Владимир - 3

Владимир был очень хорошо образован — и по меркам дивов, и по меркам людей. С тех пор, как колдун Афанасий Васильевич научил его грамоте по книге «Как надобно черта к порядку приучать», он продолжал с неутомимой жадностью и азартом читать все, что было ему доступно. В теории дивы могли почти не спать, хотя бесконечное бодрствование доставляло немало страданий и накрывало сознание мутной пленкой. Это можно было выдерживать во время особо важных заданий, это приходилось выдерживать тем дивам, что оказывались в Пустоши, но выбирать такое существование осознанно в теплой уютной рутине жизни в человеческом мире не стал бы никто.  И все-таки практически ежедневно Владимир жертвовал несколькими часами столь приятного сна во имя чтения. Сколько бы лет ни прошло, он не уставал поражаться способности человека к творчеству — писатели изобретали новые миры, создавали доселе несуществовавших людей с абсолютно неповторимыми чувствами, желаниями, мотивацией и поступками. Они не пересобирали свои сюжеты из существующих деталей конструктора (разве что таким можно было бы считать сам язык); каждый, даже самый посредственный автор умудрялся создать что-то новое, хотя бы маленькую деталь, идею, метафору, невиданную Владимиром прежде. Он считал это тем, что его колдун Афанасий Васильевич когда-то звал божественной искрой.  Многие человеческие истории рассказывали о любви. Конечно, Владимир читал немало полезной в работе литературы: лишь книги о колдовстве были для него под запретом, но никто не мог помешать ему изучать географию и экономику российских губерний, мировую и отечественную историю, баллистику и криминалистику. Но, честно признаться, художественная литература увлекала его гораздо сильнее.  Он до боли желал понять, что чувствовала Джульетта, принимая яд у бездвижного тела Ромео. Он помнил собственное страдание в момент смерти Афанасия Васильевича, но мысли умереть вместе с ним попросту не существовало — он знал, что его жизнь не останется прежней, и одновременно не сомневался, что выживет, справится, сохранит свою целостность.  Владимир буквально жаждал узнать, какая сила толкнула мистера Фицуильяма Дарси на заполошное, унизительное для обоих признание Элизабет Беннет в любви, которое не могло — и не закончилось — ничем хорошим на тот момент.  Владимир искренне верил, что в способности к настоящей любви было одно из величайших эволюционных преимуществ людей перед дивами. Разве можно было что-то сделать с этим, что-то этому противопоставить? Хотя когда-то он думал так о любом виде привязанности. Потом он стал чертом Афанасия Васильевича и познал искреннюю верность, в которой все-таки продолжал стоять на коленях, хоть и с неугасающим благоговением — оно возможно стало первой ставшей ему доступной разновидностью любви.  Спустя сто восемьдесят лет родилась почти дружба с Алексеем Витальевичем Меньшовым, которая по сути перевернула мировую войну, хоть и на долгие годы осталась незамеченной и непризнанной другими колдунами. И вот теперь — настоящая, описанная словами, подтвержденная не одним человеком и дивом д р у ж б а с Гермесом Аркадьевичем Авериным.  — Ну, скажи, Владимир, же, что Гермес Аркадьевич обалденный? — периодически спрашивал Кузя. — По смыслу согласен, — отвечал Владимир. Можно ли было уровнять Кузино многогранное «обалденный» с понятием дружбы? Оно включало в себя восхищение умом и следовательским талантом графа Аверина, удивление и благодарность за ту новую форму отношений между людьми и дивами, между ним самим и егодивами, которую он создал своей божественной искрой. А еще Владимир жадно обожал колдовскую силу Аверина, на которую многие месяцы облизывался со стороны, а теперь она касалась его ежедневно, сильно и уверенно натягивая ошейник, но не власти или слепого подчинения ради. Это была естественная шелковая нить, понятная, как устав Управления, точная и несгибаемая как рельсы под стуком колес паровоза.   Наверное, все это в сочетании и было тем, из чего собиралось понятие дружбы со стороны дива. Еще Владимир понял, что отдал бы жизнь за своего колдуна не только потому, что так должно, а еще потому что лично он считал это правильным и ценным для себя. При этом, если бы это стало необходимо, он бы убил Аверина без колебаний — и эта договоренность устраивала их обоих.  В остальное время своего колдуна нужно было защищать, и это было не правило, а какая-то внутренняя необходимость. У Владимира словно появилась своя собственная семья: граф Аверин, Кузя и даже привязанный к ним, вечно далекий и опасный Александр, которого можно было сравнить с неприятным родичем, изредка заявляющимся на празднование юбилея, чтобы напиться в стельку и затеять драку. Теперь он начал понимать, почему люди, служащие в Управлении, так спешат домой после работы, так пекутся о жизни и благе близких, почему защищают порядок в стране — не только ради абстрактной Родины, но и для конкретных людей, что в ней живут, тех, что будят их по утрам, наливают им кофе и провожают у двери скомканным поцелуем, не зная, увидят ли снова.  В какой-то момент Владимир признал, что подаренное Гермесом Аркадьевичем, Сергеем Дмитриевичем, Кузей, Маргаритой и другими подобие свободы как-то незаметно создало в его голове новый приоритет — не Высший, но пожалуй первый. И он не поручился бы, что со временем те не сравнялись бы или, того гляди, не поменялись бы местами.  Поэтому сразу после Российской империи следовало защищать близких — это была единственная доступная форма привязанности или, как сказали бы люди, любви. И в первую очередь Владимир стремился защищать своего колдуна, в том числе, как выяснилось, и от него самого.  Поэтому в ту ночь, когда он обнаружил графа Аверина с сильной душевной болью ночью в спальне, он сомневался разве что в том, как именно ему правильно помочь. Колдун был для него всем; ему хотелось служить, хотелось быть равным, хотелось прикоснуться и сожрать, но как будто не в привычном смысле. Владимиру хотелось, чтобы граф Аверин стал его частью, и самому стать частью хозяина, чтобы они переплелись, срослись вместе как два стебля и стали химерой.  И вот когда Аверин велел ему остаться человеком, див почувствовал себя равным; когда они коснулись друг друг друга и смешали дыхание в поцелуе, то стали одним целым. Это было похоже на изобретение нового заклинания привязки — может оно им и было, а может и нет; но успокоительный эффект точно случился, и Владимир почувствовал себя верным и полезным «чертом», поэтому сказал:  — Спите, хозяин.  И Аверин заснул.