Кузя - 2

С задания Кузя вернулся уставшим, но довольным результатами, хотя переживания за Гермеса Аркадьевича не отпускали его даже во время вынужденного отсутствия. Затянувшаяся слежка за дворецким семьи купца Алексеева на долгие часы оставила Кузю наедине с грустными мыслями о чувствах хозяина. В последние месяцы он наблюдал за тем, как меняется эмоциональное состояние графа Аверина, и на уровне инстинктов ощущал, что это похоже на прогрессирующую болезнь, которая убеждает тебя, что редкие приступы - это случайности, но вот они учащаются и становятся системой, ручейком, который в итоге несется в пропасть, превратившись в Ниагарский водопад (про него Кузя недавно прочитал в энциклопедии).  Гермес Аркадьевич наотрез отказывался говорить о своих переживаниях, о нашествиях этой невыносимой боли, которую Кузя едва ли мог бы описать словами или даже худо-бедно осознать. Хозяин отмахивался односложными «мне грустно» или «мне одиноко», хотя его любили все вокруг, все желали его общества, уважали, были готовы поддержать и — почти наверняка — чуть ли не каждый был бы готов составить с ним романтическую пару, даже императрица Софья.  Кузе до конца не было ясно, по каким принципам люди вступают в любовные отношения: пол, возраст и внешность явно имели первостепенное значение, хотя им с Гермесом Аркадьевичем в рамках расследований приходилось сталкиваться с разными случаями. Однополая любовь в Российской Империи не просто порицалась, но и была наказуема по закону. Хотя никакой большой разницы с гетеросексуальными связями (тут Кузя снова гордился знанием сложного слова из статьи в газете «Омский вестник»), кроме пожалуй возможности зачать ребенка, не было. Но ведь и многие обычные семейные пары не имеют детей — не могут или не хотят.  При этом в отношения между дивами и людьми с моральной точки зрения никто вообще не погружался — дело об острове Рождественского тому доказательство. Там могли иметь место и однополые утехи, и разнополые, причем все с одним и тем же дивом под сменяющимися личинами. Такое не то чтобы не порицалось, но и особо не обсуждалось, так как считалось сугубо личным делом каждого колдуна.  Все эти хитросплетения человеческих отношений Кузе было не распутать без чьей-то помощи, а просить ее особо было не у кого. Див небезосновательно подозревал, что в печали хозяина замешаны его «нестандартные» романтические предпочтения, поэтому спрашивать совета у любого из близких людей было нельзя — можно было навредить Гермесу Аркадьевичу, случайно раскрыв его тайну. Спрашивать других дивов смысла не имело — они все были столь же неискушенными в вопросах человеческой любви, как и он сам. Взять того же Владимира: по меркам людей (как слышал Кузя) тот был очень красив, умел себя держать и славился бесчисленным количеством подвигов на службе в Управлении. Но даже концепцию дружбы Владимир начал понимать совсем недавно, что уж говорить о том, чтобы спрашивать у Главдива совета, как уменьшить одиночество их общего хозяина.  Кузя несмело надеялся, что однажды романтические чувства людей станут доступны дивам так же, как когда-то раскрылись дружеские, чему их отношения с Гермесом Аркадьевичем стали ярким примером. Сам Кузя пока любовных порывов не испытывал, но как сторонник прогресса с воодушевлением смотрел на других — на того же Владимира, который славился своими способностями добиваться доселе небывалого собственным упорством, старанием и честностью. Все эти рассуждения в последние месяцы Кузя бесконечно крутил в своей голове при первой удобной возможности, особенно после очередного приступа грусти-одиночества-безысходности Гермеса Аркадьевича. Или как случилось в этот раз — когда пришлось оставить хозяина одного на целых несколько дней. На большом расстоянии боль ощущалась размыто как по силе, так и по времени начала и окончания, но она однозначно возросла к вечеру, хотя чуть позже слегка истончилась и как будто вовсе пропала, что Кузя списал на искажение, потому что обычно если хозяин «заболевал», то мучился как минимум до утра, а то и несколько дней, пока не отвлекался на какую-то интересную задачу по работе или на семейное мероприятие.  Мысль о том, что где-то там за сотни километров от теплого, пропахшего сеном и полевыми мышами деревянного сарая, из которого Кузя вел свою слежку, его колдун не может уснуть, доставляла почти физическую боль. Хотелось обернуться галкой, лететь без остановки и, вернувшись в форму кота, привычно свернуться у хозяина на груди; мурчать и вытравливать из его души всю боль и печаль. Владимир не раз говорил Кузе, что у них, у «чертей», души нет — нет божественной искры, так что им чувства не повредят; от любой обиды, предательства, подлости они исцелятся так же, как отращивают новые конечности и заживляют несовместимые с жизнью по меркам людей раны.  И все-таки, когда Кузя вернулся домой, ему показалось, что в их с Гермесом Аркадьевичем, Владимиром и тетенькой Маргаритой доме стало светлее и как будто легче дышать. День выдался солнечный и свежий, хозяин с улыбкой распахнул настежь форточку на кухне и порывался даже самостоятельно сварить им всем кофе — эта его попытка была мягко, но настойчиво прервана дивами, во избежание неминуемой катастрофы.  Гермес Аркадьевич тихо мурлыкал что-то из классики, пробегая за завтраком глазами свежие документы, которые для него ежедневно отбирал Владимир, и даже покачивал в такт ногой в щегольских туфлях из рыжей кожи с красивыми геометрическими узорами из дырочек вдоль швов. Эти туфли ему после назначения на пост главы Управления выбрал Кузя (не без помощи Любавы), и их неожиданное явление в сегодняшнем служебном наряде было очень-очень хорошим знаком.  Честно говоря, весь день Кузя недоумевал, что же могло послужить причиной исцеления болезненной печали его колдуна, которая никогда раньше не исчезала по мановению руки. Владимир молчал, потому что наверняка просто ничего не знал — их с Гермесом Аркадьевичем связь еще не до конца окрепла, да и не стал бы хозяин пожалуй доверять суровому и безэмоциональному Главдиву свои переживания, которые он и от родного Кузи-то неистово прятал.  Но уже вечером этого чудесного дня, который ощущался будто выдраенное хлоркой голубое небо после пары недель непрерывных дождей, Кузя убедился, что ошибся в своих предположениях. Он как обычно собирался обернуться в кота и улечься с хозяином в постель, когда заметил в поведении того легкое… замешательство, словно сегодня Кузино присутствие не то чтобы было нежеланным, но как будто не обязательным.  — Все в порядке, Гермес Аркадьевич? — осторожно уточнил див. — Да, да, конечно, ложись, — ответил тот, но маленькая пауза перед его словами не укрылась от слуха Кузи.  И все-таки тот послушался, обернулся котом и запрыгнул своему колдуну на грудь, потоптался лапами по чистой ткани пододеяльника, чуть выпуская когти, устроился поудобнее и сделал вид, что не заметил оглушающий запах Владимира, который был повсюду: у входной двери, у изголовья кровати, на одеяле и… под одеялом.  Гермес Аркадьевич сонно улыбнулся губами, также пахнущими Владимиром, и запустил пальцы в шерсть Кузи, ласково сжимая и почесывая загривок. Кузя в ответ фыркнул и искренне замурчал — что ж, если так, то он будет только рад за них обоих.