, один сплошной сценарий. Разумеется, Каин не был уверен в достоверности своих выводов, но одно стало ясно наверняка: эта мразь, генетически являющаяся его братом, прижала Лэйн к стенке.              Каин распахнул веки, нарываясь взглядом на изучающее лицо Сиенны, подсвечиваемое лаймовой подсветкой сбоку.              Теперь настал его черед ходить.       

***

             Возвращение в Лондон оказалось куда эмоциональнее, чем поездка в Манчестер: телефон Яна буквально разрывался от звонков и сообщений.              Сиенна отказалась брать деньги за данную информацию, — но и участвовать в разбирательствах тоже желанием не горела. «Это может сказаться на моей карьере, а я этого не хочу. Если что-то будет нужно — маякнешь», — все, чем она удостоила Каина, направляясь к своей машине. Пафоса ей, конечно, не занимать.              Каин не сдерживался, крича Яну в трубку абсолютно каждую нелестность, что приходила ему в голову. Пилеон лишь косо посматривал на друга, но ничего не говорил: узнай он, что какой-то тип пристает к Анхее — делал бы то же самое.              Однако в момент, когда Каин, не сбрасывая звонок с Яном, зашел в фиолетовый браузер, голос Хилла внезапно стал на несколько тонов громче:              — Ты идиот, нахуй? Даже не вздумай!              Каин, игнорируя разумные наставления Яна, застучал пальцами по клавиатуре. Ага, блять! Поучи его еще, как обращаться с извращенцами-педофилами!              — Каин, блять! — Ян сжал телефон сильнее. — Ты понимаешь, что у тебя ничего нет против него?!              Пилеон бросил взгляд в сторону друга, явно не собирающегося сдаваться.              — Он прав, — пожал плечами. — Тебя раздавят, как нехуй делать.              Каин замельтешил глазами: молнии коснулись сначала экрана, горящего фиолетовым, а затем Пилеона, выруливающего на соседнюю трассу.              — Че вы оба, нахуй, несете?! Он трахал малолеток! Он трахал Лэйн, сука, когда ей было пятнадцать! — крикнул в трубку. — Я его сначала изобью до инвалидности, а потом ментам сдам.              Заебись ты придумал, конечно.              Пилеон напрягся, осознавая все риски данной угрозы: если Каин действительно пойдет в полицию, то ставит под угрозу не только себя, но и Торна. В конце концов, они оба тоже не такие уж и чистенькие: Колдуэлл воспользуется этим и потащит их за собой. А хуже всего, что в итоге Авель может выйти сухим из воды. Им останется только гнить в тюрьме за хранение и распространение.              — Да, но это все — на словах, — уместно подметил Ян. — Убьешь ты его сейчас, и что дальше? Судя по всему, он шантажирует Лэйн этим видео со стойкой. Он ведь обязательно его выложит, если почувствует опасность. Этим ты ей точно не поможешь.              Язык Каина прошелся по щеке и очертил полукруг. Ян прав, и спорить с этим бесполезно: своей импульсивностью он действительно подставляет многих, так еще и неоправданно. Но что тогда делать, бля? Просто смотреть, как твою девушку морально уничтожают каждый день? Как этот ублюдок… черт знает, что он с ней делает. Зато то, что с ним сделает Каин, было предельно ясно — все то же самое, но в десять раз хуже.              — И че вы предлагаете? — огрызнулся Алькастер, посматривая то на Пилеона, то на фото Яна в звонке.              — Нужны более весомые доказательства, — задумчиво произнес Хилл. — Приедешь — разберемся. Сколько там осталось?              — Еще два часа. — Ответил за него Торн, вжимая ногу в педаль газа.              Каин, оторопевший от такого ледяного спокойствия друзей, устало выдохнул: черт с ними. Если они действительно так настаивают на том, что ему не стоит марать руки, — он этого делать не будет. Или они просто об этом не узнают.              — Вот и отлично, — Ян расслабил тиски пальцев. — Нормально все с нашей Лэйн, успокойся ты.              Ага. Уже. Не играй, сука, в психолога.              Каин сузил глаза и отрезал:              — Она моя Лэйн.              Ян хрипло рассмеялся, словно иного ответа он и не ждал. Весь университет помнил, как Алькастер оттащил Грега за шкирку, — а они со Стивенс, на минуточку, тогда даже не встречались.              — Твоя-твоя, — проверил время. — Слышьте, я все понимаю, но я хочу спать. Поговорим, как приедете.              Пилеон усмехнулся, выкрикивая в трубку:              — Сладких снов, принцесса! Надеюсь, никакая злая фея не придет по твою девственность!              Ян закатил глаза, — чего они видеть не могли. Каин, поймав желание Пилеона подстебать друга еще сильнее, добавил:              — Нет, Санта Клаус приходит только на Рождество, — дернул бровью. — Стой, это ты поэтому в том году с новогод…              Каин не договорил: последовательные гудки вклинились в его рассказ. Он тут же прыснул от смеха на пару с Пилеоном: вот бы они увидели побледневшее лицо Хилла. Хохот заполонил салон, и на секунду Каин даже забыл об опасности, подстерегающей извне.              Опасности потерять ее.              Снова.              Его улыбка сползла медленно, почти неуловимо, — как если бы тема разговора просто сменилась на другую. Но все было с точностью до наоборот: Каин лишь вернулся к предыдущему вопросу, что теперь из непроглядной ярости преобразился в липкое послевкусие, не предвещающее ничего хорошего.              Он убьет его. Он точно, блять, его убьет.       

***

             Понедельник ассоциируется у большинства людей с чем-то серым, безликим, неброским. С мокрым асфальтом, черными зонтами, холодным метро и сигаретой, выкуренной вместо завтрака. С измученной толпой взрослых из «Маленького Принца», клаксоном проезжающих машин и, пожалуй, безудержным стуком клавиатуры. Единственный цвет в этом абсолютно тусклом дне недели — синева под глазами, залегшая в бездонных мешках, которые так умело скрывала Лэйн.              Идеальна.              Единственное, за что ее можно было упрекнуть — за безупречность. За маску, которую было не сорвать даже неустанному потоку оскорблений и перешептываний. За актерскую игру, позволяющей ей переключаться с безжизненного робота на эмоциональную истеричку, и обратно.              Вчера она кричала на Авеля в его же квартире, била посуду, ломала каждую сигарету одну за другой, рвала свои волосы и заодно какие-то бумаги на столе — даже швырнула в стену его дорогостоящий парфюм. И тогда — в порыве гнева и отчаяния — ее рука потянулась к буддийской обезьяне. Статуэтка уже почти повторила судьбу несчастного флакона, из-за которого в воздухе повис нестерпимый лабданумовый запах, вот только в итоге фигурка так и осталась целой.              Авель молниеносно перехватил женское запястье, не давая возможности ни на одно лишнее телодвижение. Он покачал головой в практически «родительском» наставлении, цокая языком:              — Тише, Лэйни. Я всего лишь назвал тебя потаскухой, ты из-за этого так разозлилась?              О, конечно. Конечно, она «разозлилась» из-за этого типичного оскорбления, которое она слышала от тебя уже… четырнадцать? да, кажется, именно столько раз. Конечно, это вовсе не из-за того, что случилось в пятницу, когда ей пришлось целовать тебя на глазах у своего любимого. Конечно, это не из-за того, что теперь, когда она нашла стихотворения Каина, в которых он обнажал перед ней душу и даже чуть больше, — периферии собственного сознания — она ненавидит тебя еще сильнее. Конечно. Назови ее «потаскухой» еще раз, и эта статуэтка встретится с твоим правым виском.              — Ты, сука, конченная мразь! — Лэйн дернулась. — Не называй меня так! Я, блять, тебя убью!              Авель держал ее крепко, но девушка все равно находила в себе силы на хаотичные рывки. Она почувствовала, как кровь перестает приливать к ее ладони, но все равно содрогалась в лихорадочных высвобождениях.              Колдуэлл рассмеялся — громко, протяжно: так, чтобы внутри Лэйн все поледенело. Однако механизм уже был запущен: его действия с каждым разом становились все более предсказуемыми, — и теперь, вместо оцепенения, Стивенс разожглась в два раза сильнее.              — Тебе недостаточно всю мою квартиру, нахуй, разнести? Сама же убирать будешь, или ты тупая настолько? — встряхнул ее за руку. — Пиздец, и че он в тебе нашел? Ты ведь только и можешь, что ныть и психовать. Или, стой, может ты трахаешься хорошо?              Мерзкая улыбка расползлась на его лице, и желание разбить статуэтку вспыхнуло в Лэйн с новой силой. Она уже дернулась, дабы осуществить задуманное, как вдруг Авель ловко перехватил обезьяну и поставил ее на стол. Один короткий глухой стук, подводящий итоги для так называемой попытки освобождения Стивенс.              — Заебала ты меня, сука. — Прорычал сквозь зубы. — Если я сказал, что ты можешь показывать мне свой характер, это не значит, что за этим не последует наказаний.              Лэйн держалась изо всех сил, чтобы не вскрикнуть, когда он одним толчком вжал ее тело в стену. Щека встретилась с местом, где расползся мокрый след от разбитых духов. Концентрированный лабданум обжег ноздри, и Стивенс посмотрела себе под ноги — туда, где лежали осколки черного флакона. Она практически не ощутила, как дребезги вонзаются ей в ступни даже сквозь носки.              — Мне тебя, как в детском саду, в угол с поднятыми руками ставить? — прошипел на ухо, вжимая ее голову так, чтобы щека потерлась о шероховатую стену. — Или ты просто осознаешь свою ошибку и сама встанешь на колени? М? Выбирай.              В правом глазу Лэйн неумолимо заискрило из-за крепкого парфюма, что так и норовил отпечататься на ее коже. Причем уровнем глубже, чем эпидермис, — однако она отвергала это, как кровь отвергает чужой резус-фактор. Авелю явно нравилось воссоздавать в ней воспоминания о том самом вечере, когда он точно так же избивал ее до полусмерти: в правом виске проступила острая резь.              Действия были автоматическими.              Ее локоть внезапно встретился с мужским животом: Авель, не ожидавший такого дерзкого удара под дых, на мгновение опешил — и этого хватило, чтобы Лэйн успела развернуться.              — Я обязательно постою на коленях перед твоим трупом! — толкнула его в грудь. — Ты реально думаешь, что я шучу?! Да ты даже мизинца Каина не сто…              Она не договорила. Оправившись от удара, Авель одним движением остановил безудержные угрозы Стивенс: звонкая пощечина, и вот девушка уже хватается за собственную скулу.              — Пасть, нахуй, закрой! — он подался вперед. — Я недостаточно вкрадчиво тебе правила объяснил?! Или ты уже забыла, что я сделаю с твоей репутацией?!              Лэйн вскрикнула, всплескивая руками:              — Ты первый их нарушил! Ты первый меня ударил! — ткнула пальцем в его солнечное сплетение.              Авель инстинктивно посмотрел вниз, и Лэйн, воспользовавшись этим секундным промедлением, нанесла ему ответную пощечину — не такую хлесткую, но с использованием всей силы. Торжество разлилось в ней, и она почти не обратила внимание на жжение в щеке. Замечательная картина: на левой скуле ссадина, на правой — след от слезы и парфюма. Ее ступни окрасили когда-то белые носки в красный цвет, который в последнее время стал таким привычным, — что на костяшках, что на расцарапанных ключицах и даже прокусанных губах. Стивенс даже забыла, каково это: жить без него.              Голова Авеля, что до этого оставалась повернутой вбок, медленно перенаправилась вперед, как бы давая Лэйн время на то, чтобы убежать. Но Стивенс даже не дернулась: в ее глазах все еще плескались ярость, желание отомстить и, самое главное, влюбленность — но далеко не в стоящего перед ней. Она смотрела на Колдуэлла и видела перед собой стихотворения Каина, — те самые, из-за которых она сейчас буквально рискует своей жизнью. А Авель же, в свою очередь, читал в ее зрачках нечто большее, чем ненависть — любовь. Две уязвимости, которые он отключал в ней на протяжении трех месяцев и которые сейчас вспыхнули в ней с новой силой — стоило ей потаскаться с его младшим братцем одну лишь неделю.              — Ты за свои слова, блять, телом отвечать будешь.              Он одним рывком схватил ее за шкирку и потащил к входной двери. Следы крови протянулись по полу, а мелкие осколки впились в ноги еще глубже, словно ненависть, что вбивалась в нее тупым гвоздем с каждой секундой. Лэйн зашипела, хватаясь за руку Авеля:              — Только попробуй! Я, сука, тебе член прокушу!              Авель рассмеялся вновь — теперь уже тише, но все еще раскатисто.              — Не переживай, мне такая грязная потаскуха не нужна. — Провернул ключ в замке свободной рукой. — Я выебу твой труп, когда ты все-таки допиздишься. А пока, подумай над своим поведением.              Он вышвырнул ее из квартиры, как совершенно ненужную вещь: без обуви, без телефона, без желания жить, — и ее тело с глухим стуком повалилось на пол. Все, что она сейчас испытывала — неконтролируемая, животная жажда расцарапать его лицо своими обломанными ногтями. Однако вместо этого она еще десять секунд лежала на лестничной клетке, потирая ноющие колени и руки — Авель не пытался смягчить ее падение.              Железная дверь захлопнулась, и проворачивающийся ключ стал завершением этого акта «домашнего насилия». Можно сказать, что в этот раз они оба отделались легкими испугами: Лэйн — когда шла через весь Лондон в одних носках, окончательно утративших свою белизну; Авель — когда прочитал в ее глазах то, насколько их связь с Каином, все-таки, нерушительна. Эта идиотка готова рисковать жизнью и честью ради Алькастера, а значит, Колдуэлл сломал их обоих недостаточно.              Это был первый раз, когда Авель засомневался.              Кто бы мог подумать, что эта девушка, спокойно моющая руки в университетском туалете, двадцать четыре часа назад участвовала в бытовой драке?              Кажется, она смогла извлечь из кожи не все осколки: некоторые крошечные остатки стекла до сих пор резали ее сосуды. Лэйн была уверена, что, стоит ей снять каблуки — на стельке останется глубокий красный цвет, пропитавший заодно и марлевые бинты. Повезет, конечно, если после вчерашней прогулки босиком она не подхватит какую-нибудь заразу.              С предыдущей недели Лэйн начала носить с собой мини-упаковку мыла, дабы не тратить слишком много времени на одно только мытье рук. Слава Богу, хоть манжеты закатывать не пришлось: в этот раз она надела водолазку без рукавов и обычные прямые брюки.              Выбор можно было обосновать достаточно быстро — чтобы глаза любопытных сплетников лишний раз не цеплялись за ее незажившие ключицы и бежевые бинты на ступнях.              Так что теперь, когда она снова ополаскивала руки с практически ледяным равновесием, ее вовсе не волновали перешептывания студенток сзади — мало ли, кто о чем молвит. Но постепенно голоса становились все громче и громче, словно их целью было не потешить свои социальные потребности, а всерьез атаковать Лэйн:              — Стивенс! — крикнула брюнетка.              Лэйн продолжила намыливать костяшки, — самую трепетную зону — не оборачиваясь.              — Она глухая, что ли? — девушка пихнула локтем подругу. — Слушай, а если Каин теперь свободен, я могу…              Лэйн даже не вздрогнула.              — Нет.              Ответ вырвался из нее, как что-то само собой разумеющееся, — она подставила руки под напор воды и, словно по инерции, кинула взгляд в зеркало. Девушки, стоявшие сзади, вмиг стихли, как будто такой резкий ответ — последнее, что они могли ожидать. Брюнетка сощурилась:              — Но вы же не вместе?              Бровь Лэйн едва изогнулась:              — И?              Лэйн вытащила руки из-под напора воды и встряхнула ими, сбрасывая излишки. Проследила за тем, как капли осели на раковине и покатились вниз, снежным комом захватывая те, что ниже. Ее внимание одновременно концентрировалось на чем-то одном и рассеивалось на тысячи мелочей, — это и завораживало, и пугало.              Брюнетка раскрыла рот, чтобы что-то ответить. Но слов просто не находилось: весь ее фокус направился на то, как откалибровано Стивенс вытащила несколько бумажных полотенец и, опершись на раковину сзади, начала вытирать руки досуха. Ее взгляд — то ли изучающий, то ли изможденный — просканировал девушек перед собой, и она вынесла приговор:              — Делай что хочешь. Ты не в его вкусе.              Надменность? Возможно. Во всяком случае, задержав на ней взор еще на пару секунд, она промокнула руки в последний раз и отвернулась. Каждое ее движение было экономным, почти эталонным: то, как легко комок влажных полотенец нашел урну сбоку; как ее корпус остался ровным, когда она начала складывать вещи в сумку; как ее взгляд проскользил по помещению, словно происходящее вокруг — какой-то очень затяжной сон, а не реальность.              — А кто тогда в его вкусе? — неожиданно вставила девушка с челкой.              Ответ подразумевался под самим вопросом, и Лэйн мысленно усмехнулась этому. Возможно, она бы промолчала, — только если бы не вспомнила слова Каина, сказанные однажды на баскетболе:              — А знаешь, кто в моем вкусе?       — Закрой рот и играй!       — Блондинки. Первокурсницы. На факультете маркетологии. С позицией атакующего защитника.              Она вздернула подбородок, поднимая взгляд на зеркало, — но теперь смотрела не на девушек сзади, а на собственное отражение.              — Я.       

***

             Столовая всегда казалась самым шумным местом в университете, вне зависимости от того, насколько там много людей. Каждый смешок, каждая реплика вклинивалась в эту разладистую симфонию, из-за которой ты еще несколько минут будешь привыкать к обычным звукам. И если раньше Лэйн ждала окончания первой пары, чтобы посидеть здесь с девочками, то сейчас — посматривала на свои часы стабильно каждые семь минут.              Она сказала подругам, что забыла телефон у Авеля, и мысленно расхохоталась этому бреду: как можно забыть телефон? Но, разумеется, ни на какие вопросы отвечать не стала — Анхея их не задавала, а Анну она проигнорировала.              Стивенс больше не испытывала тяжесть из-за того, что, фактически, лжет всем прямо в лицо — будто патоген вины укоренился в ней настолько, что, чувствуя его в крови, она уже не отличала две эти разные по плотности жидкости.              Вчера она дала отпор. Не впервые, но впервые так явно: до этого ее фаланги дрожали при мысли, что Авель может вновь… сделать то, что сделал. И что в этот раз живой он ее не выпустит.              Однако вместо целенаправленного избиения, он лишь выкинул ее на лестничную клетку. Без средств связи, денег и обуви, — практически милостыню подал. Разумеется, она осознавала, что это был холодный способ закрепить его полномочия в ее голове, однако она также понимала, что это не сработало. Если бы до этого он не дубасил ее виском о стену, — возможно, это «наказание» воспринималось бы жестче. Но, чувствуя контраст между этими двумя мерами пресечения, она могла сделать предельно точный вывод: этот ублюдок испугался. Он действительно испугался того, во что сам ее и превратил, — осталось только понять, что именно стало его триггером.              Ученик превзошел учителя? Довольно иронично.              Вилка вонзалась в листья салата с плоским стуком о картон, что тут же попадал в гамму всеобщего гула. Лэйн ела методично: сначала айсберг, потом та маленькая помидорка черри и, конечно же, курица. Сухари в «Цезаре» она не любила, и в конце ее трапез они часто оставались на дне тарелки, как что-то совершенно претящее и бессмысленное, успевшее намокнуть из-за соков овощей и салатной заправки.              Спина Стивенс была настолько прямой, что ее предплечья даже не соприкасались с краем стола. Они просто… просто выполняли функцию, словно запрограммированные роботы. И Лэйн, — она тоже лишь обеспечивала жизнедеятельность, а не довольствовалась пищей. Анна и Анхея обсуждали что-то, но вот громко или нет, — она не знала. Их голоса доносились извне, как если бы ей действительно не было интересно, о чем они толкуют. Или так и есть? Хотя не то, что бы собственные мысли были намного интереснее: ей было практически мерзко препарировать поведение Авеля и размышлять над мотивами его действий. Это не стало для нее разгадкой пазла в качестве досуга, — скорее, необходимое домашнее задание, над которым ей предстоит батрачить еще несколько часов. Скучно, механически, без особого энтузиазма, — ведь осуществлять план намного интереснее, чем его разрабатывать.              Но, увы, без стратегии — никуда. Ты можешь пойти в тыл и разбить несколько тарелок на его кухне, но вот если ошибешься в расчетах — рискуешь порезаться. Впрочем, так и получилось.              Стивенс подняла глаза устало, почти по принуждению: Анна с озорной улыбкой протягивала телефон Анхее напротив.              И в этом коротком мгновении — когда кончики волос Ллойд пачкались о содержимое ее тарелки, а Синклер в это время щурилась, разглядывая что-то на экране — Лэйн ощутила ток, пробежавший по обрыву между ними. Потому что она не просто не участвовала в этой дружеской идиллии, — она ей противилась. Она видела, как Анхея, почувствовав на себе взгляд подруги, перестала улыбаться и сжала вилку сильнее. Как Анна, уловив изменения в обстановке, напрягла руки.              Лэйн здесь лишняя.              Ей тут не место.              Девушка опустила взгляд на свой полупустой салат, который не казался ей аппетитным еще в самом начале, а теперь и вовсе опротивел. Она медленно положила вилку на стол, и этот звук, промежуточный между стуком и звоном, стал безмолвным подведением итогов. Анна попыталась сохранить непринужденную улыбку, откладывая телефон в сторону, — хоть кто-то здесь еще сохраняет самообладание. Анхея перевела взгляд с одной подруги на другую, — бесцельно, словно пытаясь обозначить для себя, что Лэйн — все еще часть их компании. Однако с каждым днем в это верилось все тяжелее.              — Как ты? — отпила воду из бутылки.              Неожиданно.              Лэйн пожала плечами, и на секунду в этом жесте Анхея разглядела Пилеона.              — Пойдет.              Многословно.              Анна метнула глаза сначала на одну блондинку, потом на другую. Ее рука сжала телефон сама по себе, словно каждый ее нерв противился происходящему.              После произошедшего в пятницу, когда Анхея ушла с тусовки намного раньше своих подруг, она удостоила Торна одним прощальным взглядом. Как же она удивилась, когда осознала, что парень смотрел на нее все это время — даже через толпу, даже через клубни дыма, даже когда она не могла найти его глазами. Он не просто «поймал» ее взор: это она, скорее, его перехватила.              Единственное моргание, — и она исчезла. Исчезла, как если бы один лишь взгляд на эти ониксовые глаза напоминал ей об искусно спрятанных следах от уколов и… от кое-чего похуже.              — Что произошло в пятницу?              Вопрос был задан в лоб, и Анна тут же поперхнулась собственной слюной. Что Синклер, что Стивенс — обе проигнорировали. Лэйн улыбнулась кончиками губ:              — А что произошло в пятницу?              — Ты знаешь, — осадила ее Анхея. — Весь универ треплется о том, как ты…              — Как я что? — Лэйн вздернула подбородок. — Хея, ничего необычного на этой тусовке не было. Я просто веселилась.              Анна поджала губы, пряча руки под стол.              — Веселилась? — Синклер вскинула брови. — Веселилась так, что теперь все болтают о том, что ты психопатка и нимфоманка? Или подожди, сначала нимфоманка, а потом психопатка?              Она перевела взгляд на стушевавшуюся Анну.              — Я уже спрашивала, но спрошу еще раз. Что было в пятницу? Может хоть ты мне ответишь?              Ллойд отвела глаза куда-то в сторону, поправляя очки. Ей никогда не нравилось встревать в разборки с подругами, тем более такие серьезные, — так что занимать позицию молчаливого свидетеля сейчас стало наилучшей опцией.              — Аня? — переспросила Анхея.              Лэйн кинула взгляд на Анну, не поворачивая головы. В отличие от Синклер, она не смотрела на нее, испытывая, — она просто… интересовалась ее реакцией.              Ллойд тяжело вздохнула, перекидывая волосы за спину, — она даже не заметила, как испачкались кончики.              — Слушайте, я не… — она помялась еще пару секунд, словно надеялась, что ее кто-то перебьет. — Я не хочу с вами ссориться, ясно?              Анхея уперлась локтями в стол, провисая в плечах. Про себя Лэйн отметила, что эта поза, наверняка, очень удобная, — всяко удобнее ее откалиброванной осанки.              — А кто ссорится? — Синклер прозвучала почти естественно. — Просто хочу узнать, что произошло.              — И давно ты такой любопытной стала? — встряла Лэйн. — Тебя же «воротит от нашего лицемерия».              Фраза прозвучала колко, с характером — вполне в ее стиле, но гордости она не ощутила. Словно осознанно причинять ущерб их дружбе вообще могло доставлять какое-либо удовольствие.              И в этот момент атмосфера словно изменила облик: воздух рядом сгустился; между ней и людьми вокруг стало чуть меньше пространства, а толпа то ли притихла, то ли наоборот — стала громче. Из-за своей сконцентрированности на споре с Анхеей, девушка даже не заметила, как позади встали Ян, Каин и Пилеон.              Алькастера не было на первой паре, и Лэйн искренне пыталась убедить себя, что это ее не волнует. Но глаза все липли к двери, не внимая лекции Митчелла, — точно так же, как это делали глаза Каина неделю назад.              Зато Анхея парней заметила: она бросила беглый взгляд за спину подруги (все еще), а затем вернулась к нарочито бесстрастному лицу Стивенс.              — Отлично. То есть ты набухалась не настолько, чтобы забыть мои слова.              Лэйн пожала плечами вновь, из-за чего брови Анхеи опустились еще ниже.              — Не обольщайся. Просто это было забавно.              Каин проскользил взглядом по ее прямым плечам, которые (ему кажется или нет?) немного дрогнули от собственной фразы. Он стоял всего в полуметре от нее, но этого было достаточно, чтобы сердце ненароком забилось чаще, — как если бы каждое ее слово было обращено именно к нему.              Он смотрел на нее и не мог поверить: неужели эта девушка, пережившая психологическое насилие несколько лет назад, может… может оставаться такой спокойной? Каждая фраза, сказанная что Авелем, что Лэйн, теперь обрела смысл: «И давно ли?», «Иррациональные привязанности только затягивают агонию», «С чего ты взял, что я думаю о тебе?». Одно лишь не давало ему покоя: «Даже если он проломит мне череп, я не перестану любить его», которое пересказал ему Ян накануне.              — Что забавного? — вспыхнула Анхея. — То, как ты отдалилась? Как строишь из себя драму-квин? Никто и ничем тебе не обязан, Эл. Ты сидишь здесь, будто мы просто должны понять тебя, но такого не произойдет. Потому что ты совершила аморальный поступок.              Исповедь вырвалась из нее, словно заготовленная в тот самый момент, когда Лэйн переступила порог их общежития. Анна смотрела себе на колени, Анхея — на то, как ресницы Стивенс едва встрепенулись.              Однако осознав, что самоконтроль потихоньку от нее ускользает, Лэйн демонстративно сложила руки на груди — теперь они с Каином занимали одну позу.              — И что же я совершила? — выгнула бровь. — Ты строишь из себя великого социолога, а потом идешь в церковь, хотя прекрасно знаешь, что это лишь инструмент власти над обществом.              Ракета со всем ценным, что скопилось между ними за долгие месяцы дружбы, стремительно полетела ввысь. Внутри Анхеи все заледенело, и ни одна часть ее тела сейчас не могла дать отпор: ни руки, ни взгляд, ни даже язык.              Пилеон и Каин переглянулись, словно выясняя, кто из девушек сейчас по-настоящему права.       — Тебе противно мое лицемерие? — продолжила Лэйн. — Отлично. А мне противна ты.              Ян проскользил глазами по толпе, что уже навострила уши. Раздражение хлестнуло по его сдержанности: эта девушка специально, блять, привлекает столько внимания? Надо сматываться отсюда. Сейчас же. Хилл пихнул Каина локтем, но тот лишь поднял руку вверх, оттягивая момент ухода. Ему нужно видеть, как Стивенс дойдет до точки кипения.              Пилеон же сжал кулаки: фраза про церковь, она… скажем так, Торн не был готов ее услышать. Анхея никогда не рассказывала ему, что она религиозная фанатка, но ему следовало об этом догадаться. Степень ее отчаяния после потери брата говорила сама за себя.              — А знаешь что? — внезапно вставила Синклер, вовсе позабыв о парнях за спиной Лэйн. — Да, ты права.              Стивенс вздернула бровь.              — Ты права, что это было забавно. Вся наша дружба — что-то забавное. Ты никогда не делаешь шаги вперед, тебе постоянно все и все должны. Ты думаешь, что люди будут тянуться к тебе априори, но на деле ты только и умеешь, что отталкивать. Идиотизмом было думать, что мы сможем подружиться: ты умеешь только пользоваться, а вот давать взамен — нет. Да, вы с Колдуэллом — отличная пара.              Анна поперхнулась вновь, теперь уже намного громче, однако ни одна из подруг даже взглядом ее не удостоила. Так… притворяться «молчаливым свидетелем» становится все опаснее.              — Девочки, успокойтесь…              Лэйн стиснула зубы до слышного скрежета, — она не знала, что задело ее сильнее: слова про дружбу, или… «Вы с Колдуэллом — отличная пара».              — Я спокойна. — Анхея откинулась назад. — Просто жаль, что имею дело с таким человеком.              Лэйн отвела взгляд в сторону, и Синклер уже почти поверила в собственную «победу», как вдруг голос Стивенс стал пронзительнее, точнее:              — Как долго ты это в себе вынашивала.              Тик. Тик. Тик.              — Знаешь, — она опустила руки на край стола. — Я даже рада, что не доверила тебе что-то большее.              Тик. Тик. Тик.              Каин остолбенел сильнее, чем кто-либо другой в этом помещении. Лэйн действительно прореагировала, — правда отнюдь не так, как он этого ожидал. Он думал, что она начнет кричать, ломать, испепелять, — а она… она резала. С лязгом холодного металла, но при этом, сжимая кинжал за раскаленную рукоятку. Так, чтобы больно было еще и ей.              «Не доверила что-то большее».              Каин, увы, понял ее намек предельно ясно. Пилеон и Ян переглянулись, словно только что лицезрели очень сомнительное представление, а Алькастер сделал шаг в сторону, чтобы выйти из этого «амфитеатра».              Но в момент, когда он уже разворачивался, руки Лэйн дали осечку. Одно лишь неаккуратное движение — и вилка летит на пол, рассекая воздух своей ледяной уверенностью в том, что ее поймают. Кого-то это напоминает, не так ли?              Браво, Стивенс: твоя маска сорвалась лишь на секунду, но этого хватило, чтобы ты вновь выглядела нелепо в глазах окружающих. Вдох, выдох. Лэйн была готова поклясться, что губы Анхеи тронула усмешка, — но так как Лэйн наклонилась под стол, она этого не увидела.              Каин действовал на автопилоте. Один шаг, — и рука накрывает нижний край стола, как если бы защищать ее было чем-то на уровне моргания. Он даже не понял, какой именно рефлекс в нем сработал: просто… просто сделал.              Анна, Анхея, Пилеон и Ян тут же обратили косые взгляды на Алькастера, и только после этого он осознал, что сделал. Он почти зажмурился, вспоминая всевозможные ругательства. Ругательства, обращенные не столько к себе, сколько ко всей этой ситуации: они с парнями ведь только вчера сошлись на том, что ему следует соблюдать дистанцию.              Сука. Только не стукнись. Только не стукнись. Только не стукнись.              Не заметь. Не заметь. Не заметь.              Это можно будет объяснить, ты только не стукнись.              Лэйн заметила, как возле нее внезапно нарисовался подозрительно знакомый кроссовок. Настолько знакомый, что девушка тут же дернулась вверх, намереваясь осмотреть парня перед собой.              Возможно, если бы Каин не решил погеройствовать, этой ситуации вообще бы не возникло, однако из-за резкости движения Лэйн все же предсказуемо ударилась, — пусть и не об стол. Темя встретилось с мужскими костяшками, и Стивенс, не ожидавшая столь мягкого столкновения, испустила неровный выдох и вынырнула из-под дерева. Вилка в ее руках еще никогда не казалась такой… осмысленной, что ли?              Однако стоило ей поднять взгляд, — Каин с друзьями уже скрылся в глуби столовой, оставив после себя несколько насущных вопросов: что это было и как давно они там стояли? Лэйн смотрела ему вслед: как он сгибает и разгибает пальцы левой руки, как Ян что-то рассерженно шепчет другу на ухо и как Пилеон периодически оглядывается на Анхею.              А сама Анхея… ну, она смотрела только на Стивенс. На то, как ее глаза едва заметно потеплели, а грудь задвигалась чаще, словно один лишь взгляд на Каина вызывает в ней море трепета. Как она начала стучать пирсингом по зубам, а затем, словно опомнившись, выпрямилась и пригладила шелковистые волосы.              Осознание ударило по ней внезапно, и оттого ощущалось в несколько раз острее: Лэйн никогда не любила Авеля. И только сам Бог знает, что заставляет ее так усердно играть роль влюбленной провинциалки.              Или не только Бог?       

***

             Показушность стала ее стихией в последние три месяца, но с каждым днем пребывания в Лондоне, эта стихия преобразовывалась в форме: если раньше это все претило ей, то сейчас — она претит всему этому. Университет Уэльса оставил заметные увечья на ее броне, выстроенной годами «терапии» — хотя и не терапия это вовсе, а лишь попытка доказать себе, что ее проблемы не такие уж и серьезные.              А были ли они действительно «не такими уж и серьезными»? Наверное, в сентябре-октябре, когда единственное, что ее беспокоило — неоднозначность собственных чувств, — более чем. Особенно, если сравнивать с тем, что происходит сейчас: когда то, что клокочет внутри, уже предельно ясно, — однако обнажить это она не может в силу обстоятельств.              Раньше ее волновало то, что она может повторить судьбу родителей; что в итоге это Мертвое море ее влюбленности скопится в ладони осадочной солью. Что… что никакой любви, о которой вещает Харуки Мураками, не существует на самом деле. Забавно, но, несмотря на то, что она всегда была сторонником бесчувственного брака, — в действительности она очень боялась, что такое реально может произойти.              А сейчас… пожалуй, сейчас в существовании любви она не сомневалась. Точно так же, как не сомневалась в существовании ненависти, — ведь этого добра в ней полно. И оба этих чувства вызывали в ней слишком много злости.              Лэйн шла по коридору в одиночку, уделяя внимание только кончикам собственных волос, что щекотали верхнюю часть рук. Она чувствовала, как с каждым шагом боль в ступнях отзывалась все острее, хотя до этого мелкие порезы казались фоновым состоянием. Тем не менее, ее походка оставалась такой же грациозной, будто вносящей в помещение ее собственные коррективы — по крайней мере, Стивенс хотела в это верить. Потому что если на деле она идет вразвалку, прихрамывая левой стороной, — ситуация выглядит еще потешнее.              Она слышала шелест своих длинных черных брюк, из-под низа которых выглядывали заостренные носки туфель. Подошва билась о пол с приглушенным стуком, отличавшимся от цоканья каблуков, звучавшим на долю секунды раньше, — однако теперь этот звук не вселял в девушку никакой уверенности. Лишь хруст, который она ощущала стопами каждый раз, когда делала шаг.              Пары уже закончились, но Лэйн все думала о произошедшем в столовой: о том, как Каин, убирая руку, словно задержался на ее волосах на крошечное мгновение, тем самым погладив макушку Стивенс, — или ей показалось? О том, как, уходя, он сжал пальцами невидимую сферу, словно карая себя за такой необдуманный поступок.              И Лэйн ненавидела, что не может перестать это вспоминать, — она словно опять оказалась в том самом промежутке времени, когда каждое прикосновение казалось до жути интимным, запретным. Когда не было никакого Авеля Колдуэлла, был только их тихий островок детских недосказанностей и редких поцелуев. И эти поцелуи стали не основой их страсти, но зато аккордатурой в этом истерзанном симфоническом оркестре их любви.              Но Лэйн все еще боялась. Она так, блять, боялась, что эта любовь — лишь остатки чувств к Авелю. Что ей было легче проникнуться к «светлой» стороне Колдуэлла, исходя из обиды за то, что он сотворил с ней два года назад.              Да. Два года. Ведь это произошло аж в конце апреля, а сейчас только середина.              Авель был прав, как никогда: ненависть — действительно очень энергозатратное чувство. Но Лэйн все еще была готова истощать на нее все жизненные запасы, — изнывая от жажды и голода, но зато будучи абсолютно уверенной: она готова умереть за свою ненависть.              Точно так же, как и за любовь.              Ремешок ее сумки вновь соскользнул с плеча, и Стивенс, почти не раздраженная этим, переместила вещь с одной ключицы на другую. Она уже приближалась ко входу, осталось только завернуть за последний угол, и…              Ее взгляд устремился в окно сбоку.              Да вы, нахуй, издеваетесь.              Авель стоял у самого крыльца, держа в руках огромный букет красных роз, — таких же красных, как и кровь, стекающая по женским ступням прямо сейчас. Таких же красных, как ее платье в тот злополучный день с барной стойкой. Таких же красных, как ее расцарапанные костяшки.              Лэйн застопорилась лишь на секунду, но этого было достаточно, чтобы кто-то пихнул ее плечом. Она проигнорировала это нахальство, — наверное, даже отчасти поблагодарила: стой она так еще хотя бы секунду — окружающие точно заметили бы ее ступор. А так, это все можно списать на приятное удивление, — хотя, понятное дело, приятного в нем было мало.              Ее движение к выходу, а в дальнейшем и к крыльцу, стало одновременно самым быстрым и самым болезненным: Лэйн действительно казалось, что микроосколки уже нашли ее кости и теперь странствуют по артериям, как поезда в метро — своевольно и фамильярно. Каждый шаг — прибытие экспресса на станцию, а каждая яркая вспышка боли — гул людей, выходящих из вагонов. Грязи в метро немерено: как и той грязи, которую она собрала на улицах Лондона вчера и продолжает собирать сегодня, размножая бактерии на бинтах.              И все это сделал с ней он.              Человек, который сейчас публично явился к ней с букетом алых роз, символизирующим каждую ее выплаканную слезинку.              Улица встретила ее весьма разогретым, но все еще недостаточно горячим воздухом, когда периодический ветерок становится не спасением от жары, а ненавистным желанием укутаться в теплую одежду. Из-за ее безрукавки это становилось проблемой — ей не хотелось, чтобы рядом с Авелем по ее телу бежали мурашки, даже если они вызваны естественной биологической реакцией.              Она схватилась за ремешок сумки, щурясь: это красное пятно привлекало внимание окружающих, вызывая потенциальную волну сплетен и обсуждений. Хотя какую, блять, потенциальную, если краем уха она уже услышала, как девушки сзади обмолвились о «щедрости Колдуэлла». Ага, блять. Невероятно щедрый.              Лэйн сжала губы в одну тонкую полоску и, не теряя ровную спину, спустилась по лестнице, едва смотря себе под ноги. Плевать — если упадет, и Авель ее поймает, это станет лишь еще одной монеткой в копилочку его «наисвятейшей» репутации.              В это же время Каин, пары которого подошли к концу одновременно с Лэйн, рассекал противоположное крыло своей вальяжной походкой, как если бы с каждым шагом в его голове не разрастались тысячи сомнений. Его взгляд обратился к окну сам по себе и, даже если бы Алькастер этого не хотел, зацепился за огромную алую кляксу.              Каин моментально сощурился, рывком подходя к стеклу: Лэйн спускалась по лестнице с типичным холодным равновесием, что активировалось в ней каждый раз, когда Авель появлялся в радиусе ста метров.              Никаких колебаний, — только сухая констатация факта: он должен быть рядом. Он не может просто стоять и смотреть, как это чмо, похерившее ее психику, сейчас устраивает публичные спектакли.              Лэйн скрестила руки на гради, опустив взгляд на букет снизу.              — Что это? — подбородком кивнула на розы.              Губы Авеля тронула торжественная ухмылка, словно этот раунд — за ним. Левая его рука была опущена в карман синих джинсов, правая — держала букет. Он с триумфом поднес цветы к ее лицу, позволяя почувствовать аромат — однако пахли они отнюдь не розами: они… напитались лабданумовым парфюмом. Тем самым, флакон которого Лэйн разбила вчера; тем самым, осколки которого до сих пор странствовали по ее телу.              Каким, нахуй, психом надо быть, чтобы на полном серьезе стоять над букетом и пшикать его этим конченным запахом? Просто, ебать, клоун. Думает, это ее стриггерит? Ага, щас. Бежит и спотыкается.              — Не нравится? — протянул он. — А они тебе очень подходят.              Лицо Лэйн — из серьезного, немного нахмуренного — внезапно стало чуть более оценивающим, практически почтенным. Уголок ее брови приподнялся, и она произнесла:              — Тебе тоже. Оставишь себе?              Авель, словно взвешивая решение, поднял глаза и покачал головой. Лэйн это забавным не находила, даже более того: каждый раз, когда Колдуэлл строил из себя мистера Сарказма, она хотела расцарапать эту нахальную усмешку.              — М-м-м… — задумался он. — Ты знаешь, нет. С тобой им будет намного лучше.              В этот момент Каин наконец вышел из университета, — и тут же нарвался глазами на едкую улыбку брата. Он не остолбенел, но резко забыл, как вести себя: вокруг люди, и он уже облажался один раз в столовой. Пройти мимо? Да, наверное, так и надо. Но перед этим ему нужно поделать какие-нибудь расслабляющие дыхательные практики, — если он так и останется во взвинченном состоянии, Уэльс рискует лицезреть драку.              Он вспомнил слова Яна, — днем друг действительно выглядел рассерженным. Впрочем, его можно понять: до этого он три часа вдалбливал Каину, что ему нужно играть уязвленного Ромео, а не доблестного, нахуй, рыцаря. Но нет, нужно же показать свой характер спасителя, — хотя, если честно, стукнуться разочек ей не помешает: может, хоть мозги на место встанут.              Пока один бил головой об стену, другой прикрывал край стола, чтобы она не ударилась. Хм.              Лэйн отодвинула букет, не теряя кукольную улыбку:              — Я не люблю красные розы.              Каин не мог слышать наверняка, о чем они говорят, — дистанция и люди вокруг просто не позволяли ему — но он мог об этом догадываться. Поразительно, что Авель все еще не заметил брата, — или заметил, но тщательно это скрывал. В конце концов, чтобы понять психа, нужно стать психом, а к этому Алькастер не стремился.              Авель с наигранной обиженностью наклонил голову вбок, и со стороны эта картина выглядела почти милой. «Чего ей не хватает?», — раздалось где-то сзади, но Лэйн осталась хладнокровной: лишь глазами проследила за склонившимся лицом Колдуэлла.              Каин, словно опомнившись, сделал шаг вперед.              — Не выбрасывать же их теперь, — Авель заглянул ей в глаза.              Лэйн хмыкнула, пожимая плечами:              — Я думала, ты любишь выбрасывать.              Если бы Каин знал контекст, он обязательно отбил бы ей пять. Но в силу того, что слышно их с Авелем вдобавок ко всему было плохо, он не понял ровным счетом ничего. Гранитные ступени встретили его, и он постарался сохранить походку максимально сдержанной — пусть порыв ускорить шаг так и возрастал в нем с каждым телодвижением.              Лэйн мазнула глазами по пепельным волосам Колдуэлла.              — Чем больше ты играешь на публику, тем больше меня считают конченной извращенкой. Ты реально этого хочешь?              Авель подался вперед и настроил голос, — так, чтобы Каин, прошедший рядом, услышал предельно ясно. Конечно, он заметил брата сразу; конечно, заставил на секунду усомниться в этом. Игры в манипулятора ему нравились, а вот проигрывать — нет. Жаль, что в последнее время он, как сказала бы Сиенна, «во втором лагере».              Лэйн машинально опустила взгляд на немного размытое красное пятно, подсчитывая число цветков, — Анна рассказывала, что в России четное количество приносят только покойникам. Она неосознанно приоткрыла рот, вдыхая воздух ртом, — вчера она отмывала этот одеколон добротные пару часов.              — Ты стоишь всех роз мира, Лэйни, — Авель просиял, как самый любящий партнер в мире.              Всех.              Но только красных.              Но только заслуженных собственной кровью.              Но только облитых твоим парфюмом.              «Всех».              Лэйн вымученно подняла взгляд, и теперь мир вокруг временно окрасился в голубовато-зеленый: даже рецепторы глаз, кажется, устали от этого пестрого пятна перед собой.              — Я, кажется, просила не называть меня… — ее взор внезапно зацепился за пепельную макушку Каина, что еще две секунды назад поравнялась с ними, а теперь удалялась со стремительной скоростью. — Лэйни…              Она впервые смогла завершить свою фразу, но вот сделала это на автомате — какой-то пазлик в голове обрел смысл. Не место, а именно смысл: раньше он казался деталью из другого набора, — однако сейчас, когда Лэйн все же разглядела похожие очертания, что-то прояснилось.              Она никогда не искала в Каине Авеля, — этот страх возник исключительно из-за их родства и схожей внешности.              Ведь тогда, в декабре, когда на лице Алькастера промелькнула та самая зловещая улыбка, а следом из его уст вырвалось это гадкое «Лэйни», — все внутри Стивенс похолодело от ненависти. Не к Каину, — к тому, кто пробудился в нем на одно единственное мгновение.              И если Авель действительно смог убедить девушку в том, что ее сердце принадлежит ему, — пусть и полное ненависти — то она просто слепая идиотка. Ведь на самом деле оно всегда было с Каином, — извращенное, искалеченное, однако Алькастер берег его даже таким.       Авель сказал это, чтобы подчеркнуть свою власть над ней, — а в итоге сделал хуже только себе.              Ибо его «Лэйни» запустило необратимый механизм не только в Стивенс. Авель произнес это точно так же, как и несколько лет назад, когда разговаривал с другом по телефону, и Каин стал невольным свидетелем этого.              Алькастер знал, что Авель называет Лэйн этим мерзким прозвищем, — однако оно обрело смысл только сейчас, когда он узнал всю их предысторию. И понимая, что обе эти «Лэйни» — один человек, он уверенно переходит на новый уровень своего расследования — сбор доказательств.              Его следующая цель — Сэм Адлер, самый близкий друг Авеля (с которым в тот день Колдуэлл и обсуждал Лэйн); а по совместительству квалифицированный врач.              Кто бы мог подумать, что одна случайность приведет к таким последствиям.       

***

      «Ты строишь из себя великого социолога, а потом идешь в церковь, хотя прекрасно знаешь, что это лишь инструмент власти над обществом».              Анхея так и не смогла переварить эту фразу в тот день, — пожалуй, это действительно был тот самый удар «ниже пояса». Когда ты чувствуешь, как капилляры под твоей кожей неумолимо лопаются один за другим, а дух перехватывает, ведь каждый вдох равносилен разрывам кожи в месте увечья.              Лэйн не просто «резала без ножа» — она препарировала травму Хеи, сама того не осознавая. Конечно, никто из окружения не догадывался о произошедшем с братом Синклер, — они с Пилеоном стали единственными хранителями этой посмертной тайны. Но ведь когда-то они со Стивенс обсуждали их мнения по поводу религии. И тогда, пусть и не совсем понятые друг другом, но к чему-то они все же пришли:              — Рая нет, — Лэйн лениво растянулась на диване. — Бред, чтобы контролировать людей.              Анхея, разрезающая недавно доставленную курицу гриль, приподняла бровь:              — Думаешь?              Стивенс пожала плечами, — совсем, как это делает Пилеон. Или Анхея просто видит того, чего нет? Додумывает, чтобы лишний раз вспомнить о Торне? Девушка поежилась от этой мысли, но подруга, кажется не заметила.              — Ну да, — Лэйн отложила телефон. — Людям внушают, что счастье ждет их после смерти, а сейчас нужно батрачить, как проклятый. Особенно это женщин касается.              — Не согласна с тобой, — Синклер положила нож на стол. — Людям нужно во что-то верить, иначе смысл жизни теряется.              Лэйн усмехнулась:              — То есть ты не отрицаешь, что религии выдуманы людьми?              Анхея обошла стол и оперлась на него бедрами, повернув голову в сторону и опустив взгляд. Она предельно ясно понимала свою позицию, но вот как ее подать — вопрос с заковыркой.              — Я не отрицаю, что религии нужны для преобразования веры во что-то, — начала она. — Людям нужны ответы. Не всем нравится верить в теорию Дарвина, большинству нужно… нужно создать себе идола, который сможет протянуть руку помощи в темный час.              Лэйн поджала губы, словно давая вес словам подруги.              — Но религии выдуманы людьми, — настояла она.              Анхея тихо рассмеялась:              — Да, Эл, все в наших жизнях так или иначе выдумано людьми.              Стивенс легла на бок, подпирая голову кулаком, и оценила тезис Анхеи. Ей нравилось, что споры с ней не были… шумными, что ли? После баталий с Каином в ее голове мыслей становилось слишком много, а вот такие мелкие дискуссии с Хеей оставляли после себя приятное безмолвие.              — Но ты продолжаешь постоянно ходить в церковь. Зачем? Социолог же, должна знать, что никакие грехи ты там не вымолишь.              Анхея поджала губы, совершенно не готовая к этому вопросу.              — Я не вымаливаю там «грехи»… — начала она свою исповедь. — Просто так легче.              Лэйн сощурилась, как бы выясняя: кому и что становится «легче»? Что вообще можно делать в церквях, кроме как каяться в собственных провинностях?              Она не знала, что Анхея приходит туда, чтобы зажечь свечи за упокой брата.              Синклер уехала в свой город в тот же день, не удостоив Лэйн никаким толковым объяснением, — их разговоры в последнее время не заканчивались ничем хорошим. Она сказала Анне, что, возможно, вернется ближе к пятнице, — нужно остыть и все такое. На деле же она и сама не была уверена, найдет ли в себе силы вернуться после этой ссоры: мало того, что Стивенс использовала ее слабость против нее, — так это еще и произошло на глазах у Пилеона.              Она видела, как изменилось его лицо в моменте. Как он покосился на Лэйн с гневом, а затем кинул беглый взгляд на саму Хею, однако тут же отвел его, словно не имел на это права. А затем, уяснив, что Синклер не смотрит ему вслед, обернулся по меньшей мере три раза. Она не считала, просто… чувствовала.              Родители, разумеется, не очень обрадовались такому внезапному приезду Анхеи, — она заявилась на пороге в десятом часу вечера, объяснив это «неконтролируемым желанием увидеться». А было ли оно таковым? На самом деле, ей нужно было сепарироваться ото всех, но если выбирать между психичкой в соседней комнате и собственной семьей, то второй вариант выглядит намного привлекательнее.              Всю ночь она не могла сомкнуть глаз: ворочилась, вертела подушку и даже почти достала табако-ваниль из куртки, но вовремя одернула себя — все же, родительский дом. Она знала, что ей приходят сообщения: знала и не читала. Знала, что Пилеон проверил ее страницу по меньшей мере раз сто, — точно так же, как это когда-то делала она. Она ощущала физическую тяжесть в костях, когда подходила к окну и думала не о брате, а о Торне. Жмурилась, била себя по голове, проветривала комнату, но все равно возвращалась к этой чертовой фразе: «Мои руки по локоть в уколах».              Ему больно. И больно так же, как и ей когда-то: беспощадно, разрушительно, когда больно еще и из-за самого факта, что тебе больно. Это слово повторялось и повторялось у нее в голове, словно ритмичная пульсация зарождающегося сердца в эмбрионе; словно китайская пытка каплями воды, основанная на психологическом давлении и сенсорной перегрузке; словно неизменные «Привет», что произносятся тысячи раз в секунду по всему миру. И боль эта вездесуща.              И стоило намекам на солнце коснуться горизонта, Анхея не выдержала: сигареты, телефон, растрепанный хвост и записка на столе: «Я к Тому».              Первые лучи меняли это место из холодного, иронично безжизненного и пугающего — во что-то сакральное, почти трагическое своей художественностью. Они подсвечивали могилы: и старые, как застоялые шрамы, и новые, как незажившие порезы. Свет исходил скорее сбоку, чем сверху, и это делало картину намного объемнее, почти как в стерео-варио открытке, которая переливается при обзоре под другим углом.              Солнце никогда не забинтует раны людей, потерявших близких, — однако оно сможет объять их своей мягкой ладонью, как бы показывая: жизнь продолжается, и она куда красочнее их депрессивных мыслей.              Анхея шла по асфальту и думала о почве, что покрывала бо́льшую часть этой местности. Кое-где влажная, кое-где оголенная (но в большинстве покрытая травой), кое-где с «выныривающими» из-под земли цветками, — она заставляла испытывать диссонанс: как место утраты может быть таким… комфортным?              Но кладбище не старалось показаться таковым — оно просто было. Ночью казалось чудовищным. Туманным вечером — меланхоличным. Жарким днем — излишне живым. И только сейчас, когда солнечные лучи пропитывали холодный гравий темных могил, — только сейчас проекция была максимально приближена к реальности.              Ее взгляд сам по себе опустился на встречного ей ангела, склонившегося над мемориальной доской. Изношенный временем, покрытый слоем пыли и трещинками, он плакал над утратой, словно в доказательство того, что раны не затягиваются даже спустя время. Анхея видела эту статую неоднократно, и каждый раз ее посещала мысль, что отчаяние не оставит ее никогда. Но сейчас, провожая памятник глазами, она осознавала и другое его значение: со временем ветер, пыль, дожди и птицы сделают выточенный камень чуть более хрупким, словно остаточным — кончики его ногтей закруглятся, а линии волос станут менее четкими. И то же самое произойдет с болью: она не «притупится» в привычном понимании этого слова, но она… она станет стержнем, а не слабостью.              Каждый производимый ею шаг стал слишком осмысленным, — словно ее тело осознавало всю значимость собственных выводов раньше, чем это делала голова. Дыхание, что до этого было нарочито поверхностным, сейчас углубилось. И… глаза. Они больше не боялись встретиться с надписью «Томас Натаниэль Синклер», — той самой, под которой виднелись годы жизни.              Девушка опустилась на землю — так, чтобы Анхея смотрела на фотографию брата, а фотография брата смотрела на Анхею. Синклер-старшая обхватила себя за одно колено, и второе инерциально стукнулось об асфальт. Ее голова наклонилась сама по себе, словно пытаясь компенсировать дисбаланс в теле, и едва приспустившийся хвост повторил движение ее шеи.              — Меня давно не было, — начала она. — Прости.              Томас продолжал улыбаться своей глупой, детской улыбкой с ямочками на щечках. Это фото снимала Анхея, и тогда никто из них даже подумать не мог, что… что оно станет посмертным.              В последний раз Синклер посещала могилу брата после Рождества, — именно тогда, когда они с Пилеоном поцеловались. Это был первый и последний раз, но Анхея до сих пор помнила, как блестели глаза у ее отражения в зеркале. И… как долго она плакала, пытаясь искупить вину перед Томом. А Синклер-младший молчал, и порой девушка даже забывала, что брат укрыт двухметровой толщей почвы над собой. Будто его молчание — именно то, как он вел бы себя, разрыдайся Анхея из-за парня в его объятиях. Но его молчание было вызвано другой причиной.              — Он бы тебе понравился, — ее губы тронула мягкая улыбка. — Относится ко мне, как к принцессе.              «Отдает свои сигареты и учит пускать кольца дыма».              Слова давались тяжело, почти с надрывом. Голос звучал, словно в преддверии рыданий, но вот Анхея не чувствовала ни щипания в носу, ни тяжести в глазах.              — У него смешные кудряшки. И идиотская привычка пожимать плечами.              «И каждый раз, когда я замечаю это у других, я злюсь, что думаю о нем».              — Он все время забывает, что такое афоризм, — улыбка стала чуть шире. — Прямо как ты. Хотя ты, я подозреваю, делаешь это специально, чтобы меня позлить.              «Делаешь». Не «делал».              Она опустила голову, словно сама не верила, что такое может происходить с ней. Рассветное солнце стало чуть более настойчивым: оно подсветило корни ее волос, и теперь из легкой проседи они превратились в благородную слоновую кость.              Воспоминания нашли ее сами. То, как он прятал предпоследнюю сигарету, чтобы делить с ней одну на двоих; как называл ее Хеей, а она не противилась этому; как не задерживал взгляда на других девушках дольше двух секунд. Как целовал ее — с трепетом, словно боясь причинить боль, а затем переложил свои руки на ее талию.              Она не должна вспоминать о нем на могиле брата. Только не после того, как он по-настоящему раскаялся и доверил самую сокровенную тайну, а она взяла и отвергла его.              А потом ее плеча кто-то коснулся.              И расстояние между пальцами, легкий нажим на кожу, едва ощутимые сквозь одежду кольца, — все выдавало в нем Пилеона.              Анхея медленно подняла голову, будто готовясь к тому, что ее догадки оказались ложными. Упрямое солнце ослепило ее глаза, подсвечивая их кристально прозрачным оттенком, и ей потребовалось моргнуть два раза, чтобы убедиться в отсутствии галлюцинаций окончательно.              Торн навис над ней сверху, и под лучами рассвета его черные волосы казались немного коричневыми. Кудри спадали на брови небрежно, почти запыханно, а едва подрагивающий кончик носа придавал его маскулинности ту самую болезненную нежность.              Анхея едва округлила глаза, все еще не веря, что он здесь:              — Как ты меня нашел?              Добрая улыбка коснулась его лица, и Анхея немного сощурилась, — то ли из-за солнца, то ли из-за этого жеста.              — У тебя гео включено всегда.              Упс.              Анхея едва заметно укусила себя за щеку, отворачивая голову. Несколько месяцев назад она скинула ему свою геолокацию на случай, если захочет снова погулять одна, — но прошло время, а местоположение так и осталась включенным. Как если бы Синклер хотела, чтобы Пилеон ее нашел.              — Не холодно? — спросил он, все еще не решаясь сесть.              Анхея лишь молча отодвинулась влево. Один простой жест, не требующий объяснений, и Торн, уловив значимость этого момента, устроился возле девушки без колебаний.              Мягкое дуновение ветра коснулось сначала ее хвоста, а затем его «смешных кудряшек».              Взгляд Пилеона упал на ее профиль, обрамленный полоской света. Ее губы сложились в одну линию, протяженную и почти печальную. А прическа, что до этого наверняка так и пестрила своей идеальностью, сейчас выглядела практически домашней.              Он видел в ней дом.              Ее опущенное колено касалось его, и в этом маленьком — возможно, даже случайном — прикосновении зарождалось нечто большее, чем искры тока или те самые бабочки. У первого есть привычка разрушать, у второго — созидать; однако ни у одного из них нет чувства баланса. То, что образовывалось между ними сейчас — кирпичи, которые могут как нанести увечья, так и преобразоваться в какие-то стойкие конструкции.              — Он никогда не допивал чай до конца, — ее голос прозвучал пугающе гармонично с этой средой.              Закурить хотелось неимоверно, однако уважение к собственному брату взяло верх, — Пилеон тоже это почувствовал и даже не заикнулся о «совместной сигарете».              — Вне зависимости от глубины кружки, там всегда оставалось на самом дне. Меня это очень бесило, потому что он, как самый настоящий подросток, принципиально не мыл за собой посуду. Только если мама по шее не треснет. — Уголки губ тронула улыбка. — А потом на чашках оставались разводы от чая.              Пилеон улыбнулся — осторожно, как бы боясь нарушить эту границу доверия между ними. И Анхея продолжила, также медленно и тягуче, словно благодаря его за то, что не перебивает.              — Ты знаешь, я, наверное, поэтому столько кружек и покупаю, — неосознанно пожала плечами. — Сейчас я бы все отдала, чтобы он еще хотя бы раз оставил немного недопитого чая.              Ее смешок вышел горьким, страждущим, защитным. Пилеон опустил глаза на собственные ноги, как если бы это помогло забыть тот тон, с которым она это произнесла. Но Анхея продолжила говорить, и с каждым ее словом сердцебиение Торна становилось все громче.              — Я заметила, что ты хрустишь именно средним пальцем левой руки, когда нервничаешь. Ты расставляешь интонационные запятые немного иначе, чем другие люди. А в баскетболе ты предпочитаешь подстраховывать, нежели играть самому.              Пилеон повернул голову в ее сторону, и его лицо мгновенно исказилось. Стало чересчур… чересчур прозревшим. Он смотрел на нее, пока она продолжала толковать свое признание, и не мог поверить: неужели она действительно замечает все эти мелочи?              — Я думала, что, если изучу твое поведение досконально, смогу ненавидеть тебя сильнее, — тихо хмыкнула. — Но правда в том, что я никогда не ненавидела тебя. Ты никогда не был виноват в том, что случилось, да и я тоже… Я ведь даже перестала считать на разных языках с тобой. Смешно, да?              В глазах стало тесно, и она, возможно, смогла бы это проигнорировать, — вот только из-за резкого объятия Пилеона, этого сделать не получилось. Ее тело немного покачнулось, и соль произвольно скатилась по щеке, впитываясь в ткань его толстовки.              — Так ты меня сталкерила, жучка? — усмехнулся.              Анхея яростно замотала головой:              — Нет! Я просто наблюдала.              Она попыталась незаметно вытереть щеку об его плечо, но в этот момент Пилеон резко отстранился от нее, словно возвращая собственное самообладание:              — Теперь я, — посерьезнел он.              Анхея вопросительно приподняла бровь, все еще придерживаясь за края его одежды.              — Ты никогда не была «второй», Хея. Ты… ты вызывала во мне гнев одним своим существованием, но этот гнев никогда не был направлен на тебя. Бля, прости, глупо звучит. Я… я злился, что заглядывался на тебя на секунду дольше нужного. Злился, что причиняю тебе боль, но продолжаю быть рядом. Делю с тобой сигареты, появляюсь в одной компании…              Он отвел глаза в сторону, подбирая слова.              — Я все еще боюсь причинить тебе боль, — вернулся взглядом к ней. — И все еще боюсь, что наши чувства — лишь последствия общей травмы.              Ее взор стал чуть отчаяннее, ведь эта часть признания — тот самый неприятный момент, о котором она предпочла бы умолчать. И тогда Пилеон продолжил говорить, все еще на одном дыхании:              — Но даже если мы связаны с тобой… ну, этой…              Он немного нахмурился — его память, как всегда, подводила не в самые уместные моменты. Улыбка Анхеи стала чуть шире, и она подсказала ему:              — Посттравматической связью, — кивнула, приподнимая брови.              — Да! — он сжал ее талию чуть сильнее. — Но даже если это так, я все еще хочу быть с тобой. Потому что я не…              Анхея подалась вперед так внезапно, что Пилеон даже не успел закончить мысль: ее губы встретились с его. И в этот момент какой-то новый кирпичик, пожалуй, нашел себе место в этом фундаменте — еще не настолько стойком, но уже существующем.              Поцелуй вышел таким же трепетным, как и первый, — она все еще дрожала, все еще не верила в происходящее; но теперь чувствовала, что все правильно.              А когда она отстранилась, и солнце ударило по глазам нестерпимой резью, ей почему-то показалось, что фотография Тома улыбнулась чуть шире. Пилеон оставил невесомый поцелуй на ее лбу, словно удостоверивая девушку в искренности собственных чувств, и она положила голову ему на плечо.              Соль от слез выветрилась, и осталось только желание быть с ним, приправленное корицей счастья. Та самая неконтролируемая влюбленность, из-за которой она могла даже пострадать, — но все равно выбирала сложить крылья, пока он укрывает ее своими.              А может, это была любовь?..       

***

             Спортивная раздевалка дышала потом, собранной с поля пылью, нагретой резиной кроссовок и… кровью.              Поначалу тренировка проходила нормально: Лэйн размялась, сделала парное упражнение с Кирой, даже смогла отвести взгляд от Каина раньше, чем в нее прилетел мяч. Алькастер, к слову, на девушку вообще не смотрел, и для нее это могло значить лишь одно: тот корявый жест Авеля с цветами все же сработал. Однако каждый раз, когда она рассерженно отворачивалась и шла в атаку, его взор лип к ней, дурманяще и неустанно. Разумеется, это продолжалось не дольше двух секунд, — он был уверен, что Стивенс чувствует прикосновения его глаз; но на деле Лэйн концентрировалась на другом.              Пасмурный влажный день в преддверии дождя — что может быть лучше?              Да все что угодно, нахуй.              Понижения в атмосферном давлении спровоцировали ненавистное расширение кровеносных сосудов. Раньше это почти не ощущалось, но теперь каждое изменение в погоде вызывало нестерпимую боль в правом виске. Вдобавок к этому, при каждом неосторожном шаге на ее ступнях натягивались порезы.              Разминка и упражнения — это одно: скорость здесь важна не так, как скоординированность. Игра — совсем другое: твое тело должно реагировать раньше, чем мозг. А что досталось Лэйн? Что ноги, что голова — ее подвело все, беспощадно и безукоризненно.              Когда девушка подпрыгнула, чтобы забросить мяч в кольцо, она ощутила треск на собственных стопах. Незажившая кожа натянулась до скрипа, и, возможно, Лэйн отделалась бы легким испугом, — однако стоило ей приземлиться, как застывшая кровь на ее ранах лопнула. В кроссовках тут же стало тепло, мокро и пульсирующе: Стивенс потребовалось укусить себя за щеку, чтобы не вскрикнуть.              Тягучая жидкость залила межпальцевые перепонки, щекоча ее ступни, — и это ощущение стало почти благоговейным в сравнении с тем, как тысячи мелких кинжалов вновь пронзили ее ноги. Мелкие дротики, вонзающиеся по большей мере в носки стоп, из-за которых каждый ее нерв сократился один за другим.              Мгновение тянулось не дольше трех секунд, но для Лэйн это ощущалось, словно стекло в застывшем стакане. Оно никогда не перестает тянуться, однако это происходит настолько медленно, что, проживи ты хоть десять жизней — не увидишь, как оно оседает на поверхности одним плоским блинчиком. Дыхание Стивенс замерло, и она вновь почувствовала себя «лишним человеком»: пока остальные не могли отдышаться, — она стояла, как вкопанная, молясь всем Богам, чтобы кровь перестала течь.              Но кровь текла. Ей вообще, кажется, было все равно на Стивенс: словно после того, как Лэйн пролила ее в который раз, та начала вести себя автономно. Даже собственная кровь, блять, стала чем-то инородным.              Лэйн внезапно опомнилась, из-за чего чуть не сбила прошедшую рядом Сильвию. Кинув беглое извинение, она направилась в сторону трибун, и в ее кроссовках раздались неумолимые хлюпанья.              — Куда собралась? — строгий голос тренера впился ей в спину.              Лэйн автоматически развернулась на пятках, о чем тут же пожалела: пусть это действие и выглядело естественным, острие кинжала вонзилось в ее ноги только глубже.              — Устала, — ответила почти честно.              Тренер сощурился, и в этом взгляде Лэйн увидела то самое порицание, которое прослеживалось неделю назад.              — По запаске соскучилась? — лбом кивнул вбок. — Игра только началась, живо на поле.              Она окинула трибуны запечатывающим, почти молящим взглядом, катая пирсинг во рту. Со стороны ее походка выглядела небрежной и фамильярной, но на деле это была единственная поступь, при которой кровь пропитывает бинты не так сильно.              Так что сейчас, сидя на скамье в раздевалке, каждое ее движение было излишне аккуратным, чутким, чтобы не создавать лишнего трения между острыми краями марли и порезами на коже. Ее волосы пропахли прокуренной уличной влажностью, завивая пушок на линии роста волос. Атмосфера давила на нее так сильно, что ей даже казалось, будто дымка тумана скопилась на ее одежде седыми облачками.              Девушки то и делали, что подстебывали друг друга за прошедшую тренировку: оказывается, Сильвия мазала в подачах, а Кира несколько раз выпустила мяч из рук. Лэйн слушала это вполуха и поражалась — они реально замечают каждую мелочь? У них действительно есть силы наблюдать, анализировать, делать выводы?              Но затем ее озарило: они ведь сейчас находятся в полном здравии. Молоток не колотит по их вискам, ржавые гвозди не вбиваются в их стопы. У них есть силы на концентрацию, а у нее, кажется, их даже на глубокий вдох нет.              Но это не оправдание.              Она должна быть сильной, должна уметь сдерживаться, должна превосходить. Стойкость ее характера можно было испытывать под гидравлическим прессом, так отчего же сейчас она вдруг начала жалеть себя? Лэйн видела, с каким сомнением на нее смотрел тренер, — и все равно не смогла пересилить боль. Вся ее «игра» заключалась в хождении по полю и редких попытках завладеть мячом, которые заканчивались ее неуклюжим поражением.              И Ллойд, словно тыча носом в ее желание выйти из запасных, не давал ей возможности передохнуть. Он кричал через все поле, ставил ее в неудобные позиции, командовал ей бежать быстрее, но при этом не позволял даже воды попить.              Лэйн злилась, — и злилась так, что постепенно эта насущная агрессия перелилась в скорбную беспомощность. Она ловила мяч и тут же его роняла, — ее проигрыши были скорее испуганными, чем гневными. Она теряла понимание, где кончается она и начинается резиновая крошка, — настолько часто она падала. И каждый ее шаг был пропитан этим нестерпимым, душащим желанием укрыться ото всех: сложиться калачиком и просто… посидеть в тишине.              Но ей оставалось лишь продолжать играть. Играть до тех пор, пока кончики пальцев не почернеют от пыли мяча; пока венка на правом виске не вздуется от постоянной боли; пока бинты на ступнях не сложатся в гармошку между линий хаотичных порезов. Пока… пока кровь не станет видимой через кроссовок.              Лэйн сидела, провисая в плечах. Она опустила голову вымученно, будто даже это телодвижение давалось ей сквозь бурю и пламя, — но так она хотя бы могла абстрагироваться от окружающего мира. Ведь стоит тебе закрыть глаза, как он тут же исчезает: и плевать, что люди продолжают видеть тебя — главное, чтобы ты их не видела.              — Ну давай честно, — уловила она из реплики Беатрис. — У нас в этом сезоне объективно мало шансов. Чего только стоит…              Рыжая запнулась всего на мгновение, — однако именно мгновения, в большинстве своем, существеннее долгих минут.              — Чего только стоит Ллойд со своими доебами, — продолжила она, складывая форму в сумку.              Конечно, ты хотела сказать не это.              Лэйн разлепила веки и тут же ощутила, как влажный горячий воздух коснулся ее глазниц. И если это неприятное чувство она еще могла побороть, то картину, представшую ее взгляду — никак.              На внутреннем ребре ее правого кроссовка выглядывало мелкое пятнышко крови — его можно было счесть за дизайн, но на другой стороне такой кляксы не было. Лэйн немного провернула ногу, чтобы оценить масштабы в полной мере, но лучше бы она этого не делала.              Ближе к подошве пятно было не просто «мелким», — оно оседало тонкой полоской, пробираясь вверх почти струей. И этот цвет был настолько глубоким, что Стивенс уже почти провела по нему кончиками пальцев, как бы проверяя, насколько сильно вымокла ткань ее когда-то белоснежных кроссовков. Этот оттенок — оттенок увядающих роз Авеля в ее комнате. И одновременно тот, что она когда-то представляла в постели с Каином.              Это… это слишком порочный цвет. Лучше бы ее кровь была черной. Лучше бы в ней не было крови. Лучше бы ее не было.              Лэйн подняла голову, задирая подбородок. В последнее время этот жест вызывал рвотные позывы: ей так и хотелось почесать верхнее небо пирсингом. Вновь покрыться окалиной, что возникает при окислении железа и кислорода, точно как окисляются ее слюни в преддверии приступа тошноты.              Уязвимая.              Она спрятала правую ногу за левой, пусть и не была полностью уверена, что картина там обстоит лучше. Лэйн чувствовала, как настойчивые взгляды периодически касаются ее, однако видеть этого не могла: тусклый свет и размытое восприятие не позволяли.              Стивенс перекатывала пирсинг во рту, словно наиболее подходящий ответ. Ее взор затуманился, как если бы боль все же притупилась, — на деле она лишь сгустилась в концах ослабевшего тела, так и повышая шансы на поражение в этом одностороннем бою.              И это молчание — оно тоже могло сойти за достойный ответ, но Лэйн посчитала его еще одной уязвимостью. Ведь Трис не похолодела, не отвела взгляд, — она просто… продолжала складывать спортивную одежду, как если бы Стивенс была не опаснее мелкой мошки.              И все, что оставалось Стивенс в этот момент — додумывать исходы событий, в которых возражение все же сорвалось с ее уст. Ведь когда-то так и было: она позволяла себе ехидные комментарии, могла использовать свою великолепную игру в качестве аргумента, считалась кем-то вроде «элиты» в их баскетбольных командах.              Но с пьедестала всегда больно падать.              Особенно на осколки.              Раздевалка почти опустела, и вместе с тем опустели надежды Лэйн на то, что она выиграет этот раунд. Если ей так тяжело с какой-то Трис, то что будет с Авелем? Она сможет ему противостоять? Пока это выглядит, словно Стивенс — самое слабое существо на планете.              Ее взгляд свелся к кончику носа, а плечи сдаточно опустились, как если бы в помещении больше никого не было. А может, их и не было? Резь уже подступила в область уха, стуча по барабанной перепонке резкими, дезориентирующими ударами, и концентрироваться на окружающем мире стало физически болезненным.              Нужно собраться.              Нужно дойти до общежития.              Сейчас.              Всего одну минутку посидит и пойдет.              Ей ведь даже не больно.              Просто… неприятно.              Ведь боль — это уязвимость.              Уязвимость — это страдания.              Страдания — смерть.              Отключи чувства, Лэйн.              Хватит его ненавидеть.              Прими его руку помощи, словно дар Божий.              Ведь он делает тебя сильнее.              Ведь он тебя спасает.              — С тобой все в порядке?              Кажется, этот высоковатый голос принадлежит Кире. И она точно стоит у двери.              Лэйн напрягла взгляд и осмотрелась: кроме Райт в раздевалке никого не было. На размышления сил больше не осталось, потому она просто солгала, как делала на протяжении всего этого года:              — Вполне.              Рука Киры соскользнула с холодной ручки, и она немного изменилась во взгляде — словно приобрела щепетильность. Русая сложила ладони на предплечьях и, пнув воздух носком кроссовка, протянула:              — Если ты уйдешь из команды…              Она не закончила свою мысль, будто готовясь к тому, что Стивенс ее перебьет. Про себя Лэйн усмехнулась: это было очень похоже на Аню.              — С чего бы? — ответила, как по заготовленному сценарию.              А что ей хотелось ответить на самом деле? Ничего, блять. Она бы предпочла молчать до конца жизни, но Кира, видимо, такую позицию не разделяла.              Райт сделала несколько осторожных шагов в сторону Лэйн и умостилась рядом.              — Когда-то я тоже думала, что влюблена в тренера.              Ого, а у нас тут вечер откровений? Нет? Тогда зачем ей, блять, твоя всратая жизненная история? Выйди отсюда и дай побыть одной.              Лэйн спрятала ноги глубже под скамью, стараясь не вызывать этим подозрений, и справедливо заметила:              — Но я не влюблена в тренера.              Как звучит ее голос? Не слишком пискляво? В правом ухе как будто бы слишком много воды… почему она еле слышит собственную речь?              — Да, но ты влюблена в… — помялась, как бы выбирая щадящую формулировку. — Ты тоже влюблена в одного из братьев.              Лицо Каина всплыло в ее голове фантомом. Лэйн тут же ощутила, как стыд за это скапливается в ее костяшках — они неожиданно зачесались. Или ожиданно? Хотелось, чтобы он вновь погладил их.              Она обязательно смоет эту мысль в туалете общежития. Возможно, на мгновение нанесение царапин напомнит ей его чуткие массирования.              Райт, почти уловив в ее зрачках пепельную макушку, тут же едва заметно выпрямилась. Она видела, как Лэйн неосознанно провела ногтем по тыльной стороне ладони.              — О ком подумала? — Кира поддела ее плечом.              Черт.              Каким нечеловеческим проницанием ты овладела, Райт.              — Об Авеле, — солгала вновь. — Я не просто «влюблена»…              Она сделала такой тяжелый выдох, поворачиваясь к русой, что никакие последующие слова о любви не вязались с этим невербальным криком о помощи. Но Стивенс все равно закончила предложение, словно речь шла о торговле людьми, а не о собственных чувствах.              — Я сгораю от любви к нему, Кира. — Приподняла брови. — Наши истории совершенно разные. Неуместно давать мне советы.              А может, не такие уж и разные. Но ты заткнула ее раньше, чем она бы тебе об этом поведала.              Кира стыдливо отвела взгляд в сторону, и Лэйн, проследив за этим, откинулась обратно. Стена встретила ее спину легкой нагретостью, чем раздосадовала еще сильнее. Осаждение Райт не принесло ей никакого удовольствия, — ведь было сказано голосом не своим. Все эти «неуместно», «Кира» — почерк другого человека, хорошо нам известного. Но, разумеется, заявить об этом Стивенс не могла: оставалось лишь чувствовать неугомонные кинжалы в ухе, ногах и, пожалуй, в сердце.              — А ты не меняешься, Стивенс, — наконец отчеканила Кира. — Рада, что ты все еще сука.              «Сломленная сука».              И Кира ушла, оставив после себя назойливый холодок в левой стороне. Еще минуту назад Лэйн хотела, чтобы русая не мозолила ей глаза, но сейчас еле сдерживала порывы попросить остаться. Дверь закрылась, и вместе с этой дверью, кажется, едва заметно замигала лампочка. Или это у нее в глазах темнеет? Но она ведь почти не двигается. Здесь всегда было так тесно?              Лэйн вжалась спиной в бетон, и тут же ощутила, как в воздухе что-то изменилось. Она словно нажала на какую-то кнопку, запускающую необратимый процесс, — и вот этот страх неизвестности сейчас пугал больше всего.              Скамья словно приросла к бледной стене, а пол… пол начал опускаться. Совсем по чуть-чуть, но он срастался с землей, и эта постепенность, она… она душила. Лэйн буквально видела, как плитка с каждой секундой становится все ниже, и если она не спрыгнет со своего «домика» прямо сейчас — пол станет слишком недосягаемым уже через минуту. Но одновременно с тем она чувствовала жжение в ступнях, что так и кричало ей: «Тебе будет больно! Это закончится! Просто не рыпайся!»              Лэйн подняла взгляд на лампу, гудение которой сейчас ощущалось, как змеиное шипение. А мигание, которое она издает — это змея язык высовывает, готовится нападать. Змеям плевать. Змеи проглатывают свою добычу за один укус. Змеи душат. Змеи кусают. Змеи калечат. Змеи прыгают. У змей это в природе. Змей никто не обвиняет в том, что они змеи, — и это развязывает им хвосты. Они становятся длиннее, быстрее, прожорливее, и в итоге ты не замечаешь, как из домашнего питомца твое чешуйчатое превращается в падкого на жертв хищника. И следующая его жертва — дражайший хозяин, который когда-то подал ему мышку чуть крупнее. Обернись. Может, змея уже за твоей спиной.              Боль в ее голове стала резче, острее, а вместе с ней высокий когда-то потолок начал заземляться. Словно одного только взгляда хватало, чтобы самые худшие ее мысли воплощались в жизнь. Чтобы воздуха становилось все меньше, а проводка нагревалась с каждым мельтешением ее глаз, угрожая убить одним единственным ударом.              Лэйн сощурилась, однако зрачки ее от света не сузились. Пальцы вонзились в край скамьи, словно пытаясь срастись с деревом, вжаться, сгруппироваться. Жужжание лампы стало все более назойливым, — голова Стивенс еле как просинтезировала этот звук. Он был сверху, он был снизу, он был сбоку и даже спереди, — хотя, наверное, все-таки сверху. Лампы ведь находятся на потолке. Или нет?              Тусклая вспышка отпечаталась в сетчатке глаза: Лэйн только сейчас осознала, как долго смотрела на приближающийся бетон. Немного влажный запах потолка ударил по ноздрям, и отчего-то он напомнил ей стерильный гипс. Стивенс зажмурилась, пытаясь игнорировать мельком замеченную паутину в самом углу. Разумеется, положение только усугубилось: щекочущие лапки паука пробежались по ее лодыжке, заползая в кроссовок. Обычный сенокосец, казалось бы, но Лэйн визуализировала его, как падальщика с шестнадцатью глазами.              И от этой мысли в глазах зарябило вновь, несмотря на то, что они были закрыты. Мелкие искры послышались в правом ухе — том самом, в котором разрослась ее головная резь — и девушка тут же распахнула веки.              Что-то густое стекает по ее мочке и приземляется на шею. Что-то горячее, пульсирующее… темное… это не жидкость, это расплавленный металл. Это… это больно… это обжигает. Это заставляет бисеринки слез скопиться в глазах, однако далеко не в нижних уголках — в верхних. Ей показалось, что ее тело перевернуто вверх ногами, однако это ощущение испарилось также быстро, как и появилось. Было неприятно: органы будто сделали оборот вокруг своей оси, как если бы они не были связаны друг с другом. Дух на секунду перехватило, и этой секунды было достаточно, чтобы приступ тошноты атаковал ее.              Лэйн задержала дыхание, игнорируя остаточный после тренировки запах пота. Пол все еще был где-то глубоко внизу, а потолок давил на ее макушку. Она больше не смотрела по сторонам: иначе стены снова начнут искажаться. Ее взгляд был направлен на собственные кроссовки, словно испепеляя. Будто… будто это они виноваты в ее слабости.              Вдох, выдох.              Лэйн развернулась так, чтобы кровоточащее ухо было направлено на стену. Невероятно страшно было потерять равновесие, ведь вжаться в бетон означало, что там останется пятно глубокого красного цвета, и оттереть его она не сможет.              Так нахуя ты тогда сняла кроссовок?              Мозг не соображал. Давление на ее голову стало невыносимым — почти до слома шеи. Лэйн казалось, что, сняв бинты, все вокруг померкнет, боль утихнет и… и станет легче.              Однако стоило ей обнажить свою перевязанную пятку, как нестерпимый выдох тут же сорвался с ее уст, и потолок вдавился в ее голову сильнее. Вдыхать было опасно, — иначе она точно рискует сломать себе шею — остается только задержать дыхание вновь, слыша стук собственного сердца. Или нет? Или оно уже не ее? Или оно уже… не стучит?              Лэйн с дрожащими руками высвободила ногу из кроссовка, стараясь не всматриваться в это зрелище. Но все тщетно: алый цвет пропитал бинты так, что даже ее лодыжка испачкалась этим отвратительным оттенком бесчестия и насилия. Марля сползла по краям и скомкалась в центре, из-за чего произвольные порезы словно срослись в один, самый внушительный и кровопролитный. Стивенс дернулась всем телом, автоматически отклоняя руки от этой гадкой картины. Глупо. Они уже испачканы, и ты навряд ли их отмоешь.              Область под ее ногой окрасилась в насыщенный скарлетовый цвет, и между пальцев защипало из-за слоя пыли, который Лэйн стерла с поверхности когда-то белыми бинтами.              Ее колено медленно поползло в сторону. Сантиметр. За. Сантиметром. Казалось, нет ничего медлительнее этого действия: она успела мазнуть глазами по скопившейся в обуви крови; успела едва наклониться вперед, защищая себя от выдуманной стены сверху; успела даже чуть не потерять равновесие, ибо скамья действительно была очень узкой. И, наконец, ее глазам предстало оно — то самое зрелище, которое она хотела бы стереть из памяти.              Это не просто кровь. Это частички ее мертвой и, кажется, кое-где все еще дышащей кожи, проступавшие через марлю. Немного потемнее основного оттенка, они оставались на бинтах сгустками, похожими на мелких паразитов.              Всхлип наконец вырвался из нее, и Лэйн дернулась — да так, что ее правый висок больно ударился о стену. Почти, как тогда.              Одна судорога сменилась другой. Ее тело мучилось от абсолютно произвольных трясок, словно пытаясь высвободить из ее тела что-то инородное — будь то паразиты, стекло или нутро человека, залегшего в ней.              Ведь эта кровь — не ее. Это кровь Авеля. Он, сука, вышвырнул ее. Он заставил ее идти через весь Лондон, пока красные следы смешивались со встречными лужами, а лужи симбиозировали с антителами в ее организме. В порезах оставались мелкие камешки, редкие трупы насекомых, пепел от недотушенных сигарет. Осколки парфюма вдалбливались в ее ноги с каждым шагом, а она продолжала идти, думая, что худшая часть уже позади.              Исцеление всегда больнее.              Лэйн не плакала. Не плакала, потому что стены наконец вернулись в нормальное состояние, лампа начала светить нормально, резь в ее правом виске превратилась в бесконечный белый шум, а ступни… они кровоточили. Но боли больше не было — только периодические судороги, из-за которых в ее копчике каждый раз бежали разряды тока.              Лэйн сделала жадный вдох, пытаясь игнорировать нарастающий запах крови, и перекинула ноги обратно. Ее действия были настолько резкими, настолько полными адреналина, что она даже не сообразила, как за минуту успела обуться и оттереть всю кровь.              Помнила только хаотичные движения рук, заливающие ладони антисептиком.              Ей, блять, могли ампутировать ноги из-за заразы, а она брызнула дезинфектором в первую очередь на костяшки.              Единственное, что не удалось оттереть до конца, — алый след на захудалой стене. Он так и остался на бетоне полублеклым намеком, который был заметен только при студийном освещении.              Она никогда не станет свободной.       

***

             — Еблан, у тя яйца из шорт чуть не вылетели, — Каин поддел Пилеона плечом.              Ян прыснул от смеха, отбивая другу пять, — обсуждения прошедших тренировок всегда были наиприятнейшей частью будней. В раздевалке тут же прозвучали короткие мужские смешки, и Пилеон стянул с себя майку:              — Я те щас сам яйца оторву, — произнес гнусаво. — Или ты мне в трико предлагаешь гонять?              — А я бы на это посмотрел! — голос Лестера донесся из другого конца помещения. — Сколько тебе заплатить, чтобы ты стал примой кордебалета?              Пилеон сузил глаза, бросая свою майку в рыжего, — парни засмеялись вновь, теперь еще более раскатисто. Каин подавил усмешку: ему нравилось, когда его шутки становились «общественным достоянием».              — Дебилы, — пробурчал кудрявый. — Просто завидуете, что у меня яйца больше.              Лестер с наигранным восхищением выкрикнул куда-то в воздух, расправляя баскетбольную майку Торна:              — О Господи! — прижал одежду к груди. — Спасибо! Я буду дрочить на эту майку!              Ян откинулся назад, огибая Каина, и шутливо вонзил кулак в плечо Торну:              — Посмотрим, как ты это Анхее объяснишь, — хохотнул вновь.              Пилеон тут же метнул гневный взгляд в друга, и тот поднял руки в смехотворной капитуляции.              — Ало, блять! — он вскочил со скамьи. — Лестер, не беси меня.              Каин с усмешкой закатил глаза, обмакивая вспотевшую кожу бумажным полотенцем.              — Да, Лестер, не беси его, — передразнил друга, язвительно качая головой. — У него же таки-и-и-ие большие яйца.              Парни прыснули вновь, и Пилеон испустил вымученный выдох. Он уже жалел, что вообще бросил свою майку в Лестера.              — Я серьезно, отдай. — Протянул руку рыжему.              Тот лишь сильнее прижал ткань к груди, уворачиваясь от него:              — В смысле? Тебе не нравится собственный пресс?! У Торна комплексы?!              — Это у тебя щас комплексы появятся, пидор, — Пилеон шуточно замахнулся кулаком.              — Какие мы гро-о-о-озные! — Лестер упер руки по бокам, не выпуская влажную одежду.              Было в этом всем что-то такое ребяческое, отчего нутро грелось при одном только взгляде. Каин упер взор себе в колени, взлохмачивая мокрые виски, — хотя бы для кого-то тренировка прошла плодотворно. Учебный год завершается через два с половиной месяца, а он еще даже не начал дипломную работу, — все мысли направлены на другое. Моментами, когда подколы друзей вырабатывают в нем слишком много дофамина, организм дает обратную реакцию: осознание. Осознание, что скоро этому веселью настанет конец, и университет станет лишь еще одной пройденной ступенькой.              — Щас допиздишься же, — Пилеон попытался выхватить майку из хватки Лестера.              Рыжий тут же проскользнул под рукой у Торна и, придерживая свою спортивную сумку, ринулся к двери.              — А нехуй меня с пульта выгонять было! — бросил через плечо.              Да, Пилеону тоже не мешало бы найти преемника для диджейства в подвале. Несмотря на то, что его раздолбайству часто можно было позавидовать, к таким вещам он относился ответственно, почти с трепетом. Не может же он назначить на такую важную должность какого-нибудь… ладно, кроме Лестера, впрочем, этим никто не горит. Но пусть он тоже не борзеет, ага!              Ян переглянулся с Каином, и они одновременно поднялись со своих мест. Лестер уже распахивал дверь раздевалки, махая майкой перед лицом Торна, — тот, в свою очередь, с каждой секундой хмурился все сильнее.              А затем Пилеон не выдержал: стоило Лестеру отвернуться лишь на секунду, как он тут же набросился на него с задорным хохотом. Парни вылетели из раздевалки, и Торн, оседлав рыжего, выхватил вещь из его рук.              — Дрочить на нее будешь, говоришь? — прижал майку к его лицу. — Или начнем с оральных ласк?              Лестер тут же завертел головой, пытаясь увернуться от запаха мужского пота. Сзади раздались поощрительные смешки, и остальные члены команды начали подначивать то одного, то другого.              — Да! — выкрикнул Ян. — Вмажь ему!              — Это ты кому? — усмехнулся Каин.              Ян криво улыбнулся, не отрывая взгляда от разворачивающейся бойни:              — Не знаю, — пожал плечами. — Тому, кто победит.              Лестер взревел, пытаясь вылезти из-под Торна, но тот не переставал заливисто смеяться, явно довольный своим отмщением.              — О-о-о, тебе нравится! Нравится же, признайся! — прочистил горло, повышая голос до нарочито писклявого тембра. — «Мне нравятся большие яйца Пилеона!». Одно предложение, ну же!              — Э-э-э… — внезапно раздалось где-то поодаль. — Привет?              Торн поднял голову так стремительно, что, казалось, у него могло защемить нерв. Лестер тут же одернул полиэстер от своего лица и жадно вдохнул свежий воздух. Он вытянул шею и осмотрелся: мир для него был перевернут, но он все равно понял, что рядом стоит Анхея.              — Синклер! — вскрикнул рыжий, пока Пилеон краснел, как рак. — Торн заставляет меня сказать, что у него большие яйца! Спаси меня, я не умею врать!              Парни сзади разразились диким хохотом, рефлекторно колотя друг друга по спинам. Пилеон метнул разъяренный взгляд вниз, и Лестер, уловив это, коротко ему подмигнул, как бы оставляя последнее слово за собой.              Уши Торна налились насыщенным розовым оттенком, — возможно, даже чересчур розовым для его натуры. Он вскочил с пола так резко, что чуть не наступил на ладонь Лестера — или же намеревался это сделать, однако рыжий вовремя прижал руку к телу.              — Анхея! — выдохнул он чересчур наигранно. — Как тебе наша… э-э-э… разработка стратегии?              Он развел руками, все еще не замечая, что голый по пояс. Щеки Анхеи потеплели, и она словно случайно мазнула глазами по линиям его пресса. От абсурдности этой ситуации смех возле них усилился, и Лестер расхохотался вновь, инстинктивно хлопнув майкой по лбу.              Анхея убедительно закивала, не отрывая глаз от торса Пилеона; тот с сомнением опустил голову, проследив за ее взглядом. Ошеломление, еще больший стыд, рывок вниз. Он выхватил майку и, кое-как попав головой в нужное отверстие, нервно посмеялся, будто он впервые обнажается перед девушкой:              — Ты как тут? Я… э-э-э-э… немного занят.              — Безумно занят! — Каин вынырнул из дверного проема. — Я надеюсь, ты слышала реплику про большие яйца?              — Завались, блять! — рявкнул он, чувствуя, как расширяются капилляры на лице.              Анхея натянуто улыбнулась, мельтеша глазами между Лестером, пытающимся унять свое безудержное веселье, и Пилеоном, в глазах которого плясали черти.              — Да, — посмеялась она. — Было… хохотабельно.              Лестер хлопнул в ладони вновь, катаясь по полу. Парни в раздевалке, кажется, уже держались за собственные животы, а Ян отбивал «пять» Каину, продолжая накидывать какие-то нелепые шутки. Рыжий смахнул подступающую слезинку:              — Торн, я обожаю словарный запас твоей девушки! — неиронично зааплодировал. — Браво!              — Хуяво! — прикрикнул тот, не стесняясь стоящей рядом Анхеи. — Рты, нахуй, прикрыли!              Синклер спрятала смех в кулак и отвела взгляд в сторону, как бы укрываясь от растерянного Пилеона. Все-таки, эта приставка «твоя девушка» от его друзей лизала ее эго сильнее, чем любой комментарий по поводу внешности. Она попыталась натянуть маску рассудительности и с максимально серьезным видом произнесла:              — Я могу прийти чуть позже, если вы… — скрыла улыбку. — Если вы «разрабатываете стратегию».              Пилеон очертил взглядом петлю, громко цокнув языком. А затем, невзирая на парней сзади, он неожиданно сделал шаг вперед; мягко сжал удивленное лицо Анхеи и притянул для поцелуя.              — Да ну тебя, — выдохнул он в сплетение их губ.              Из раздевалки тут же донеслось то ли саркастичное, то ли почтительное улюлюканье. Будто эти (почти) мужчины — все еще подростки, которым стыдно показаться со своими девчонками в радиусе десяти километров. Мягко-солоноватый вкус отпечатался на губах Анхеи, и она даже почти забыла про неугомонную толпу поодаль.              Ян протянул руку Лестеру, и тот оправился, закатывая глаза.              — Влюбленный волк уже не хищник… — покачал головой.              Пилеон не ответил: лишь поднял средний палец в воздух, мотивируя парней уйти из поля зрения как можно скорее. Разумеется, они не в первый раз видели Торна, обжимающегося с какой-то девушкой, — правда сейчас в его взгляде что-то изменилось. Будь то формирование лобной доли или обыкновенное остепенение, — все еще забавно.              Мужская сборная гоготала, выходя из раздевалки один за другим. Пилеон мягко отстранился от девушки, и она, явно смущенная таким внезапным проявлением нежности, положила свою ладонь на его.              И, наверное, не смеялся только Каин: он вглядывался в блестящие глаза новообразовавшейся парочки и почти физически ощущал, как огонь зависти обжигает его радужки красным цветом. Со стороны казалось, что у них все намного проще: им не нужно прятаться друг от друга, не нужно искать тайные прикосновения, не нужно умолять Вселенную о втором шансе. И одновременно с тем он понимал, как несказанно счастлив друг сейчас: даже его кудри стали виться сильнее. Но какая разница, белая зависть или черная, если она все еще зависть? Он упер язык в щеку, опуская взгляд в пол, и скрылся за поворотом коридора.              Пилеон сосредоточенно заправил выбившуюся прядь Анхеи, — хотя он, вроде как, старался быть максимально аккуратным. Дыхание стало совместным, но не тем, что горит страстью и невысказанным напряжением, — излишне мягким, скорее. Когда даже несмотря на пасмурную погоду, внутри разрастается нестерпимое тепло, истоки которого находятся в груди, а устья — на кончиках пальцев.              — Если ты к Лэйн, то их Ллойд на пятнадцать минут раньше отпустил. Уже ушла, наверное, — погладил ее по щеке.              Анхея перевела взгляд куда-то в сторону, едва заметно хмурясь. Она не отодвинулась, но Пилеон ощутил ее натянутость: щеки словно перестали греться.              — С чего бы мне приходить к ней, — фыркнула она. — Я уже собрала документы на переселение.              Ее взор вернулся к лицу Торна, и отчего-то она разглядела в нем сомнение. И сомнение это было не чем-то вроде волнения за близкого тебе человека, а как что-то, что явно гложет.              — Что? — снова нахмурилась. — Я люблю Аню, но из-за нее одной не готова терпеть выходки Лэйн.              Тяжело. Как же, сука, тяжело — убеждать без возможности объяснять.              — Может, поговорите? — приподнял брови. — Думаю, все не так серьезно.              Идиот. Ты сам видел, что все серьезно, — но, конечно же, нужно обесценить проблемы своей девушки. Класс. Пять с плюсом. Посмотрим, как быстро вы повздорите после этого.              Губы Анхеи сомкнулись в одной покрасневшей линии, как если бы она изо всех сил сдерживала какую-то нелестность.              — Ты шутишь? — тон стал острее, точнее. — Ты слышал, как она прилюдно опозорила меня, и сейчас защищаешь ее?              Ее бровь язвительно изогнулась, и Торн забегал глазами по помещению, словно хватаясь за остатки надежд на нормальный разговор.              — На меня смотри. — Она даже не моргнула.              Пилеон выдохнул, — причем настолько резко, что волосы Анхеи обдало ветерком. Его рука перестала касаться ее лица, и он провел ладонями по кудрям, сцепляя пальцы в замке на затылке.              — Слушай… — он потупил взгляд в кроссовки. — Я скажу тебе кое-что. По поводу Лэйн.              Нутро Анхеи напряглось так же молниеносно, как и само появление молнии на небе. Сложив руки на груди, она протянула:              — Та-а-а-к… — устало вздохнула. — Какие еще секреты я не знаю?              Пилеон нервно усмехнулся, но Анхея этой усмешки не разделяла. Черт, когда эта девушка становится такой серьезной, он чувствует себя оправдывающимся школьником.              Он глянул по сторонам, как бы проверяя, нет ли рядом лишних ушей: все чисто. Еще один глубокий вдох, и он находит в себе силы продолжить:              — Только этот… — вернулся глазами к ее напряженному лицу. — В общем. Лэйн и Авель знакомы уже дохуя времени, — его голос понизился до шепота. — Там была такая тема, что ей было лет пятнадцать? Или стой, погоди… она говорила, что они знакомы два года, а значит, ей было шестнадцать. Но по данным стажировки, этой весной тем событиям исполняется… а-а-а… да, три года.              Анхея проморгалась, пытаясь вникнуть в суть повествования Торна. Она вытянула шею вперед со сведенными бровями:              — Пилеон, я ничего не понимаю. Объясни внятно.              Он сделал еще очередной вздох, расправляя комок внутренних сомнений. Копаться в хронологии сейчас бессмысленно — нужно просто попытаться вспомнить, что они с Каином успели нарыть за эту неделю. Точнее, Каин рыл, а Пилеон служил ему верным водителем.              — Сейчас слушай внимательно, — заглянул ей в глаза. — Три года назад у Авеля была стажировка в Манчестере. Там он приставал к школьницам, делал с ними, ну… ты сама знаешь, что обычно делают такие люди.              Анхея наклонила голову вбок, тем самым позволяя Торну продолжить.              — И в числе этих школьниц была Лэйн. Мы с Каином съездили в Манчестер и выяснили это от другой девушки, к которой приставал Авель.              Синклер округлила глаза, и от шока ее руки свалились вдоль тела. Что?! Что этот ублюдок делал со школьницами?!              — Чего?! — голос сорвался на крик.              Пилеон укусил себя за щеку, уже жалея, что не рассказал ей эту информацию в месте чуть более уединенном. Он приставил указательный палец к губам, а затем сложил руки в молящемся жесте. Анхея тут же сбросила наваждение, переходя на громкий шепот:              — Допустим. Но каким образом она…              — Дослушай, — перебил ее Пилеон. — Выяснилось, что он не просто приставал к ней, у него есть видео, где она танцует на барной стойке полуголая. Тоже длинная история, но да… — он тихо усмехнулся. — Мы с Каином предполагаем… ну, точнее, Каин предполагает, что Авель шантажирует ее именно этим. Псих, че сказать.              Выточенное стекло внутри Анхеи треснуло, и ее взгляд — словно сердце в этот момент — опустился в пол. Это было так странно… На протяжении долгих месяцев она думала, что ее подруга — предательница. Предатальница, которая чуть позже вдобавок предала и их дружбу. Затем Синклер на мгновение усомнилась в искренности чувств Лэйн, но это было секундное помутнение, которое она сбросила в тот же миг. И вот сейчас, когда Пилеон все же подтверждает эту теорию, земля под ней рушится, стирается в пепел. Она не хотела быть правой. Хотела верить, что Стивенс просто вернулась к истокам хладнокровной суки. И ее: «Я даже рада, что не доверила тебе что-то большее» сейчас обрело смысл. Все, блять, обрело смысл.              — И вы молчали?! — вспыхнула она. — Вы молчали о таком?!              Ее руки начали активно жестикулировать, и она ткнула пальцем в грудь Торна:              — Я сейчас же пойду к ней и…              — Да что ж вы с Каином так к ним пойти рветесь! — Пилеон сомкнул руки на ее плечах и наклонился к девушке. — Слушай, мы не собираемся оставлять это так. Сейчас мы собираем доказательства.              — Доказательства? — Анхея вскинула брови. — А та девушка-свидетель — это не доказательство? А Эл, которая сейчас сама не своя?              Пилеон вымученно выдохнул — он полностью разделял позицию девушки, однако Ян был прав: Колдуэлл выйдет сухим из воды, если не предоставить толстый пакет подтверждений его вины.              — Его нельзя недооценивать. Каин работает над тем, чтобы выведать информацию у друга Авеля — Сэма какого-то там. В общем, он сто процентов что-то знает. Но пока Каин только с твинков пишет, и я хз, сработает ли это вообще. Так что завтра мы делаем что-то типа спецоперации, чтобы если Сэм все же раскусил наш план, у нас была подушка безопасности.              Анхея разомкнула губы, не веря услышанному: в какой момент жизнь превратилась из повседневной учебной романтики в драму с элементами триллера? Ей пришлось моргнуть несколько раз, чтобы полностью осознать смысл слов Пилеона.              — Жучка, — он провел рукой прямо перед ее лицом. — Ты тут?              Синклер не ответила — просто прижалась к нему в щемящем объятии, не переставая скользить взглядом по пустой стене напротив. Торн тут же поместил руки на ее задние ребра, что сейчас задвигались вверх-вниз в неумолимом темпе.              — Я такая плохая подруга… — протянула она сдавленно. — Ей, наверное, так тяжело было. И я еще со своим «не умеешь давать»…              Захотелось ударить себя по лбу, а затем вымыть рот с мылом. Иронично.              — Тише-тише, — ответил Пилеон. — Ты не знала. Ты хорошая подруга. И Лэйн все еще тебя любит. Завтра все изменится.              Анхея зацепилась за его майку, словно за последнее: «Завтра все изменится».              — Обещаешь? — произнесла с практически детской интонацией.              «Нет», — так и хотелось ответить ему, ведь, судя по тому, что видел он — Лэйн уже потеряла ту самую часть себя, которую люди обычно зовут «жизнью». Однако вместо этого, кудрявый просто провел по ее позвоночнику и тихо прошептал:              — Обещаю. Завтра все изменится.              Завтра все изменится. И для Лэйн в том числе.       

***

             — Долго он там еще? — Пилеон приоткрыл окно и выдохнул дым в щель.              Каин расслышал вопрос друга не сразу: взгляд приклеился к ненавистной надписи «Был(а) 34 мин. назад». Про себя он подумал, что эта маленькая пометка (из-за которой он не мог найти себе места уже тридцать четыре минуты) была излишне серой по сравнению с аватаркой пользователя.              — М? — спросил, не поднимая взгляда.              Пилеон стряхнул пепел о край стекла, наблюдая за возвышающимися струйками дыма. Он полностью понимал отрешенность Каина: в данную минуту решался, пожалуй, вопрос жизни и смерти. И это не какая-нибудь кривая цитатка из заброшенных пабликов: они до сих пор не знали, способен ли Авель Колдуэлл на смерть.              И лучше бы и не знали.              — Он ушел час назад, — протянул Торн. — Если Ян спалится, нам пиздец. И никакой Сэм Адлер уже не поможет.              — Бля, да тише ты, — Каин закатил глаза. — Я знаю Сэма с детства. Он появлялся на семейных ужинах чаще, чем я. Точно что-то знает.              Пилеон сделал очередную затяжку, и на этот раз не утруждался выдохнуть в сторону. Салон пропах теплой табако-ванилью, а вместе с тем — нервами и попыткой скрыть эти самые нервы.              — Че ты так надеешься на этого Сэма? — Пилеон вновь постучал сигаретой о край окна. — Щас Ян прикрепит прослушку, и все. Этого же достаточно.              «Был(а) 36 мин. назад».              Каин выключил телефон с глухим щелчком, наконец поворачиваясь к другу:              — Ты сам сказал, что если Ян спалится, то нам пиздец, — выгнул бровь. — У нас должен быть запасной вариант.              Торн сощурился в явном недоверии, как если бы чувствовал фальшь друга за километр. Произвел очередную затяжку, не моргая, а затем ткнул сигаретой в воздух:              — Но этот план все еще намного надежнее твоего, — справедливо подметил он. — Сэм может рассказать Авелю о странных типах у себя в чате.              Если уже не рассказал.              Каин устало вздохнул, постукивая углом телефона о тыл ладони. Друг прав, и спорить с этим бесполезно: Алькастер буквально рискует всех их стратегией своим «чутьем».              Адлер, вроде бы, приличный гражданин с «Dr.» в юзернейме; а вроде бы, успешный торговец органами. Будучи квалифицированным хирургом, у тебя не существует так называемой «золотой середины» — тебя бросает из крайности в крайность. А учитывая скользкую персону Авеля, нельзя отрицать, что они могли работать сообща.              Пять с плюсом за интуицию.              Каин написал Сэму на его основную страницу, как бы невзначай спрашивая об оказываемых услугах. Получил лишь доброжелательный ответ, что наверняка был подготовлен заранее: куча эмодзи, много восклицательных знаков и, разумеется, сердечки.              «Здравствуйте!❤️🌞       В этом месяце весь мир, кажется, окончательно прокурил свои легкие! Ха-ха-ха!😂       Ценник на операцию будет А-ХУ-ЕВ-ШИМ!🥂       Надеюсь, не окочуритесь раньше времени!😜».              Гиперболизированно или нет, но эти сообщения выглядели именно так. По крайней мере, со стороны. Каин понимал, что светлый интернет здесь бессилен, но написать Сэму в темный — риск еще бо́льший. Адлер — не дурак, у него явно есть ограниченный список «специальных клиентов». Он обязательно узнает, кто находится по ту сторону экрана. Даже бровью не поведет, как оповестит Авеля, — а лишняя шумиха им не нужна.              И все равно какая-то мелкая деталь не давала Каину покоя: может, та самая мельком сказанная фраза про «проломленный череп»; а может, странная дезориентированность Стивенс на вчерашней тренировке. Во всяком случае, бросать идею с Сэмом он не хотел, — потому пришлось переступить через себя.              

darkang3l 23:19

нужна твоя помощь

                                         iambrooknotsienna 00:48       ?              

darkang3l 00:49

[ссылка]

чекай

             iambrooknotsienna 00:52       знакомое рыло       че за тип              

darkang3l 00:55

друг авеля

он явно знает больше чем мы

                                  iambrooknotsienna 1:32       я постараюсь что-нибудь нарыть       но я ничего не обещаю       я напишу если выясню              С последнего сообщения Сиенны прошли уже почти сутки, и за это время единственное, что она сделала — пару раз зашла в сеть. Каин не доверял ей на все сто, однако на стабильные семьдесят — вполне. Эта девушка отказалась давать публичные показания, — однако она уже поведала им о событиях трехлетней давности.              Алькастер чувствовал собственное ничтожество, доверяя такие важные вещи кому-то другому. Но иного выхода у него просто не было: возмездие должно произойти именно через Сэма. Ведь Каин хотел, чтобы брат ощутил это — боль предательства от самого близкого человека.              Он уже открыл рот, чтобы ответить что-то Пилеону, как вдруг сзади раздался громкий хлопок двери.              Ян ввалился в машину с таким плюхом, что парням даже показалось, будто авто по инерции покачнулось. Они молниеносно развернулись, осматривая друга: он, пусть и успел опрокинуть пару шотов, так и оставался натянутой тетивой.              Сложив ладони перед лицом, он упер взгляд в центральную консоль, слушая стук сердца Каина и тление сигареты Пилеона. Тишина продлилась не дольше двух секунд: одной рукой Хилл занырнул в карман джинсов и, немного покопавшись, достал телефон.              Каждое движение его пальцев вызывало в воздухе концентрированную вибрацию. Словно мелкая дрожь фаланг передавалась Каину, и он немного отклонялся, как от дуновения ветра. Пилеон смотрел то на Алькастера, то на Хилла: на лицах обоих читалось самое настоящее нежелание узнавать подробности. И пусть это было необходимо, Торн этим тоже не горел.              Пара махинаций — экран вспыхивает красным. Ян повысил громкость большим пальцем, а затем нажал на кнопку «Старт».              Игра началась.              Лэйн стояла у черного выхода, затягиваясь дымом разной глубины и плотности. Мята-арбуз походила то на глоток воды, перекатывающийся из одной щеки в другую; то на прозрачные облачка пара, выходящие изо рта в прохладный сентябрьский вечер. В ступнях все еще жгло, однако испаритель оказывал практически лидокаиновый эффект, притупляя боль.              На тусовке шумно. На тусовке грязно. На тусовке слишком много любопытных глаз, испепеляющих ее спину. Единственное приятное, что там было, — короткая встреча с Яном у бара, пока Авель еще не пришел. С Хиллом было весело: он разделил с ней несколько шотов, посоревновался в шуточном армрестлинге, — они даже обнялись. А затем появился Колдуэлл, и все треснуло: мужская рука легла на поясницу, мягко уводя девушку от друга. Напоследок Хилл лишь поправил ее волосы, пряча мигающий диктофон во внутренней стороне ее капюшона.              Сейчас парни слышали лишь ее тихие затяжки. Каин сразу заметил: звук принципиально отличался от обычного сигаретного, — слишком громкий, слишком шипящий. Мысль резанула больно, и оттого стала неигнорируемой: Лэйн курит из его испарителя.              Она немного наклонила голову в сторону, и из-за шевеления ее волос звук напомнил помехи. Ян нахмурился, про себя отмечая, что это может стать проблемой, — запись должна быть максимально внятной. Он сжал телефон сильнее, с сомнением переглядываясь с друзьями, а Каин нащупал собственную электронку в кармане джинсов.              Стивенс переместила вес на правую ногу и вдохнула дым вновь, заглушая подступающее из ступней колотье. Ноготь большого пальца прошелся по царапине «К», и вибрация от шероховатой поверхности прошлась по ее телу. Не та, тревожная и неприятная, — скорее, расслабляющая. Лэйн прикрыла глаза и оперлась спиной на стену, смещая центр тяжести с ног.              Звук в диктофоне едва притих из-за этого движения. Парни шумно выдохнули, словно только сейчас осознали, что они могут вовсе ничего и не найти. Но что делать? Лишь откинуться на свои сиденья и продолжить муторное ожидание.              Каин интуитивно поднес свой испаритель ко рту, поглаживая царапину «Л». И в момент, когда дым коснулся его языка, по ту сторону экрана раздалась еще одна затяжка Стивенс. Они подсознательно курили вместе — почти как тогда, когда их губы впервые оказались на незаконном расстоянии. Правда теперь на «незаконном расстоянии» оказался Алькастер, но сути это не меняет: Лэйн все еще стоит у того же выхода, опирается на ту же стену и думает о том же парне. Их вдохи слились в одно целое, и артериолы Алькастера расширились чуть сильнее.              А ведь она уже забыла, как удобны кроссовки вне баскетбольных тренировок. Как удобно не бегать и прыгать в них, а просто… ходить. Без этих взглядов сверху вниз, без цоканья каблуков, заколачивающих крышку ее гроба. Как бинты не режут ее ноги, а лишь уместно сдавливают, стопоря кровотечение.              Укороченная зипка не сковывала движение ее ребер, а наоборот — давала вдыхать полной грудью. За долгое время у Лэйн выработался рефлекс: дышать не глубже уровня, что позволяет корсет. И когда этот допустимый максимум рушился, ее легкие благоговейно расширялись до максимального натяжения. Все равно, был ли ей нужен этот глубокий вдох, — хотелось просто ощутить себя свободной.              Глаза проскользили по гладкому асфальту, не примечая для себя ничего интересного: ни окурков, ни шероховатостей, ни трещинок. Идеальный цемент, по которому прямо сейчас можно проехать на скейте, — жаль, ноги не позволяют. Лэйн тихо посмеялась собственным мыслям: она рассуждала, как повидавшая жизнь старушка.              Недалеко от правды, однако.              Но как только ее смех в диктофоне прекратился, парни напряглись. Пилеон все же выкинул бычок в окно, а Каин обернулся к Яну: тот не переставал трясти коленом, напряженно посматривая на обоих. К сожалению, их опасения были не напрасными:              — Опять ты. — Голос Лэйн поледенел, когда она повернула голову к выходу.              Каин не знал, как реагировать на очевидное появление брата. С одной стороны, его до скрипа зубов бесила вынужденная близость Лэйн и Авеля; с другой — был невероятно счастлив ее бестактности по отношению к Колдуэллу.              — Как грубо, — Авель оперся на стену правой стороной, скрещивая руки. — Так и не научилась манерам?              Его лицемерие воздело волну отвращения что в Каине, что в Лэйн — как же раздражает эта показушная манипулятивность. Они оба стиснули электронки (уже свои или друг друга?), правда Алькастер сделал это чуть крепче в силу своего физического превосходства.              Лэйн сузила глаза, отворачиваясь от Авеля:              — «Потаскух» манерам не учат, — сделала акцент на первом слове. — Но это всяко лучше, чем «Лэйни».              Авель тихо рассмеялся, сокращая дистанцию между ними. Стивенс не шелохнулась.              — Не обижайся. Я же любя.              Он уже хотел заправить ее немного завитую прядь волос за ухо, как вдруг Лэйн перехватила его руку на полпути:              — Ты не умеешь любить. — Отбросила запястье в сторону. — Ведь «любовь — уязвимость».              «Любовь». Какое трепетное слово, и как недостойно оно звучало бы из уст Авеля. Каин сделал глубокий вдох, сжимая челюсти до слышного скрежета.              — Ты запоминаешь все, что я говорю? — Авель с хищным оскалом расположил руки обратно.              Каин ненароком замер: когда-то Лэйн сказала ему такую же фразу, — пожалуй, тот осенний день был слишком счастливым. И этот вопрос прозвучал с точностью до небольшого завышения интонации в конце, которое было заметно, только если прокручивать его в голове на постоянной основе. Сейчас он больше всего боялся, что Стивенс ответит: «Только самое глупое».              — Не имею привычки запоминать бред сумасшедшего, — усмехнулась она, тыча дриптипом в воздух. — Твою болтовню тяжело на трезвую вывезти.              Окей, ему не стоило ее недооценивать.              — А кто просит тебя оставаться трезвой? Помнится мне, ты сама рассказывала, что «любишь уходить из реальности».              Сукин сын.              Лэйн сделала еще одну затяжку, пряча за этим свое негодование. Взгляд Авеля мазнул по серебристому корпусу испарителя, что до этого он почему-то во внимание не брал, и ухмылка медленно сошла с лица. Его внезапно начало раздражать, что Стивенс на него даже не смотрела; что откинула его руку так, словно он уже стал достаточно предсказуемым; что родинка под ее глазом не была замазана. И с каждой секундой возмущение все больше походило на гнев: будь то ее мешковатая одежда или немного завитые волосы — Колдуэлл цеплялся за каждый мелкий бунт.              — Это было давно, — Лэйн выдохнула дым, усмиряя волны ярости.              Авель вскинул подбородок, затуманенным взглядом очерчивая тонкие, почти ниточные линии на ее профиле. И как только мята-арбуз обожгла его ноздри, эти линии сгустились, поназойливели, — как осечка чернил в идеальном конспекте.              — Безумно давно, — фальшиво согласился он. — Я повторю свой вопрос еще раз: ты помнишь, что я тебе сказал?              Напряжение в салоне накалилось до предела: даже Пилеон подался вперед, пальцами стискивая обивку сиденья. Все трое не дышали, вслушиваясь в каждое слово Авеля, — эта интонация не предвещала ничего хорошего.              И в момент, когда Лэйн уже почти нашла подходящий ответ, телефон Каина завибрировал. Этот отрывистый звук ущипнул натянутую струну их сакрального молчания: парни тут же дернулись, словно от пушечного выстрела.              — Каин, твою мать! — прикрикнул Торн.              — Сука… — прошипел Каин, вынимая застрявший в кармане телефон.              Палец уже почти нажал на кнопку сброса этого неуместного вызова, как вдруг зрение ухватилось за одну единственную строчку в самом центре. Лэйн сказала что-то про «попугая», но Каин не разобрал, что именно.              Сиенна.              Его рука распахнула дверь машины так стремительно, что этот звук заглушил голоса на записи, и Ян с Пилеоном недоумевающе переглянулись. Сердце колотилось где-то вне его тела, когда свежий воздух ударил по лицу. Сейчас Алькастер каждым своим нервом надеялся, что Брукс все-таки смогла что-то выведать.              — Алло, — провел рукой по волосам. — Нашла что?              — Это пиздец. — Сиенна не церемонилась. — Блять, я реально жалею, что вообще ввязалась во все это.              Веки Каина дрогнули, как при резком порыве ветра, — что значит «жалеет»? Неужто не расскажет? Или все просто настолько плохо? Или два в одном? Сука! И какое зло из этих двух — меньшее, уважаемый Бог?              — Зато я, ебать, на попугая похож, — Авель подался вперед, заглядывая ей прямо в глаза. — Я позволяю тебе такие выходки, только пока ты, сука, принадлежишь мне. Ты сейчас просто подтверждаешь свою потаскушью натуру.       — То есть я жалею, что ввязалась во все это, Алькастер! — рявкнула Сиенна. — Блять, покопалась я в медкарте твоей ненаглядной…              Сердце подскочило наверх, отдавая гулким стуком где-то в глотке, — кажется, оно так и застряло там, между позвонками и кадыком. Каин сузил глаза и выпалил прямо в динамики:              — Ты ебанутая?! Что там?              — Скинула тебе на почту, — наконец вырвалось из нее. — Извини, но больше я в этом участвовать не буду. Не связывайся со мной больше и не говори, что мы знакомы.              Гудки раздались, как неумолимое многоточие, а когда Каин проверил экран, чата с Брукс больше не было. Он тут же вышел из одной вкладки и открыл другую, переходя в отдел с самыми свежими сообщениями, где его уже поджидала папка со странным названием: «до/после».              — А в чем заключается моя «потаскушья натура»? — голос Лэйн стал эмоциональнее. — В том, что не захотела делить с тобой постель?              Она громко рассмеялась, запрокидывая голову, а затем резко посерьезнела…              В этот момент запись, раздаваемая в салоне, начала стремительно набирать обороты: Каин точно должен это услышать. Ян распахнул свою дверь и подозвал друга, но тот словно впал в транс: стоял с опущенной головой и смотрел на экран своего телефона. И даже если бы рядом пролетел снаряд, — даже тогда он ничего бы не услышал.              Ничего.              Потому что все сенсорные сосредоточились не на слухе, а на зрении: только галерея с изображениями избитой Лэйн перед зрачками.              Кровь.              Много крови.              Она липким слоем стекает по ее виску.              По подбородку.              Остается в глазах и покрывается потрескавшейся коркой.              Ее взгляд направлен куда-то позади камеры, и в каждой ее слипшейся реснице читается всепоглощающая ненависть.              Следующее фото, где ее висок показан немного ближе, — достаточно близко, чтобы тебя вырвало. Это не просто «кривой удар»: это результат целенаправленных избиений. Каин видел, что увечья были нанесены в порыве агонии: сосредоточились в центре, но все-таки были линии где-то по краям. Ее кожа стерлась в фаршированное мясо, а красный цвет пополз к корням волос, окрашивая их в насыщенный вишневый.              На родинке нарисовано кривое, уже почти стершееся сердечко — символ садистской натуры Авеля. Конечно, это сделал Авель. И, сука, он обязательно увидит каждую из этих картинок вновь, — вот только в зрачках своего младшего брата, когда тот точно так же проедется его виском по асфальту.              Она громко рассмеялась, запрокидывая голову, а затем резко посерьезнела:              — Я никогда, сука, не принадлежала тебе, — ткнула испарителем в воздух. — Отойди от меня. Я уже говорила, что убью тебя.              И она была не единственной, кто хотел этого убийства.              Каин действовал на автомате, словно все разумные доводы испарились от одной только картины, на которой слезы Лэйн смешались с ее собственной кровью. Авель-гореть-ему-в-аду-Колдуэлл воспользовался своими дружескими связями с Сэмом, чтобы тот подпольно подлатал ее после нанесения полусмертных увечий. И, разумеется, этих фотографий не было в официальной медкарте Стивенс, — зато они были представлены на странице Адлера в качестве «отзывов». Теперь название «до/после» обрело смысл. Вот только смысл от этого смысла?              Каин сжал телефон до треска чехла, словно давая себе последний шанс на расчетливую месть. Но — какая досада — жар опалил его кулаки нестерпимым зудом, и самоконтроль угас окончательно. Ян, кажется, что-то крикнул ему, но Алькастер не вслушивался: он рассек двор университета широким шагом, направляясь в подвал библиотеки. Эта мразь, блять, за каждую ее капелюшечку ответит. Крови, слез или пота — неважно.              — И что ты мне сделаешь? — оскалился Авель. — Лэйни, рано или поздно ты сама приползешь ко мне. Ты просто наивная потаскуха, если реально этого не понимаешь.              Ян и Пилеон тут же переглянулись. Увы, на лицах не было написано ровным счетом ничего — только то, что они сейчас должны безоговорочно последовать за Каином. Остановить его или добить Авеля — по ситуации.              Выскочив из машины, Ян рефлекторно погасил экран — запись тут же стихла, обрубая возможность слышать диалог. Пилеон обошел машину с другой стороны, и, обменявшись короткими кивками, они с другом ринулись ко входу в их неофициальный притон.              — Потаскуха-потаскуха… — Лэйн покачала головой. — Тебе самому не надоело? В следующий раз я потушу сигарету о твою кожу, Колдуэлл.              Она неожиданно приблизилась к его лицу, процеживая каждое слово с ощутимым запахом мяты-арбуза:              — Какое у тебя там самое чувствительное место? — улыбка расползлась на губах. — А-а-а, небось, член? Ха-ха, а знаешь, это даже логично!              Каин влетел в подвал библиотеки, перепрыгивая сразу несколько ступенек за раз. Его зрение тут же поймало ключевые характеристики: особенно плотная толпа, Лестер за диджейским пультом, и при этом ни одного намека на Стивенс. Ее подруги, очевидно, сейчас были окружены пьяными студентами: искать их — лишняя трата времени. А оно, блять, сыпется сквозь пальцы.              Авель рассмеялся, явно довольный такой бушующей реакцией девушки: однако в этот раз Лэйн не испугалась его хохота. Она подхватила его «веселье», вновь вставляя колкие реплики:              — Я-то не знаю, каких он размеров! — хлопнула себя по бедрам. — Ха-ха! А может, он вообще, как мой мизинец?              Оживленная толпа не просто не пускала, она стопорила каждый его шаг, не давая возможности передвигаться быстрее сонной мухи. Его плечи сталкивались с чужими, и в каждом этом столкновении он пытался сэкономить ярость на предстоящее избиение своего старшего братца. Музыка, словно назойливый комар, жужжала где-то сверху, но даже самый раскатистый бас по сравнению со скрипом его сжатых зубов звучал, как ничто.              Лэйн пошевелила мизинцем перед лицом Авеля, и с каждой секундой ее непрерывный гогот становился все истеричнее. Колдуэлл улыбался натянуто, явно готовый рассечь воздух своим кулаком, — однако это означает, что она движется в правильном направлении.              — О, Лэйни, я советую тебе замолчать раньше, чем твой висок встретится с этой стеной, — лбом кивнул вбок.              В ответ на это Лэйн восторжествовала в два раза сильнее, сгибаясь пополам от приступа смеха. Ее волосы следовали за движением головы, рассыпаясь на одежде немного спутанными колосьями.              Каин отодвинул очередного пьяного в хлам студента перед собой, испуская переходящий в рев выдох. И в момент, когда его терпение уже почти исчерпалось, рядом возник пепельный хвост — визитная карточка Анхеи.              — Где она?! — рявкнул он ей.              Синклер тут же неопределенно указала вправо, и на ее лбу проступила испарина:              — Я н-не знаю! С ней все в порядке?! Где Пилеон?!              Каин проследил за движением ее руки глазами, и его догадки лишь подтвердились: Стивенс на «их» территории. Он кинул взгляд за спину и, заметив приближающихся друзей, бросил Торну:              — Не пускай ее туда!              — Вот и угрозы пошли! — Лэйн ткнула электронкой в воздух. — Я права ведь, да? Ха-ха-ха! Ты просто знаешь, что член твоего младшего брата намного больше, вот и…              Поздно.              Она уже сказала основную часть предложения.              Авель замахнулся и одной рукой выбил испаритель из рук Лэйн, чем шокировал ее окончательно: она готовилась к удару. Тем не менее, ее голова все равно отшатнулась с резкостью пощечины, улавливая каждый поворот электронки в воздухе.               Первый. Второй. Шумный вдох сквозь зубы.              Лэйн инстинктивно подалась вперед, как если бы ее скорость была эквивалентна скорости вампиров из «Сумерек». Испаритель стукнулся углом дна о шероховатый бетон, и девушка даже заметила, как из места удара засквозили трещины.              Авель тихо усмехнулся, наблюдая за метаниями Лэйн: она знала, что все тщетно, но все равно подставляла руки.              А затем корпус утратил жизнь окончательно: встретился с асфальтом самым неудачным местом, осколками рассыпаясь на земле. Черный цвет окаймлял серебристый, дриптип отлетел вперед, а картридж утонул в недокуренной жиже, — Стивенс буквально наблюдала за расчлененным трупом и ничего не могла с этим сделать. Неодушевленный предмет, но сколько же в нем жизни: губы Каина, губы Лэйн, ее слезы и боль, ее радость и «Дай мне подик» перед тем, как все пошло под откос, его затяжки во время глубоких раздумий, их совместные надежды и обещания.              — Ты… — только и смогла вымолвить она, приземляясь на корточки.              Словно смерть домашнего питомца, но только теперь с небольшой оговоркой: этот «питомец» был важен не только для тебя, но и для того, кто тебе важен. Взгляд зацепился за самый длинный осколок, и Лэйн, не боясь порезаться, вытащила его из кучи. Да она вообще, кажется, перестала бояться: почти уцелевшая царапина «К» вселяла в нее слишком непоколебимую уверенность.              — В смысле «не пускай»?! — Анхея сделала резвый шаг за Каином, но на ее плечи легли знакомые мужские руки.              — Ч-ч-ч! — Пилеон развернул ее на себя. — Все с ней нормально, разберутся сейчас.              Ян обогнул их и помчался к черному выходу.              — Как просто тебя, оказывается, заткнуть. — Авель наклонил голову вбок.              Лэйн сжала осколок в кулаке, чувствуя, как его края вонзаются в ладонь. Да, ее очень просто заткнуть. Но ты поплатишься за это каждым взмахом своей руки.              — Это было зря. — Прошипела сквозь зубы, тупя взгляд в пол.              Авель стоял близко. Достаточно близко, чтобы она смогла пырнуть. И плевать на последствия: на то, что Сэм, как его правая рука, тут же опубликует весь компромат; что ей придется разбираться с законом; что она может проиграть. Колдуэлл прикоснулся к той единственной нити, которая связывала Лэйн и Каина последние три месяца, и он об этом пожалеет.              Лэйн резко поднялась и развернулась, со сдавленным рыком занося руку над головой. Тычок был резким, но Авель все равно поймал ее запястье в нескольких сантиметрах от шеи. Стоит отдать ему должное — он действительно не был к этому готов. Зато Лэйн была.              — Ха-ха! — Авель сжал ее руку сильнее. — Я просил расцарапать мне спину, Лэйни! Но ты просто тупая потаскуха, ха-ха-ха!              Он вжал ее тело в стену, из-за чего она тут же немного расставила ноги: не хотелось наступать на осколки испарителя. И потому что хруст этих осколков о подошву был бы слишком спусковым.              Конечно же, рефлексы Авеля не дали бы ей рассечь его глотку. Лэйн понимала, что сейчас она ставила на кон все, — и все равно удвоила ставки.              — «Не задирай подбородок слишком высоко, если не хочешь получить удар по трахее», — процитировала она, и ее рука сделала кривой порез на его лице.              Авель даже не сразу понял, что произошло: осколок промелькнул перед его глазом, а затем рассек область прямо под ним. Лэйн не старалась вырисовывать там красивые узоры — пусть это чмо навечно ходит запятнанным. Тем не менее, на середине ее рука немного дрогнула, из-за чего рана походила на кривую молнию.              Кровь проступила сквозь его кожу незамедлительно, и Лэйн даже разглядела крошечные осколки испарителя по краям его пореза. Однако долго свой «шедевр» разглядывать не получилось — Авель пришел в себя быстро, занося руку вверх.              Она не сомневалась, что удар будет хлестким, нещадящим, — что он, как самый настоящий садист, на этот раз символично потушит сигарету об ее живот. Но в момент, когда она уже инстинктивно прикрыла левый глаз, тепло тела Авеля исчезло.              — Ты, блять, сучий выблядок. — Каин оттащил брата за шкирку.              Лэйн сделала такой резкий вдох, что осколок выпал из ее руки, а колени подкосились. Глаза округлились, и зрение не сразу сфокусировалось на увиденном: Каин беспощадно наносил удары в челюсть Авеля.              — Каин! — выдохнула она, делая инстинктивный шаг вперед.              Тут на ее предплечья легли широкие ладони, — знакомые, но все равно неожиданные. Лэйн едва вздрогнула, резко поворачиваясь к Яну, — тот обхватил ее лицо руками и, наклонившись, убедительно заговорил:              — Все нормально. Все хорошо. Он все знает. Он разберется.              Сзади послышались хрипы, — неясно чьи — и она попыталась повернуть голову, но Ян держал ее крепко:              — Не смотри, — свел брови. — Пойдем отсюда.              — Нет! — Лэйн всплеснула руками, и в глазах внезапно стало по́лно.              Она развернулась к происходящему всем телом и тут же наткнулась на жестокое избиение, — слава Богу, именно того, кого бы она сама хотела избить. Каин наносил удары в живот Авеля, пока тот, согнувшись пополам, шатко метил в солнечное сплетение.              — Ей было пятнадцать, сука! — прокричал Каин. — Ровесницы не дают, блять?!              И тут весь мир замолчал.              Но только для Лэйн.              В голове ютились сотни мыслей, но ни за какую из них нельзя было ухватиться, построить четкий образ, разобраться в ее происхождении, — они щекотали ее голову, словно перо подушки, а затем кололи кожу своим очином. Лэйн не могла ни моргнуть, ни вздохнуть, — Вселенная будто потеряла свой вес в этот момент.              «Пятнадцать». Каин назвал эту цифру. Не она. Но ведь ей было шестнадцать! Это уже почти возраст согласия! Она сама решала, что и как ей делать!              Лэйн резко зажала уши руками, но это не помешало ей четко расслышать кряхтение Авеля:              — О, так Лэйни… — ударил в скулу. — Она мне тоже не дала, жалеет до сих пор. Вот это совпадение, да?              Он отвлекся на смех лишь на секунду, и его лицо тут же встретилось с коленом Каина.              — Как ты ее там бил?! — схватил за волосы. — Правым или левым виском?! Я ведь и до дружка твоего доберусь, выродки!              — Че ты несешь?! — выплюнул Авель, вонзая кулак в скулу Каина.              Тот лишь едва встряхнул головой, словно знал: брат сбит с толку, и он может этим воспользоваться.              — Приглянись к своему окружению! — оттолкнул его ногой в живот. — Не думаешь же, что Сэм готов сдохнуть за вашу дружбу?              Стоп.              Что?              До Лэйн только сейчас дошло, что Каин знает все, — но откуда? Откуда он знает про «пятнадцать»(хотя ей было шестнадцать)? Откуда знает про правый висок? Почему она, блять, ничего не знает?!              Ее руки безвольно упали вдоль тела, когда Каин повалил брата на асфальт и, совершенно не церемонясь, встретил его голову с застывшим цементом. Один раз. Второй. Он делал это выверенно, словно вымещая каждую каплю их с Лэйн совместных страданий, словно давая Авелю обещание: карма всегда настигнет.              Ян покосился то на Лэйн, то на Каина: что за фраза про правый висок? Он стиснул челюсти, но не вмешался: понимал, что этот момент принадлежит не ему. Лишь незаметно занырнул в капюшон девушки, вытаскивая диктофон, — запись должна быть четче.              — Каин! — Лэйн всхлипнула снова, дрожащими руками зарываясь в собственных висках.              Он услышал ее и в предыдущий раз, однако тогда ее быстро развернул Ян. Сейчас, когда друг стоял, как немая охрана, взгляд Каина нашел перепуганную Лэйн вновь. И уж чего она точно не ожидала — того, что его глаза потеплеют. Словно все, происходящее здесь, — лишь способ показать, как далеко он готов зайти ради нее.              — Цела? — прошептал одними губами, пока Авель сплевывал кровь.              Ее грудь тяжело вздымалась, как если бы это она сейчас участвовала в кровопролитном бою. Каин же выглядел лишь едва уставшим, — адреналин или нет, но он мог продолжать свою экзекуцию еще несколько часов.              Воспользовавшись секундным промедлением, Авель одним ударом рассек челюсть Каина, и Лэйн тут же зажала рот руками.              — Так, я серьезно, — вмешался Ян. — Тебе нельзя на такое смотреть, пойдем.              Он положил руки ей на плечи, мягко разворачивая, но сумасшедший голос Авеля их задержал:              — Пусть смотрит! — отшатнулся от очередного удара. — Я ведь обещал, что убью вас обоих?              Он обращался именно к Лэйн, и почему-то от этого она ощутила груз непосильной ответственности, словно его предупреждения действительно имели вес.              — Я… — прохрипела она, но ее перебил очередной удар.              С рук Каина стекала кровь — густая, теплая, но уже мертвая. Нет, Авель был в практически полном здравии, не считая явного сотрясения мозга и нескольких гематом на теле, — но вот вытекающая из него кровь больше не дышала. Лэйн и сама не поняла, как ее сознание сосредоточилось на таком детальном символизме, однако это помогало не думать о насущном: о том, что Каин откуда-то прознал всю ее подноготную.              — Кого ты там убивать собрался, петушара ебаный?! — он ударил его в живот ногой. — Ты, блять, за каждую ее слезинку извиняться будешь!              Авель схватился за лодыжку брата и из последних сил повалил его на землю, — из Каина вырвался приглушенный хрип. Он не контролировал силы, когда занес руку для еще одного удара под дых, — перед глазами застыли фотографии. Много фотографий.              Лэйн сидит на последней парте и пожирает Авеля взглядом, — она еще совсем юная и податливая. Солнце сзади топит ее, как воск, а брат умело этим пользуется и лепит из нее нужную ему фигуру.              С ее щек еще не сошла детская припухлость. Она считала в столбик и списывала тесты по химии. Она была ребенком.              Лэйн сидит в отделе неотложной помощи, залитая ручьями крови, и смотрит куда-то позади объектива — не нужно быть гением, чтобы понять, на кого.              Сэм придерживает ее подбородок, делая следующую фотографию, и в глазах Лэйн скапливаются слезы, которые она, как показывает следующий снимок, умело сдержала.              И эта девушка, пережившая эмоциональное и физическое насилие, сейчас стоит в нескольких метрах и смотрит теми самыми глазами, которые он, как думал, больше никогда не увидит.              Костяшки Каина встретились с носом Авеля, выбивая из него гадкий рев, и он скривил губы, стряхивая эту мерзкую кровь с пальцев.              А когда Алькастер перевернул их тела и встретил затылок Авеля с удачно представшим бордюром, из старшего вырвался последний хрип, — самый противный, словно оставляющий терпкое послевкусие. Глаза, залитые кровью точно так же, как и у Лэйн когда-то, закрылись сами собой.              Каин приставил два пальца к его липкой шее, — хотя не то, что бы он этого хотел — и прощупал еще действующий пульс. Ян рассек внезапную тишину:              — Он…              — Живой, — Каин оправился и с пренебрежением перешагнул через брата. — Очнется — добью.              Лэйн тяжело сглотнула, не осознавая, как сильно ее трясет, — Ян, пусть и сдерживал ее, все еще не мог успокоить в полной мере. Она не пугалась высокой вероятности того, что Каин может действительно убить Авеля, — однако она боялась, что Колдуэлл выполнит обещание и навредит ему.              Глаза Каина опустились к лицу Лэйн, раскрасневшемуся, но не тронутому. Она дышала поверхностно, но теперь — совершенно по-новому, будто переставая ощущать микропластик в легких.              Руки Яна разжали ее плечи сами по себе, и девушка тут же двинулась к Каину, — тот, в свою очередь, уже хрустел пальцами, будто боялся напугать ее своими объятиями.              Лэйн набросилась ему на шею таким мощным порывом, что от неожиданности Каин едва пошатнулся, — настолько давно он не чувствовал ее рук на своих плечах. Шок продлился не дольше секунды: его ладони, совершенно полностью испачканные кровью, легли ей на спину и сжали ребра до пугающей тесноты. Однако Лэйн не чувствовала дискомфорта: она намеренно подалась настолько близко, насколько позволяли законы физики. Привстав на носочки и почти не чувствуя при этом боли, она вонзила ногти в его спину, словно пытаясь пролезть под кожу, слиться в одно целое. И Каин любезно стерпел это жжение, ведь, Боже правый, как же он скучал по ней.              Ее запах волос, упирающийся в кожу подбородок, звук прерывистого дыхания у уха, — Каин вспоминал это месяцами. День сменялся днем, неделя — неделей; время года понежнело в своем холоде, а вместе с тем что-то оттаяло и в них. Что-то, что наносило друг другу порезы под влиянием Колдуэлла; что-то, что зудело от воспоминаний их взаимных касаний; что-то, что безвозвратно погибало при мыслях друг о друге. Однако теперь, кажется, та единственная капля живой воды напоила ненасытный баобаб их чувств, и каждый островок совместной погибели превратился в островок небывалого процветания.              Лэйн затрясла головой, пальцами проходясь по напряженной мужской спине. Она словно пыталась доказать себе, что это реальность, а не очередной сон с сорванным именем Каина на губах.              — Прости… прости… — голос прозвучал крайне сдавленно. — Я не хотела…              Каин зажмурился: ее слова неизменно метили прямо в сердце.              — Ч-ш-ш-ш. Я здесь, — погладил ее волосы, напрочь забыв о кровавых руках.              «Я здесь». Большего, пожалуй, и не надо.              Кровь ударила в ноздри солоноватой ржавчиной, но Лэйн даже не вздрогнула: наверное, слишком сильно привыкла к этому запаху.              — Он разбил подик… — Лэйн прижалась к нему еще сильнее.              Ян стоял чуть позади, лишь изредка пересекаясь взглядами с Каином, — в остальном он был просто тихим свидетелем их воссоединения. Он видел, как подбородок Лэйн трясся каждый раз, когда друг пропускал удары Авеля, как отчаянно девушка прильнула к нему, словно позволяя укрыть себя его крыльями. И теперь ее слова про любовь, сказанные в прошлое воскресенье, постигли свое предназначение. Они были посвящены Каину и никому больше.              — Я схожу за Пилеоном, — он коротко кивнул Каину и оставил их наедине, скрываясь в тени двери.              Каин проследил за удаляющимся силуэтом друга, а затем вернулся глазами к Лэйн, которая, кажется, вовсе не заметила ухода Яна.              — Купим новый. Десять штук, — проконстатировал он, покачивая ее в своих объятиях.              Лэйн тихо всхлипнула и тут же укусила щеку, подавляя первую и самую мощную предпосылку к рыданиям. Только не сейчас, когда Авель в теории может слышать ее внутренний слом.       — Про… прос-сти… — с трудом проглотила воздух.              Каин немного отодвинулся от девушки, перемещая свои руки к ее красному, но оттого живому лицу. Он мягко, почти благоговейно объял ее щеки своими ладонями, поглаживая скулы большими пальцами, а затем наклонился — медленно, прощупывая границы позволенного.              Она позволяла ему все.              — Я должен извиняться, — он опалил ее губы пламенным дыханием, прежде чем встретить их своими.              Первый поцелуй вышел нежным, успокаивающим и таким его, что Лэйн молниеносно считала каждую морщинку на его губах. Пирсинг — тот самый, что стучал по его зубам, что сводил с ума с самого начала учебного года — коснулся его рта вновь. Лэйн бережно, словно сама боялась напугать, соединила их языки. Причем в том самом сплетении, когда ты не понимаешь: это твое тело так дрожит или его?              — Прости, — он отлип от ее губ на секунду.              Лэйн неопределенно кивнула, зарываясь пальцами в его затылке, — но даже в этом прослеживалась ее ласковость. Будто она пыталась придать этому прикосновению страстный характер, чтобы оттянуть серьезный разговор и его мягкие волосы заодно. Однако из-за того, насколько руки ей не подчинялись, оттягать эти локоны она не смогла — только перебирала знакомую шелковистость.              Каин опустился к ней вновь, и теперь поцеловал чуть левее, пятная уголок уст мокрым следом.              — Прости.              Поднялся чуть выше, задевая родинку под ее глазом.              — Я так скучал по тебе.              Лэйн еле сдерживалась перед тем, чтобы прикрыть глаза и посвятить парню те самые заветные три слова. Но… она сомневалась, что они хотя бы на долю единицы опишут всю иррациональность испытываемых ею чувств: после всего, что Каин отдал ей, фраза звучала слишком недостойно. Его лицо — все, на чем она сосредоточилась сейчас. И даже их сердца, что до этого, словно ветви гиперболы и ее асимптоты, никак не могли встретиться и найти единый ритм, теперь слились воедино.              — Я так виновата перед тобой…              Каин сделал глубокий вдох, и ее тело повторило движение его груди. Их взгляды поймали друг друга и проследили за тем, как зрачки напротив взаимно расширяются, — и с каждым микрометром их дыхание смешивалось все сильнее. Лицо Лэйн блестело от губ Каина, а на щеках остались кровавые отпечатки его ладоней, но даже в таком виде она походила на ожившую Венеру Милосскую.              Алькастер осторожно повернул ее голову влево, — девушка тут же уловила его намерения. Пирсинг неистово застучал по зубам, когда глаза Каина все же поймали то самое место.              Шрам на правом виске был совсем небольшим, — да и не шрам это, а так, шрамик. Нужно отдать Сэму Адлеру должное: он действительно залатал Стивенс после произошедшего в кабинете Авеля, — Лэйн даже почти не помнила, как он сквозь зубы шипел ей «не дергаться, если второй раз отхватить не хочет». Однако это не отменяет того факта, что боли в этом «шрамике» больше, чем в глубоком ножевом порезе, — причем и физической, и душевной.              Горячие губы Каина коснулись едва заметного углубления на коже. Лэйн вздрогнула от этого внезапного ощущения теплоты и попытки сказать, а точнее, показать: «Вина никогда не лежала на тебе». Поцелуй вышел целительным, — но исцеление, как мы уже знаем, всегда больнее. С недавних пор чувствительность правого виска обострилась, стала чем-то вроде неприкосновенной зоны, точно основания крыльев у ангела. Она напряглась всем телом, сглатывая пронизывающую ее тело дрожь, будто обдуваемый ветром цветок пытается усмирить дребезжание лепестков.              Сделай это кто-нибудь другой, попытайся он дотронуться до ее слабого места, — Лэйн бы оттолкнула и с недовольным фырканьем поправила волосы. Но с Каином она забывала, что такое личное пространство, — делилась своими страхами и не противодействовала его помощи.              Кому еще она позволяла такое? Лишь ему.              Каин осторожно отстранил свои губы от ее виска, и теперь ее лицо почти полностью мерцало под теплым светом фонаря. Он видел, как небольшие комочки туши осели на ее нижних веках, словно в доказательство ее неидеальности. Той самой неидеальности, что и делала ее совершенной — не просто сломленная девушка, пытающаяся найти защиту в излишнем самоконтроле, а живая душа, потрепанная и истерзанная, но способная принять это и излечиться.              Лэйн слышала пульс, пронизывающий ее тело исходящим изнутри теплом. Было это ее сердцебиением или сердцебиением Каина — перестало иметь значение, ведь отныне границы их тел утеряли цель.              Высокая любовь.              И они бы навечно остались в этом интимном, щемящем моменте, если бы не насущные проблемы извне — там, где каждое живое существо хочет вклиниться в их многоступенчатую симфонию своим аккомпанементом расстроенной гитары.              — Не понял, — Пилеон вынырнул из дверного проема. — Где он? Ты от него и мокрого места не оставил?              Лэйн тут же вздрогнула, оборачиваясь: у входа столпились друзья, и на лице каждого застыла смесь замешательства и какого-никакого облегчения.              — Кто? — она опустила брови, медленно переводя взгляд на не менее озадаченного Каина.              Ей потребовалось выглянуть из-за его плеча, чтобы осознание стрельнуло по виску: Авель дал деру, оставив после себя только сплюнутую на асфальт кровь. Лэйн тихо выдохнула, чувствуя, как Каин неосознанно сжал ее лицо сильнее. Но стоило ей нервно застучать пирсингом во рту, как он тут же расслабил пальцы, испуская неровный поток воздуха.              — Я не добил. — Отчеканил он, и в этот момент Стивенс почувствовала принципиальную разницу между тем, как он целовал ее еще несколько минут назад, и как жестоко ломал брату череп.              Ложью было бы, если бы ее это спугнуло.              — Он поехал к себе, — отстраненно произнесла Лэйн. — Больше некуда.              Каин едва заметно кивнул, будто у него вообще было представление, о каком «к себе» она говорила, — плевать, спросит потом. Он ни за что не спустит содеянное Авелю с рук, но займется этим позже: полумертвого избивать не так интересно. Да и Лэйн, судя по всему, пока не готова ко второму раунду, — нужно быть с ней.              Стивенс задержала взгляд на его сосредоточенном лице, слыша каждую мысль практически дословно. Она обернулась вновь, пытаясь найти подходящие слова для друзей. Однако все ее внимание направилось на искаженное болью лицо Анхеи, прячущееся между плечами Яна и Пилеона.              Синклер стояла, обхватив себя за предплечья, и рядом с ней на произошедшее косо поглядывала Анна — будучи биохимиком, она в уме вычисляла плотность крови на руках Каина. Парни расступились сами собой, словно понимая ценность этого момента, и Ллойд слегка подтолкнула Анхею в поясницу. Препятствия исчезли, и она была вынуждена все же сделать шаг в сторону Лэйн.              Подбородок Стивенс мельком дрогнул, и ее руки соскользнули с плеч Каина. Она медленно повернулась к Анхее всем телом, чувствуя, как пальцы Алькастера тут же едва ощутимо переселились на талию. Однако как только Лэйн сдвинулась вперед, он был вынужден неловко спрятать руки в карманы.              Расстояние между девушками было преодолено за считанные секунды, в каждой из которых прослеживалась тяжелая невмогота.              — Тебя… — Анхея тихо усмехнулась, осматривая испачканное лицо Лэйн, — потрепали…              Стивенс сжала губы в одну тонкую полуулыбку, скользя взглядом по подруге: ее руки пробила мелкая дрожь, а глаза сосредоточились на следах крови.              — Прости меня, — Лэйн опустила взгляд в пол. — Мне не нужно было говорить все это.              Пилеон пересекся взглядами с Каином, словно делая ставки, кто из их девчонок разрыдается первой. Алькастер ставил на Анхею.              Синклер переложила руки на плечи Лэйн и одним движением притянула к себе, не давая время на раздумья. Стивенс не сопротивлялась: просто податливо прижалась к Анхее, чувствуя стук ее колотящегося сердца.              — Почему ты мне ничего не сказала? — посерьезнела она. — Я ведь, блять, реально думала, что все кончено.              — У меня такой же вопрос, — вмешался Ян, сложив руки на груди.              — Я вообще не понимаю, что тут происходит! — справедливо всплеснула руками Анна.              Лэйн смяла ткань на плече Анхеи так, чтобы посмотреть на стоящих поодаль:              — Мне очень стыдно…              Она укусила щеку, чувствуя разливающийся по щекам жар, так и кричащий: ее поступок был неоправданно глупым, и она это знает. Однако затем на ее спину легла рука — та самая, теплая, немного шершавая из-за слоя уже высохшей кожи.              — Не нападайте на нее, — Каин проскользил взглядом по друзьям. — У нее были причины.              Его взор вернулся к Лэйн, глаза которой неустанно прилипли к его, — он снова ее спасает. Неизвестно, что в ней читалось сильнее: «Откуда ты это знаешь?» или «Спасибо, что не рассказал им без моего разрешения».              Анхея сделала глубокий вдох, забирая этим внимание Лэйн, и та повторила темп ее дыхания, прикрывая глаза. Синклер отодвинулась от подруги и сцепила их мизинцы:              — Ты умеешь давать, Лэйн. То, что я сказала — не надо в это верить. Я просто…              Женская дружба — одно из самых красивых явлений в мире. Это способность девушек находить укрытие там, где, казалось бы, еще недавно летали снаряды.              Анхея запнулась, и в этот момент уголки губ Лэйн тронула мягкая улыбка:              — А ты мне на самом деле даже не противна.              Как, оказывается, просто найти компромисс. Сзади послышались облегченные вздохи: Анна и Ян пожали друг другу руки. Синклер посмеялась, сжав мизинец подруги сильнее, словно оставляя печать на их негласном мирном договоре. А затем свободной рукой смахнула выступившие бисеринки слез, что обязательно перелились бы в бесконтрольные рыдания, зайдя их разговор в другое русло. Каин и Пилеон, увидев это, тут же сцепились взглядами, и Алькастер с умным видом пожал плечами.              Этот трогательный момент могла разрушить лишь одна фраза-напоминание: Авель все еще не устранен. Пусть Каин и выглядел спокойным, на деле каждая артерия в его теле изнывала. Ему было физически больно при мысли, что брат до сих пор представляет угрозу для Лэйн; что он до сих пор жив.              По крайней мере, пока.