Граф Аверин - 1

Спасение от одиночества Петербург сумеречным шелковым платком накрыла короткая ночь, еще не совсем белая, но абсолютно точно по-летнему теплая. Летними ночами Аверина всегда мучила теснотой в груди тоска, замаскированная душными запахами отцветающей ли сирени или расцветающих яблонь.  Колдун лежал в своей кровати, в своей спальне, в своем доме, про который не так давно едва ли научился говорить «наш», имея в виду себя и Кузю. И немного — Владимира, хоть он тут и не жил. Однако именно сегодня главный див Управления дежурил у хозяина, пока Кузя отправился на разведку по новому делу, которая обещала занять два-три дня. Так что в эту ночь спать Аверину предстояло одному, без теплого мехового комка в ногах (или на груди, если наглость позволит). Не то чтобы ему это было сильно нужно… И все-таки в присутствии дива-кота было чуточку легче переносить одиночество по ночам. Хотя конечно одиночество Аверина было иного толка. Семья у него была всегда, хоть мало-мальски приличные отношения он восстановил с ней только в последние пару лет, да и Кузя, не зря же будущий фамилиар, стал даже ближе, чем родной брат. И все же… и все же этого было недостаточно, и не потому что близкие любили его не так сильно, как хотелось бы, просто не хватало Аверину совсем другой любви, которую ни брат, ни Кузя дать не могли (и слава богу). Это как пытаться соль в супе заменить сахаром - даром что оба белые. Одиночество Гермеса Аркадьевича было глубоким и безнадежным, как у дива, отправленного в холодную Пустошь и не имеющего возможности вернуться обратно. Когда-то давно он еще шатался по льду, надеясь, что рядом откроется дыра и его заберут в уютный мир нормальных людей. Потом перестал. Смирился с тем, что детей у него не будет, благо, репутация закрытого одиночки, увлеченного лишь работой, позволяла. Да и Василь справился с созданием наследника графской фамилии. С тем, что рядом с ним никогда не будет постоянного человека, партнера, которому он мог бы довериться, которого мог бы любить, защищать, с которым засыпал бы в обнимку, с которым бы не снились кошмары, — смириться он со временем тоже смог, но мучиться не перестал. Попытки одноразовых связей он забросил лет десять назад, когда его положение в обществе начало становиться весомым не только из-за имени, но и из-за личных достижений в сыскном деле. Конечно, это значило и то, что за мужеложество его бы не посадили, как обычного человека, но… и руки бы ему после этого тоже никто не пожал. Так что Аверин выбрал выдержку, спокойствие и одиночество.  Он знал, что некоторые колдуны для закрытия своих потребностей используют  дивов, и события на острове Рождественского только укрепили его уверенность в том, что такая опция существует. И оттолкнули от нее навсегда. Хотя и раньше Аверин об этом не задумывался особенно, потому что до Кузи дивов за людей не считал, да они людьми и не были. Эмоции, влечение, любовь — человек оперирует этими понятиями, с раннего детства естественными для него как воздух, и так легко забыться и спроецировать их на существо, которые выглядит как человек, разговаривает, имеет желания, привязанности и темные стороны. И вестись на эту иллюзию было бы огромной ошибкой, которую Аверин, один из сильнейших колдунов Российской империи, себе позволить не мог. Время шло, шли годы, а одиночество не умирало от голода и силы воли. Все также царапало за ребрами, оставляя свежие раны и не давая уснуть, если не каждый день, то минимум пару раз в месяц. Воспоминания о прошлых любовных связях давно стерлись до такой степени, что казались снами или фантазиями. Когда Аверин об этом думал, то сравнивал себя с дивами, ведь те помнят все фотографически точно, и не мог ответить себе на вопрос, что лучше — переживать прошлое раз за разом или не быть уверенным, что оно было на самом деле.  В ту ночь Аверин лежал на кровати, вытянувшись по струнке, положив руки поверх одеяла, и пытался выровнять дыхание, сливаясь сознанием с тиканьем настенных часов. Раз-два-три-четыре вдох. Раз-два-три-четыре задержка дыхания. Раз-два-три-четыре выдох. На выдохе представить, как тоска жирным черным дымом выходит из груди, проникая через поры. Не помогало. На улице порыв ветра всколыхнул листья кустов под окном, Аверин повернул голову в сторону звука и неожиданно для себя почувствовал, как по щеке скатилось что-то теплое и мокрое. Он снова лег ровно, закрыл глаза и продолжил считать, зная, что рано или поздно заснет.  Дверь в спальню открылась без скрипа — Кузя внимательно следил за петлями — но колдун все равно почувствовал это то ли из-за движения воздуха, то ли из-за давления силы дива.  — Владимир? Что-то случилось? — Аверин сел на кровати и на ощупь щелкнул выключателем торшера на тумбочке, разбавляя серый полумрак комнаты масляным светом. — Заходи.  Замерший на пороге див внимательно рассматривал своего хозяина, слегка склонив голову влево. Он был одет в желтые домашние штаны, которые явно были ему коротковаты, и в зеленую косоворотку из такой же мягкой ткани. Это одновременно выглядело комично и очень по-родному, и Аверин порадовался, что див разбудил его в таком виде, хоть повод явно обещал быть… раздражающе деловым, иначе Владимир не стал бы его тревожить.  — Вам нужна защита. — От чего? — недоуменно моргнул Аверин. — Я не уверен, — Владимир как будто… замешкался после первого слова. — Испытываю затруднение с определением источника опасности, но вам от чего-то больно. Могу я узнать причину и помочь вам?  Аверин горько усмехнулся, откинулся на спинку кровати, по-мальчишески подтянув одно колено к груди, и уставился в потолок. От абажура торшера по белым стенам распустился цветок теней, похожий на узор калейдоскопа, а в углу билась в поисках свободы мелкая мошка. Эта пауза в зрительном контакте позволила ему переварить ситуацию, справиться с удивлением и взять себя в руки. Иногда даже он забывал, что дивы не люди, и в такие моменты продолжал теряться как ребенок узнавший, почему небо синее или что Деда Мороза не существует.  — Мне не больно, Владимир, — Аверин опустил уже спокойный взгляд, подтверждая свои слова, — это просто обычная грусть.  — У вас горе?  — Не совсем… — колдун снова усмехнулся, зажмурился и слегка сжал пальцами переносицу, — нет. Это не горе. Владимир сделал шаг от двери вглубь спальни так стремительно, что показалось, будто тот не двигался вовсе. Просто Аверин моргнул, и вот его див уже стоит ближе и смотрит все также внимательно. Молчание повисло в комнате легким прохладным туманом, оно не тяготило, а словно давало глубже вздохнуть, собраться с мыслями и решить, стоит ли продолжать этот разговор, или лучше скрыться в молочно-белой дымке и притвориться, что ничего не было.  — Позволено ли мне уточнить причину грусти? — все-таки нарушил тишину див.  — Владимир, мне просто сегодня стало одиноко. Такое бывает с людьми, особенно с теми, кто живет один, это нормально, — объяснил Аверин и тут же понял, что сморозил глупость, которая теперь приведет еще к большему количеству вопросов.  — Но вы не живете один.  — Так и знал, что ты это скажешь. Конечно же,  я живу не один, со мной живет Кузя и иногда ты. Я дружу с Сергеем, с Виктором, и у меня есть семья, — дослушав список, Владимир кивнул. — Но то, что я чувствую, немного про… другое одиночество.  — Вам грустно без любовных утех? — уточнил див. Вот тут Аверин не выдержал и расхохотался. И сразу же буквально почувствовал, как черный маслянистый дым печали вытекает из груди от его смеха гораздо быстрее, чем от дыхания со счетом. Дивы конечно не люди, но иногда умеют утешить гораздо лучше только лишь тем, какие они есть.  — Я ошибся? — озадаченно уточнил Владимир.  — Нет, нет, ты не ошибся, просто выразился слегка… в стиле Кузи. Но если по существу, то да, раз уж ты спросил, не буду врать. Мне действительно грустно, потому что я один в романтическом смысле, если можно так выразиться.  — Если это причиняет вам боль, почему вы не найдете себе любовного партнера? — див был слегка озадачен, потому что проблема его хозяина, такого умного и сильного колдуна, казалась совершенно прямолинейно решаемой.  — Это не так просто. По многим причинам. Я привык быть один, я не умею строить близкие отношения с людьми, я слишком много работаю, мне мало кто нравится. Есть и другие причины, о них я говорить не хочу.  — Вы постоянно это чувствуете? — еще шаг ближе. — Раньше я этого не замечал, но наша связь только укрепляется. Кузя знает? — не будь это Владимир, Аверин подумал бы, что в последнем вопросе звякнул колокольчик ревности.  — Нет, конечно не постоянно. Кузя… спит со мной обычно, это помогает  — Он выполняет для вас роль любовного партнера?  — О господи, нет, нет конечно, Владимир, — Аверин снова сжал переносицу пальцами и зажмурился от неловкости. Дивы иногда убивали своей абсолютно искренней непосредственностью. — Он просто спит со мной в виде кота и всё.  Владимир слегка задумчиво посмотрел на своего хозяина, переваривая сказанное, и сделал еще один шаг вперед. Его красивое по-арийски правильное лицо, казалось, было высечено из камня, но если присмотреться внимательно, то движение мысли можно было заметить по малейшим изменениям в изгибе тонких бледных губ, в морщинках внешних уголков глаз и в целом… в глазах. Нужно было только знать, куда смотреть, и Аверин с удивлением понял, что откуда-то знает.  — Этой ночью я останусь спать с вами, хозяин, — как будто решив что-то для себя сказал Владимир таким тоном, который использовал, чтобы сообщать фигурантам уголовных дел о дальнейших шагах следствия.  Аверин тихо фыркнул, на мгновение зажмурился и подумал, что ситуация перешла все возможные границы адекватности. Он не планировал сегодня видеть никого, тем более Владимира (почему тем более?), он не ждал сочувствия, помощи и не собирался делиться своими абстрактными и абсолютно безнадежными переживаниями. Но в последнее время любое взаимодействие с дивами (с его дивами) приносило столько сюрпризов, что пора было бы уже перестать удивляться.  — В этом нет необходимости, Владимир. Ты можешь вернуться в гостиную и отдыхать, я справлюсь с этой… ситуацией сам. — Я не услышал ничего, что мог бы считать прямым приказом, ваше сиятельство, поэтому все еще планирую остаться ночевать у вас, — бесстыжий неуправляемый див сделал еще один неуловимый для человеческого взгляда шаг вперед.  Аверин на секунду прикрыл глаза ладонями и прижал веки в беспомощно-обреченном жесте. Очень захотелось не сопротивляться, не оставаться одному, почувствовать тепло под боком, потрогать руками другое живое существо, поверить, что хотя бы кто-то в этом мире хочет касаться его не только с целью рукопожатия.  — Я не стану тебе приказывать.  Владимир подошел вплотную к изножью кровати и цепким взглядом уставился на своего хозяина. И Аверин вдруг почувствовал себя таким ценным, таким понятым, что у него сжалось горло от неистовой нежности-благодарности-близости, и это напомнило ему давно забытое чувство не родственной любви.  — В какой форме вашему сиятельству будет угодно видеть меня в постели? — уточнил Владимир, в своей простодушности не подозревая, как двусмысленно звучит его вопрос. — У меня нет кота, но есть форма собаки. — Человек, — выдохнул Аверин, — я хочу видеть тебя человеком, которого я знаю как друга.  — Вы мой друг, — склонил голову Владимир, — вы мой хозяин, вы мой колдун. Вы приказываете, ваша сила приказывает, я исполняю.  — Это не приказ… — начал было резко Аверин, не желавший превращать эту интимную, стыдную для него сцену в эпизод служения дива, но Владимир уже сбросил с себя косоворотку, оставшись в одних домашних штанах, и стремительно лег рядом с ним поверх одеяла, прижимаясь горячим боком.  Владимир был выше, и его дыхание опалило влажным жаром висок Аверина, заставляя зрачки ошалело скакнуть.  — Выключи свет, — хрипло попросил колдун. Прошла секунда, и комната погрузилась в сероватый мрак почти белой ночи, от которой спальня была отгорожена непрозрачными шторами, тем не менее пропускавшими белизну улицы через узкие щели.  Минуту или две они лежали неподвижно, словно привыкая к ощущению друг друга, после чего Владимир на полкорпуса откатился к краю кровати, поднял одеяло и придвинулся обратно, целомудренно обнимая Аверина за плечо. После этого в комнате стало так тихо, что даже человек мог услышать, как несчастная мошка бьется в угол потолка в безнадежных поисках выхода. Там, где она искала, выхода не было. Но быть может стоило… посмотреть на ситуацию под другим углом?  Аверин повернул голову в сторону окна и почувствовал, как его горячий вдох отражается от лица Владимира. И это уже было не-одиночество. Это не было похоже на эхо своего голоса в пещере, на свою же копию в зеркале или на собственные пальцы на члене, о которых пытаешься фантазировать, будто они чужие. Владимир был близким и уже как будто родным, но не так, как Кузя: в нем была и вселенная неизвестности, был и закаленный веками характер, и вылепленная из долгих лет государственной службы мораль. Он не был сыном, не был братом, но был кем-то… сильным, заслуживающим уважение и вызывающим глубокое, беззащитное доверие. Это чувство в моменте стало таким огромным, что Аверин выстонал кусочек от него в густой воздух собственной спальни, будучи неспособным переварить его полностью внутри себя. И через секунду после этого выдоха-стона Владимир коснулся своими губами губ своего хозяина настолько легко и невесомо, что тому на ум пришло только сравнение… нет, не с крыльями бабочки, а с седой шапкой июньского одуванчика. Ветер подул, и мягкие зонтики защекотали ребра изнутри, заставляя сердце сжиматься в сухой горячей судороге невыносимой сладости. Колдун и его див продолжали просто дышать друг другу в рот в полнейшем рассинхроне, но с такой обжигающей жадностью, словно каждый из них хотел сожрать второго, ведомый инстинктами Пустоши.  Аверину больше не было одиноко. Он прижался вспотевшим любом к носу Владимира, украдкой всхлипнул от переполняющего его восторга и поднял взгляд, за что был вознагражден коротким поцелуем, который создавал непререкаемое ощущение правильности: так и должно быть.  — Спите, хозяин, — в полный голос сказал Владимир. И Аверин уснул, кажется, впервые в жизни беспрекословно повинуясь приказу дива.