Нож

      Иван Степанович смотрел в потолок и никак не мог уснуть. Он все думал о длинных ресницах над полуприкрытыми глазами, что светятся зелёными светом. Как будто вязкое тягучее болото, что затягивает глубже. Ой как ему не хотелось это глубже снова. Как страшно. Эти длинные тонкие пальцы на клавишах…все это будоражило. И тонкий стан, и изящная шея, и этот холодный голос, что иногда смягчается – страшно подумать! – чуть ли не до ласкового.       Он был человеком не молодым, – по меркам того времени – от чего уже жизнью наученный, влюблялся, чуть ли не женился. Но таких женщин он не видел… Ради этой женщины было не жалко отдать ни пару тысяч монет, ни жизнь. Пусть что только попросит. Пусть только что-то захочет. Иван Степанович ловил себя на этих мыслях ближе к ночи и всегда пытался их прогнать.

***

      С утра Киру разбудил скрип калитки. Кто-то помялся на пороге. Уверенный стук. Она подскочила с кровати, не трудясь надеть халат. В тонкой батистовой ночнушке открыла дверь. Перед ней стоял Иван. Его взгляд мельком опустился ниже шее, отчего зарделся, совсем как мальчишка, и нервно отвел взгляд куда-то, лишь бы только не неё. — Кира Анатольевна…простите, что так рано Вас тревожу…должен с Вами попрощаться. Шемаханская тут же проснулась. Глаза округлились. — Попрощаться? Заметив её тревогу на лице, поспешил успокоить: —–Нет-нет, я должен уехать на некоторое время…телеграмма пришла. Вернусь обязательно, Вас…извещу. – Хорошо. – Она вдруг переменилась на спокойную, голос стал привычно уверенным. Но Киврин заметил в нём отголоски нервной обиды. Иль растроенна? Но Иван снова отгонял эти мысли. Она просто не довольна, что ближайшее время её никто не будет развлекать. А может и рада, что одна побудет. Неуверенно кивнув, Киврин вышел из двора и сел в скромную бричку. Кира постояла у двери, смотря как он уезжает, а перед тем как тронуться смотрит на неё и кивает на последок. Она простояла так несколько минут. На улице уже сверкало розовое солнце, разгоняя утренний туман. Пахнет сыростью. Ветерок колышет её лёгкую ночнушку.

***

На четвёртый день. Над столом висело несколько свежих пучков трав, два сухих гриба. Рыжие кудри тонкими змейками лежали на деревянной поверхности. Кира не знала чем себя занять. Все уже переделала, все перебрала. В доме на соседнем участке было темно. Она не могла дождаться когда снова загорится керосиновая лампа, а над столом будет сидеть Киврин, нахмурив брови и дотошно перебирая очередной механизм. Скучающую тишину прервал скрип двери. В дом вошла Ольга, громко оставляя ведро с водой. – Здравствуйте. Воды вот Вам принесла. Такая сегодня жара…– Смахивая пот с лица, девушка прошла вглубь на кухню. После того, как Кира помогла излечить брата Ольги и поставить его на ноги, Шемаханская стала наведываться к ним и учить детей письму. На этом они сблизились и начали позволять себе в разговорах что-то кроме дома и уборки. Ольга даже перестала пред ней нерво подрагивать! — Жара? Я ещё не выходила… — Не выходили? Что же Вы так скучаете? — Кто скучает?! — Кира вдруг встрепенулась, поднимая голову. — За кем же это? — Что «за кем»? Сидите, на улицу нос не суете, вот я и имею ввиду — скучаете. Кира замолчала, отворачивая точеный нос в сторону, дабы скрыть лёгкое смущение. Надо же! Сама себе что-то придумала и набрасывается… — Иль ж за кем-то все же скучаете? — Ольга! А Вы вот сегодня на гулянья идёте? — На какие такие…ааа! Да вот что мне там делать то? Одни пошлости… — Ну и в чем проблема? — Кира покосилась на девушку. — А Вы что это уже думали? — Ольга поспешила выкрутиться. — Да вот думаю…может мне с Вами тоже сходить. — Рыжая голова лениво качнула кудрями. — Ой, Кира Анатольевна…

***

      Подол зелёного батистового платья слегка задевал траву. Кира неуверенно плелась за Ольгой, что шла немного увереннее в новой сорочке с вышитыми красными нитями узорами. Шемаханской казалось, что они выглядят — как минимум — нелепо. Или больше посылалась в этих мыслях на себя, что понеслась на эти забавы. Больно уж приключений не хватало! Киврин бы такое не одобрил…       Резко одёрнув себя от этой мысли, она вдруг подняла подбородок и зашагала увереннее. Ольга аж покосилась на это зрелище. «Посмотрите! Ой не натворила бы она дел до приезда Ивана Степановича…».              Возле самой реки горело несколько огоньков. Уже собралась молодёжь. Смех звенел, как стеклянные бусы, переливался между ивами, цеплялся за камыши. Под ивами стояла молодежь. Парни стояли уж слишком близко к девицам. Взгляды скользили совсем не по лицам. Все просто одеты, но как будто пытаясь принарядиться кабы получше, во что есть. Кире это напомнило все эти напыщенные балы, вечера, салоны. Там ведь все тоже самое — лишь обёртка поболее посверкивает. Как только Ольга и Кира Анатольевна подошли ближе — все немного стихли, присматриваясь к девушкам. А точнее в одной из. Всем было интересно разглядеть это существо в дорогих кружевах на батистовом платье, чья копна рыжих волос во свете огней будто струилась, как яркий костёр. Они шагнули к молодёжи. Кто-то вернулся к своим занятиям, а кто-то продолжал рассматривать Шемаханскую. Некоторые начинали перешептываться. Кто-то не силясь гоготнул: — Панночка…       Один из молодых парней усмехнулся, но более удивлённо — как при виде редкой вещи, оказавшейся вдруг среди привычного пейзажа. Кире не понадобилось и часа, чтобы из робкой, напуганной кошки превратиться в увлеченную и весьма пьяную — ведь умудрилась и кувшин вина, предложеного молодыми парнями, опустошить! В этом ритме руки сами находили руки не по статусу, а по движению. Кто-то рядом не удержался от улыбки, когда она, чуть замешкавшись, всё же попала в ритм песни. Эта улыбка показалось такой манящей. Такой знакомой. Что захотелось к ней прикоснуться в отвей своей. Вдруг Кира резко остановилась, смотря на полыхающий высокий огонь. Костёр был так близко. Она увидела его. Такого точного. Сидящим за столом, что-то писал задумавшись. Вдруг подошла девушка. Явно младше неё самой. Она ласково погладила Киврина по плечу. Тот мягко улыбнулся, влюблённо смотря на неё. Он поднялся и ушел за ней. Изображение развеялось. Она смотрела в пустое пламя. К её плечу коснулась рука. Это Ольга встревожено подошла, заметив как она стоит и не движется. Шемаханская вдруг отсахнулась у пошла по полю. Мокрая трава холодила кожу. Кира дошла к своему двору. Все вокруг шумело. Или это шумело в ушах.

***

Проснувшись утром, было так неприятно тихо. За окном будто все замерло. Солнечный свет бил в окно, ослепляя. В ярких лучах стояли деревья, совсем не шевелясь. Вдруг стало липко и жарко. Захотелось окунуться в холодную воду. Кира поднялась из постели и, не утрудняясь что-то накинуть, вышла из дома и направилась к реке. Сосны пробивались сквозь яркое солнце. Напоминает сон, но холодная земля подтверждает, что это реальность. Дойдя до реки, Кира легла в воду. Река держала хрупкое длинное тело. Где-то на берегу впервые запела кукушка. – Сколько же мне осталось?...

***

Ольга пришла ближе к вечеру. Она неуверенно зашла в дом. Увидев Киру снова за столом, она немного перемялась с ноги на ногу. – Кира Анатольевна...Может чаю? Та отстраненно кивнула. Ольга заметушилась на кухне, все поглядывая на Шемаханскую. С вчерашнего вечера ей стало тревожно за неё. Что же она так ушла? Да ещё и с таким лицом. – Кира Анатольевна...– Снова начала Ольга, наливая чай. – Может сегодня...ещё раз прогуляемся? Кира впервые посмотрела на неё. Немного помолчав, она уверенно сказала : – А пойдёмте.

***

Вино казалось было крепче чем вчера. Первые глотки приятно обожгли горло. Вокруг молодые девушки плесали и громко смеялись. Несколько – скромных и совсем не очень – пар стояло немного поодаль. Кира сидела на небольшом упавшем дереве. Она наблюдала за веселящейся Ольгой, что ворковала с каким-то молодым человеком. Все казалось таким чуждым, но таким близким. Шемаханская никогда не видела прежде такой свободы. Нет, конечно же с юности она видела, как кто-то ворковал по углам и тайком уходил из зала. Но все прятались, все боялись. А тут – никому не было ни страшно, ни стыдно. Вдруг кто-то присел рядом. Кира повернула голову на сидящего рядом, но все уже начинало искажаться, сознание вместе со зрением куда-то уплывало. Возле причал молодой человек, что заинтересовано смотрел на неё вчера. Но сейчас она не видела его лица. Кошачьи глаза сузились, пытаясь уловить хоть какие черты. Вдруг, когда лицо начало собираться до кучи, она увидела напротив Киврина. Его лицо казалось не таким чётким, как в вчерашнем видении. Она вдруг подалась вперёд, накрывая губы напротив своими. Те губы уверенно ответили. Уж слишком уверенно.

***

Иван Степанович устало поставил чемодан на повозку. Как замотали эти дела. И как он устал скучать по ней. Хотелось поскорее умчаться отсюда прочь, поскорее домой. Тот дом в деревне действительно начал казаться родным. От Китежграда ехать было всего полдня. Киврин так хотел дёрнуть сильнее упряжку, чтобы быстрее доехать, забыть про все механизмы, которые нужно бережно везти. Но он держался. Ехал спокойно, пока не осталось ехать каких-то пятнадцать минут. Вот же! Сейчас закончится лес, начнётся небольшое поле, а там сразу и деревня, её первые дворы. Выехав из-за деревьев, Киврин увидел возле протоки реки, что текла возле его дома, молодёжь, что во всю гуляла. Он остановился, с приятной ностальгией смотря на молодых свободных людей. Но вдруг, пройдясь взглядом по девушкам и парням, его взгляд остановился на знакомой фигуре. Это была она. И губы её лежали на чужих губах напротив. Что-то внутри дернулось. Ведь не может быть даже похожей. Это точно она. И напротив молодой парень. Гораздо младше его. Долго смотреть он не смог. Преодолев оцепенение, хлыстко дёрнул упряжку. Сердце неприятно громко билось, будто находилось в ушах.

***

Сначала это казалось правдой. Но ощутив слишком уверенные губы, Кира вдруг отпрянула. Теперь человек напротив был абсолютно чётким. И это был не Киврин. Это был молодой парень, чернявый, смазливый. Совсем не деревенский мальчишка. Но был одет прост. И улыбался совсем наивно. Кира тут же подскочила. Испугавшись, она понеслась прочь, оставляя Ольгу как в предыдущий вечер. Девушка лишь отчаянно вздохнула – ну что же, снова? Длинные ноги быстро донесли Шемаханскую домой. Дойдя до забора, она вдруг остановилась. В соседнем дворе стояла повозка. В доме Киврина горел слабый свет. Она вдруг оцепенела. Неужели вернулся? Сам ли? А впрочем...не её ведь дело. Кира отворила калитку и ушла в дом. В голову снова ударило вчерашнее видение. Тонкая женская рука на его плече. Поменьше её, но такая красивая. И владелица поменьше ростом, аккуратнее, женственнее. Её тело совсем не похоже на тело Киры – высокая грудь, плавная линия шеи. Кира сама себе показалась вдруг угловатой, почти прозрачной — ключицы, тонкие запястья, худоба, в которой не находилось ни одной лишней, смягчающей черты. Вдруг ей показалось совершенно дурацким все, что она себе придумала. Ну разве он нежно смотрел? Лишь дружелюбно. Джентльмен ведь. Женщины таких любят. И разве он так беспомощен? Какая девушка у него рядом. И деньги ведь дал так – из жалости. Какая глупость... Захотелось убежать отсюда. Убраться прочь, исчезнуть. Стереть все, что так болит. Забыть. Такая хорошая затея...забыть.

***

Киврин, стоя за столом, аккуратно забивал трубку. Однако тяжело удавалось трясущимися руками брать табак. Тихо выйдя на крыльцо, Иван Степанович только поднес спичку ко рту, как вдруг увидел светлый силуэт, что быстро направлялся в сторону леса. Он знал этот силуэт. Он знал кто в такое время может убегать к реке. Стало тошно. Сама ли? Уж явно не сама. Хотелось развернуться и уйти, лечь спать и делать вид, что это его совсем не волнует, не режет больное сердце. Но не меньше хотелось оборвать все, что могло случиться там – у реки. Иван Степанович, не трудясь даже закурить трубку, бросил её на стол и ринулся в сторону тропы к реке. Ночь в лесу на сей раз казалась темнее, чем бывала ранее. Киврин пытался прислушиваться – вдруг услышит смех или голоса. Дойдя до берега, он было уже хотел выйти из-за деревьев, но увидел Киру одну. Посреди свечей, стоящую перед пнём, на котором лежали тяжёлая гроздь рябины, алая на чёрном дереве, краюха хлеба и горсть ржи, рассыпанная крупными зёрнами. И от этого мирного, почти домашнего натюрморта среди ночного леса стало вдруг ещё страшнее. В пальцах у неё блестел нож. Мир сузился до этого лезвия. Кира поднесла его к свободной ладони. Уверенно махнув, нож окрестил мягкую кожу алой линией. — Кира! Крик вырвался сам. Она дернулась. Темная капля сорвалась с ладони и упала на краюху хлеба, впитываясь в мякиш. Всё внутри оборвалось, рухнуло в ледяную пропасть. Он не помнил, как пересёк поляну и тут же её поцеловал. Мягко. Глубоко. Вместо крика, вместо упрёка, что так рвался на ружу. Губы у неё дрожали. Он почувствовал эту дрожь, отвечая на неё своим дыханием. В это время, не отрывая губ, накрыл её пальцы, сжимавшие рукоять, и мягко, палец за пальцем, освободил нож. Вытерев лезвие от крови об свой халат, он бросил его на землю. Ладонь легла на затылок, путаясь в волосах, притягивая ближе. — Ты что же это, а? — Сказал он тихо. Страх звенел в голосе тонкой струной. Его губы начали осыпать её поцелуями по заплаканному лицу. Он был так мягок, но так взволнован, так горяч, что у Киры невольно подкосились ноги. Её руки потянулись к воротнику халата и крепко вцепились в него. Но она тут же поморщилась и тихо зашипела – рука кровоточила. Услышав это, Киврин аккуратно взял её руку и накрыл своей. Шемаханская ощутила, как кожа на ладони стягивается, а затем уходит и боль. Она только успела удивиться, но опережая все вопросы, Иван снова поцеловал её. В этот раз увереннее, сжимая здоровую ладонь, прижимая свободной рукой ближе. Спустя сладкое мгновение, она ощутила, что под напором идёт назад. За спиной вдруг потянуло холодом и сыростью — река. Она поняла это за миг до того, как пятки коснулись мокрого песка. Вода лизнула босые ступни, обожгла ледяным, и Кира судорожно вдохнула прямо в его губы, но не отстранилась. Он судорожно сбросил с себя халат. Киврин повёл её глубже, по самую грудь. Сорочка намокла и прилипла к телу, став почти прозрачной, и сквозь ткань он чувствовал каждую косточку, каждый изгиб. Сквозь мокрую ткань он чувствовал, как сильно бьётся её сердце — или это его собственное колотилось о рёбра? Вода вокруг них пошла кругами, закачалась, заплескала о берег. Киврин жадно целовал её шею, плечи, ложбинку между ключицами, словно боялся, что она исчезнет, окажется лишь видением. Но она была настоящей. Тёплой. Податливой. Отзывалась на каждое прикосновение — вздохом, стоном, движением навстречу. Сквозь тонкую намокшую ткань он аккуратно, словно пробуя, прикусил её набухший сосок. Кира высоко вскрикнула, и он довольно взял её увереннее губами, выбивая новые стоны, заставляя выгибаться, прижиматься ближе. А вот на Иване не осталось никакой одежды. Брошенный на песке халат – все, что на нём было. Кира задохнулась от этой мысли. От этой близости — ни ткани, ни преград. Он был голым. Она чувствовала его возбуждение — твёрдое, жаркое, прижатое к её бедру сквозь тонкую мокрую ткань сорочки. Вода не скрывала ничего. Только усиливала ощущения — каждое касание, каждое скольжение. И так было хорошо, так тепло под его руками, губами. Хотелось прижаться ближе, искать большего трения с его эством. Бледные мужские руки скользящим движением подняли по ногам мокрую ткань. Он вошёл в неё медленно, направляя себя рукой. Мучительно медленно – и Кира задохнулась. Он двигался в ней глубоко, но неторопливо, давая прочувствовать каждый сантиметр, каждое биение пульса внутри. Кира стонала, запрокинув голову к звёздам. Мокрые волосы прилипли к шее, грудь вздымалась, и он целовал её в горло, в ключицы, в ту ложбинку, где бешено колотилось сердце. Она обхватила Ивана ногами крепче, прижала пятки к его пояснице, заставляя войти ещё глубже. Он продолжал двигаться и каждая секунда этой близости была мучительной и сладкой одновременно. Кира чувствовала, как внутри нарастает то самое чувство – тугое и горячее, – но он не ускорялся. Он держал её на самом краю, не давая сорваться, и от этого хотелось кричать. Хотелось умолять. Хотелось, чтобы он никогда не останавливался. Но вдруг, будто почувствовав что ей сейчас нужно, взял её крепче и вынес на берег. Мокрую, дрожащую, нетерпеливую. Опустил на песок, но не на спину. Развернул, поставивши на четвереньки. И Кира, оказавшись в этой позе – неприличной, животной, невозможной для воспитанной барышни (коей Шемаханская никак не хотела себя признавать), – вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось от предвкушения. Он не стал медлить. Приставился к ней сзади и вошёл одним резким, глубоким движением, на всю длину. Кира вскрикнула. Не от боли, а от полноты, от внезапности, от того, как он заполнил её до самого предела. Иван начал двигаться. Быстро. Жёстко. Без пощады. Каждый толчок выбивал из неё стон, каждый удар его бёдер о её ягодицы отдавался во всём теле. Он вбивался в неё снова и снова . Глубоко, резко. Кира чувствовала, как песок осыпается под её ладонями, как колени скользят по мокрой земле. Она вцепилась в берег, выгибая спину, подставляясь ему полностью, без остатка. Волосы растрепались и упали на лицо. Из груди вырывались звуки, которых она сама от себя не ожидала – хриплые, громкие, отчаянные. Киврин брал её отчаянно, пытаясь не сорваться на то ли грубость, то ли глупость. Так, как она даже не знала, что можно. И это было прекрасно. Это было именно то, о чём она не умела просить словами, но тело знало. Тело требовало. Исчезли мысли о той женщине в огне, о своей худобе, о чужих губах на гуляниях. Исчезло всё, кроме него. Кроме его рук, крепко сжимающих её тело. Кроме его рваного, сорванного дыхания. И его голоса, шепчущего что-то неразборчивое не то её имя, не то ругательство, не то молитву. Он смотрел на неё на коленях, с прогнутой спиной, с разведёнными бёдрами. И чувствовал, как внутри поднимается волна. Не просто желание. Что-то большее. Обожание. Благоговение. Голод, который не уталиться никогда. Будто её всегда будет мало, всегда будет недостаточно. Киврин, забывшийся в этом страстном порыве, вдруг впервые за это время смог подумать – Кира не просто красавица, она что ни на есть Шемаханская. Роскошная, умопомрачительная женщина. Которую хочется окутать лучшими шелками, лучшими украшениями. Целовать её лопатки, бедра, такое влажное сладкое лоно, целовать ниже и ниже. Целовать её худые ноги. – Иван Степанович...– Киврин вдруг услышал её стон, в коем слышалось возбуждение в перемешку с удивлением. Только открыв глаза, он осознал, что отпрянул от неё и начал целовать тело, спустившись к ногам и одновременно ласкать её пальцами внутри. От этой картины хотелось позорно кончить. Но удержавшись, Киврин ринулся снова к ней, набирая беспощадный темп. Он чувствовал, как она нарастает, как её дыхание становится рваным, как её стоны переходят в крик. И когда она наконец сорвалась – с его именем на губах, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него, – он рухнул следом за ней, уткнувшись лицом в её плечо.       Они лежали на песке. Мокрые, голые, обессиленные. Её сорочка, задранная до живота, прилипла к телу. Его рука на её талии. Над ними гасли последние свечи на старом замшелом пне. Река тихо плескалась в двух шагах.       Кира провела кончиками пальцев по шраму на ладони и прижалась ближе к нему, стыдливо, как юная девица, уткнувшись носом в мужское плечо.

Скоро утро...