По нотам

      После третьего визита встречи стали происходить чаще. Сначала, будто между делом вспомнив, она заезжала проверить счета. Иногда посмотреть, как продвигается работа. Иногда просто на несколько минут. И каждый рвз спокойная, непоколебимая, спрашивающая исключительно по рабочим вопросам. И каждый раз Киврин ловил себя на том, что почти не слышит, о чём она говорит. Он смотрел. Возможно он ещё никак не мог поверить, что она стоит перед ним.       Пять лет назад он знал её. А сейчас лишь помнил. Рыжую, упрямую, язвительную девушку, которая могла разозлиться из-за одной фразы, а через минуту тихо улыбнуться и ласково прижаться носом к гладко выбритой щеке. А эта женщина перед ним была другой. Сдержанная. Холодная. Уверенная в себе. Она говорила коротко, задавала точные вопросы, иногда делала замечания о мастерской. Иногда подходила ближе к столу, брала в пальцы деталь, рассматривала механизм. И тогда ему становилось почти невозможно сосредоточиться.       Киврин не мог на неё насмотреться. Не на платье, не на перчатки, а на неё. На изгиб шеи, на тонкие пальцы, на то, как зелёные глаза становятся чуть темнее, когда она о чём-то думает.       И чем больше он смотрел, тем меньше понимал : Зачем ей всё это?       Она могла жить где угодно. Могла вложиться в десятки дел. Могла вообще не вспоминать о нём. Но она приходила. Снова и снова. Иногда сидела в мастерской дольше, чем требовали дела. Стояла у окна, слушала, как тикают часы. Смотрела, как он работает. И при этом будто держала между ними невидимую стену.       Но одна странность начала повторяться. Сначала он подумал, что ошибся. Во время одной из встреч она подошла к столу, чтобы посмотреть новый механизм. Киврин объяснял, как работает пружина, и вдруг заметил как дрогнули её пальцы.       Он решил, что ему показалось. Но в следующий раз это случилось снова. Она стояла рядом – дурманяще близко – и вдруг слегка сжала ладони, будто пытаясь остановить дрожь. – Вам холодно? – спросил Иван Степанович. – Нет. Ответ прозвучал слишком быстро.       Потом Киврин стал замечать больше. Когда он подходил ближе плечи Шемаханской едва заметно напрягались. Когда их руки случайно касались – она на мгновение замирала. Когда он смотрел на неё слишком долго – она отворачивалась.       И однажды он увидел это ясно. Они стояли у стола, рассматривая часы. Киврин поднял голову и неожиданно оказался совсем близко. Слишком близко. Она подняла взгляд. И в ту же секунду её дыхание сбилось. Рука, лежавшая на краю стола, задрожала. Совсем чуть-чуть, но уже невозможно было не заметить. Она быстро убрала руку. – Вам нехорошо? – тихо спросил он. — Нет-нет, просто...прохладно у Вас тут. Но голос уже не был таким ровным.       Кира Анатольевна, женщина, которая вела дела с холодной уверенностью, которая могла смотреть на людей так, что те начинали оправдываться…начинала дрожать рядом с ним. И чем чаще она приходила, тем заметнее это становилось.       Иногда он ловил её взгляд. Долгий, почти растерянный. Бывало вдруг замолкала посреди фразы, будто забыв, о чём говорила. И каждый раз она быстро брала себя в руки. Снова становилась сдержанной. Спокойной. Деловой.       Но Киврин уже видел. И от этого загадка становилась только сложнее. Он всё ещё не понимал, зачем она вернулась. Но начинал чувствовать другое. Каждая их встреча тревожила не только его. Она тревожила и её.

***

      Однажды её не было уж слишком долго. Уже вторую неделю ни сама не покажется, ни весточки не пришлёт. Сердце Ивана Степановича забилось новой волной тревоги. Неужели снова сбежала? Или случилось ли что? С её то острым языком и характером...Уж о её ведёмских приключениях и допускать не хотелось.       Киврин дослушал последнего клиента, записывая все карандашом в кожаный блокнот, и начал убираться со стола. Только вот куда и что кладет не замечал. Руки хаотично носились с разными предметами по несоответствующим местам. Иван опомнился только лишь когда блокнот чуть не начал мыть в тазике. Оглянулся – очки на крючке для одежды, инструменты где попало, вот и блокнот чуть не умыл. – Тьфу ты!       Иван Степанович огляделся, но убирать все по местам. Утро вечера мудренее. Видимо уж совсем голову этой работой себе затуркал! Или чем-то другим...       Тревожные мысля Киврин все одно дело прогонял. Не дело это. Другое - за инструмент сесть, отвлечься от всего. Вот так Иван и сел за фортепиано, руки скользили медленно по клавишам. И так вдруг спокойно стало, мысли улетели куда-то вместе с музыкой. Он любил сидеть так после утомительного дня и не думать ни о чём, а расплываться в игре. В последнее время на музыку времени не было, одно работа и всякие визиты.       Вдруг дверь скрипнула. Тихо так, за инструментом можно было и не услышать. Но он услышал. Его руки остановились на сразу, а лишь через минуту или две, давая пришедшему послушать и не испугаться, что отвлекли.       Когда мужской корпус повернулся к двери, там стояла она. Шемаханская. И так от чего-то особенно нежно смотря на его руки на клавишах. – Кира Анатольевна, ещё не забыли как играть? – Его голос рассёк тишину, заставая её в расплох.       Она стояла у двери особенно нежна. Голубое платье с белым кружевом молодило лицо, напоминая какой она была когда-то, в том знакомом для обеих прошлом. Рыжие волосы от влаги чуть распушились, создавая мягкую рамочку вокруг лица.       Зелёные глаза, что смотрели на него неожиданно ласково пока он не видел, сейчас же были полны понимания поражения. Но совсем маленького поражения. Только на мгновение.

***

Пять лет назад.

      Ранее утро. Как хорошо в постели. Как хорошо в этом месте. Киврин мирно спал. Вдруг его разбудил звон посуды, как будто что-то внизу разбилось. Иван Степанович тут же подкинулся, быстро накидывая халат и спускаясь на первый этаж. Зайдя на кухню он увидел Киру возле стола, на котором стоял медный таз с водой. На полу разбитая миска и калюжица воды. Киврин лишь вздохнул. Она частенько плошала, будто городская барышня. Только дрова рубила хорошо – от этой картины в Ивана сердце пропускало по меньшей мере один удар. Ну а кто от такого вида не расплескается – дама одним махом тяжёлого топора со свистом делит бревно на две части, а рыжие кудри липнут к вспотевшему личику. Загляденье. – И Вам доброе утро. – Кира лишь в ответ растерянно кивнула. Он подошёл к столу, аккуратно её отодвигая и опуская руки в воду. – Идите-идите, я сам... – Нет уж! – Женские руки ловко скользнули к тарелке в воде. – Не трогайте, я сама все сделаю! – Не гоже барышне за мужчиной убирать. – Я Вам не барышня! – Но Киврин не унимался. Шемаханскую это очень даже донимало. Он каждый день мешал, пытался забрать работу. Так никакой долг и не отработается. А впрочем, Киру со временем начало это лишь подстрекать. Неужто он думает, что она даже с посудой не справится?!

***

      За окном мелко дрожал дождь. Кира стояла у окна, монотонно протирая подоконник. Она смотрела на сад, на маленькие деревья, с листьями которых играл августовский ветер.       Тишину в доме оборвала мелодия фортепиано. Тонкая рука дрогнула, держа мокрую тряпку. Шемаханская заинтересовано напряглась. Ноги сами несли по лестнице вверх. Двери на втором этаже были приоткрыты. Струя света выбивалась в темноту коридора.       Кира тихо подошла ближе, немного отворив дверь – дабы лучше разглядеть. Эту комнату она ещё не видела. Спальня Киврина. Он сидел за инструментом из темного дерева. Пальцы ловко двигались по бело-чёрным клавишам. Завораживающе.       Засмотревшись, она сильнее сжала ручку двери, от чего дверь скрипнула и подалась вперёд. Иван Степанович дрогнул и повернул голову к двери. Пальцы остановились. – Кира Анатольевна...напугали. Она тут же выровнялась и придала лицу серьёзный вид. – Что же, я Вам кажусь настолько страшной? – Ничуть. Как Вы можете такое говорить? Я просто...не ожидал Вас увидеть. Думал, Вы ушли. – Собиралась. Да вот услышала... – Кира старательно изображала незаинтересованность. – Не думала, что Вы играете на фортепиано. – Что же, я Вам кажусь настолько неотёсанным? – ...Просто в голову не приходило, что Вы заинтересованы чем-то помимо своих механизмов.       На этой фразе у Киврина от чего-то загорелись глаза. Голубые радужки, словно прожекторы, на долю секунды странно заблестели. – Что Вы, я много чем заинтересован...– Его голос прозвучал настолько елейно, что у Шемаханской от этого тона поджались пальцы. – А Вы? Играете? – Конечно нет. Я что же, похожа на барышню, что днями на пролёт сидит за инструментом в пышных юбках? – Врала. Нагло врала. И сама не понимала зачем. – Странно..– Его глаза опустились на тонкие пальцы Киры. – По Вашим ручкам и не скажешь.       Бледные женские щёки тут же залились лёгким оттенком красного. Ишь ты! Ручки он рассматривает! Но Кира прикусила язык. Если врать – то уж до конца. – Дак может Вы и научите? – Признаться я никогда прежде не был учителем...но ведь попробовать стоит? Как Вы считаете? – Естественно, Иван Степанович...– Она подошла ближе. Голос стал вкрадчиво нежным. Не к добру. Киврин быстро нашёл для неё ещё один стул – немного поменьше – и поставил рядом. – Прошу...       Она послушно села рядом, выпрямив спину, будто послушная ученица. Киврин аккуратно коснулся её руки и положил на клавиши. Кира чуть напряглась от неожиданного контакта, но тут же расслабилась, делая вид, что сосредоточена на движении. Он не отводил глаз, поправлял запястье, слегка касался её пальцев снова и снова, терпеливо повторяя движения, пока каждый палец точно не находил свою клавишу. – Сначала мы разберём основные позиции пальцев. Большой палец на до, указательный на ре… средний на ми. – Он медленно показывал движения, касаясь её пальцев. И так был увлечён, что Кира словно слышала в голосе как он наслаждается. Только чем - она не понимала. – Хорошо, теперь попробуем сыграть последовательность гамму.       Кира, изображая неуверенность, сама и не заметила, что заслушалась. Как он мягко говорит, как терпелив. Она ведь уже час изображает дурочку, что не может даже пальцы соответственно поставить. А он все терпит и терпит, объясняет и объясняет. – Да, дальше ми...– произнёс он тихо, бережно направляя её палец. Кира уж быстро сдалась, играя совершенно идеально, лишь бы не мучить этого новоиспеченного учителя. – Какая Вы умница... Рука Киры дрогнула от того, как он ласково произнёс эти слова. Румянец воспрел на девичьих щеках, ловко поглощая каждую родимку.

***

      С каждым днём Кира все реже свалила зубки, то и дело успокаиваясь за фортепиано вместе с Кивриным. От чего-то и перечить ему не особо хотелось, и обходить его стороной будто стало без надобности. Все травы начала одно на чай в соседний дом таскать, пропадать у Ивана Степановича. Ольга придет убрать иль молока принести – а хозяйки нет и нет, а если и покажется – то уже к Киврину собирается. Да духами заморскими чуть ли не обливается. Что девочка, ей Богу!       Оля на эти дела смотрела косо. Такую Шемаханскую она не видала. Нет, Кира Анатольевна осталась все той же язвительной дамой, только лишь немного веселее и будто по девчачьи...влюбленной?