I

День шестьдесят первый. Люмин выцарапала двузначное число на поверхности стола, который служил ей ежедневником и с тоской вперилась в мутное оконное стекло. Такого застоя в жизни её ещё не бывало. Раньше, тотчас после прибытия в новый мир они с братом отправлялись навстречу неизведанному, сокрушая всех и вся на своём пути, забирая себе всё, что может им предложить раскинувшийся перед ними мир. Однако теперь они разлучены, и всё, что у Люмин есть — это небольшая заброшенная хижина в самой чаще беспроглядного леса, за пределы которого за всё своё время пребывания здесь Люмин так и не удалось выбраться. Хотя, если говорить начистоту, она не особо-то и старалась в своих попытках. Лишённая человеческой поддержки в лице своего близнеца, с которым она никогда прежде не расставалась, она внезапно для самой себя обнаружила, что в одиночку ей не так уж и интересно исследовать чуждый для неё мир. Слабый ветер слегка колышет верхушки высоких хвойных деревьев, и золотистые радужки глаз Люмин болтаются туда-сюда вслед за их движением, будто привязанные. Через несколько мгновений это занимательное действо прерывает ветка на макушке одного из исполинских деревьев, которая обветшала настолько, что не выдерживает порыва лёгкого ветра и с треском падает вниз. Взгляд Люмин непроизвольно смещается с точки, за которой она всё это время следила и она разочарованно откидывается на спинку потрёпанного стула — одного из немногих, найденных ею в этой лачуге, предметов мебели. Компульсивно покачавшись на нём, что привело лишь к жалобному скрипению с его стороны, Люмин заставляет себя встать и, подхватив собственноручно сплетённую ею, вследствие чего слегка косоватую, корзинку, выходит из своего временного — по крайней мере она на это надеется — убежища. Люмин проходит мимо уже знакомых ей деревьев — лес, в котором она вынуждена существовать вообще-то весьма однородный, поэтому в целях удобства ориентирования на местности она делает засечки на деревьях, выстроенных вдоль пути от хижины до обнаруженного ею грибного места. Она проводит ладонью по стволам деревьев и с помощью остро заточенной пряжки от её платья — ничего другого у неё при себе, когда она очнулась после крушения их с Итэром космического корабля, не было — обновляет некоторые зарубки. Вид этих следов, нанесённых ею природе, несколько приподнимает Люмин настроение. В конце концов они свидетельствуют о присутствии человека в этой глуши, даже если этим человеком является она сама. В голову ей закрадывается мысль о том, что возможно вся эта планета полностью покрыта одинаковыми, уходящими макушками в небо, деревьями, а цивилизация, которая когда-то определённо существовала — о чём свидетельствует занятое ею жилище — давно канула в Лету — или как бы там представители этой цивилизации ни выразились. Впервые за два месяца в Люмин просыпается невиданная решимость исследовать планету, найти брата и убраться отсюда подобру поздорову — очень похоже на необычайный прилив вдохновения учиться после только что заваленного экзамена. Поэтому, окрылённая, она наспех срезает всё той же пряжкой пару первых попавшихся ей на глаза грибочков и, решив, что на сегодня ей этого хватит для утоления голода, она резво разворачивается обратно в сторону хижины, готовая мчаться туда, чтобы разработать свой грандиозный план по покорению этого мира. Однако внезапно посетившая Люмин решимость не только поднимает уровень её боевого духа, но и будто снимает пелену с её глаз, и она примечает спрятавшуюся среди зелёно-голубых ветвей синюю ленточку, привязанную к расположившейся чуть выше роста Люмин веточке одного из деревьев. Люмин не церемониться и в прыжке срубает эту самую ветку своей пряжкой и только потом аккуратно развязывает закреплённую на ней ленту. Она осторожно держит её меж двух пальцев, боясь как-то повредить и долго-долго прожигает её взглядом. В каких целях и кем бы ни была оставлена эта лента, она своим свежим видом провозглашает теорию об отсутствии цивилизации в настоящее время на этой планете несостоятельной. «Ну и хорошо», думает Люмин, пытаясь заглушить досаду на саму себя за поспешные выводы, «по крайней мере здесь будет кто-то, кто поможет мне в поисках брата.» Она кладёт ленточку в корзину, не желая расставаться с физическим свидетельством наличия неподалёку другой живой души, и с немного угасшим пылом плетётся к своей хижине. Перед этим Люмин, конечно, проводит приличное количество времени в попытках найти поблизости что-то ещё, что бы свидетельствовало о том, что здесь кто-то был, но как бы она ни приглядывалась в поисках следов на земле, случайно оброненных мелких вещиц или чего-то оставленного, возможно, намеренно, подобно этой ленточке, но ничего, что бы можно было с уверенностью отнести в одну из этих категорий нет. Вернувшись в свой, потрёпанный жизнью, домик Люмин первым делом вытаскивает из корзинки свою находку и снова тщательно исследует её взглядом. Ленточка выглядит совсем новой, она идеально чистая, а её поверхность гладкая, она слегка помята только посередине, там где она была завязана узелком. Поначалу Люмин рассматривала возможность того, что эта лента могла болтаться на дереве в этом лесу достаточно долго, прежде чем она её заметила — наблюдение за стройными, царапающими небо макушками величественных деревьев, будто стремящимися в космос, расслабляет её, но она предпочитает заниматься этим в своём временном жилище, во время своих вылазок она больше сосредоточена на поиске съедобных грибов, — единственное из пригодного в пищу, что она обнаружила здесь, даже животные будто бы и не водятся в этом лесу, по крайней мере ей их встречать ещё не приходилось — нежели на созерцании природы. Но зачем кому-то — кем бы этот человек (и человек ли) ни был — понадобилось привязывать ленточку к дереву? Люмин было предположила, что лента могла быть использована для подачи какого-то сигнала — сигнала о прошении помощи, скорее всего, — но, судя по её весьма презентабельному внешнему виду, оставлена она была совсем недавно, а значит и тот, кто оставил её вряд ли мог бы далеко уйти, так ещё и не оставив ни следа. По крайней мере точно не смог бы, если бы действительно нуждался в помощи. Поломав голову в попытках выдвинуть иные гипотезы ещё приблизительно полторы минуты, Люмин решает бросить это гиблое дело — всё, что она может наскоро придумать больше похоже на теории заговора, популярные в основном среди необразованных сектантов, коих Люмин за свои с братом путешествия успела повидать немало, или того хуже на фантазии испуганного темнотой и одиночеством ребёнка. Вместо того, чтобы развивать невероятные сюжеты про монстров, пытающихся зачем-то предупредить её о своём же присутствии, Люмин предпочитает заняться наконец действительно важным делом — приготовлением себе завтрака-обеда-ужина — ресурсами лес не изобилует, так что за время своего проживания в нём Люмин привыкла обходиться одним приёмом пищи. Печи в хижине нет, поэтому Люмин выходит из своего жилища и прямо перед ним разводит костёр. Люмин не знает, стоит ли ей благодарить свою жизнь за богатый опыт в приключениях, вследствие которого у неё по крайней мере имеются навыки выживания в дикой местности, в частности умение извлечения огня без помощи спичек, зажигалок или каких-то иных приблуд, которыми кишит любая уважающая себя, то есть достаточно развитая, цивилизация, потому что, если взглянуть на это с другой стороны, не будь она межзвёздной путешественницей, она бы никогда и не оказалась в подобной ситуации. Вскоре яркие всполохи костра весело пляшут перед её лицом, пока она сосредоточенно обжаривает на них нашинкованный заточённой пряжкой и нанизанный на тонкую веточку гриб. Она меланхолично думает о том, что то, что грибы эти оказались не ядовитыми, — а в первые свои дни здесь она собирала их и ела на свой страх и риск — должно быть чудо, а соответственно чудо и то, что после стольких дней в отрезанности от цивилизации и человеческого контакта она до сих пор жива — она всегда представляла, что умрёт плечом к плечу со своим братом, сражаясь за справедливость или какие бы идеи Итэр не продвигал, что умрёт героем, по крайней мере с их с братом перспективы. Смерть в невесть какой глуши от отравления представляется унизительной по сравнению со всем тем, что ей доводилось переживать раньше. Мысли о брате разволновывают Люмин, и она, наспех проглотив свою стряпню, не обращая внимания на то, как не успевшие остыть грибные кусочки обжигают полость её рта, вскакивает с на ноги, выпрямляясь в полный рост, готовая отправиться покорять этот мир прямо сейчас. Пыл её однако угасает с такой же стремительностью, с какой и разгорелся. Внутренний голос напоминает ей, почему она сидела в полном бездействии эти два месяца — она не знает, с чего ей начать. Люмин всегда, сколько себя помнит, была вынуждена совершать выбор постоянно, и выборы эти зачастую влияли не только на её судьбу, но и вершили судьбы целых цивилизаций, однако она никогда не колебалась при совершении этих самых выборов, были бы только опции. Но в текущей ситуации ей не из чего выбирать. Она не имеет и малейшего представления о мире, в котором очутилась — она не обнаружила ни каких-либо источников сверхъестественной энергии, ни присутствия разумных существ, готовых к контакту с ней, а находки, вроде хижины, ставшей ей здесь домом, и обнаруженной сегодня ленточки хоть и свидетельствуют о наличии антропоморфной жизни, никуда не ведут и ничего стоящего об этом мире рассказать не способны. Конечно, очевидным решением является просто идти куда глаза глядят, но стоит только Люмин подумать в эту сторону, как в ней просыпается внутренняя зануда, которая настойчиво твердит, что идти без каких-либо припасов в глубь неизведанного леса, не имея и малейшего представления о том, что может ждать впереди, а соответственно не имея и возможности составить хотя бы примерный план действий, просто неразумно. Люмин в гложущей растерянности, с которой она уже сталкивалась, когда только очнулась здесь и обнаружила себя среди бесконечных в своём количестве деревьев, потупляет взгляд. Её глаза нервно бегают по небольшому, засыпанному песком, участку земли под собой и потихоньку угасающим языкам огня разведённого ей костра, и она замечает, что найденная ей ленточка лежит опасно близко к огню — видимо, упала с её колен, когда она вставала на ноги. Люмин поднимает её и, немного повертев её в руках, думая куда бы её пристроить, чтобы не потерять, завязывает ею отросшие на затылке волосы в смешно торчащий хвостик. Она продолжает глазеть на постепенной затухающий костёр, беспокойно перетаптываясь с ноги на ногу. Кроме невозможности выбрать из конкретных вариантов Люмин также терзает разлука с близнецом. Им приходилось разделяться и прежде, но никогда она не ступала на незнакомую планету одна, и никогда она не была отрезана не только от брата, но и от какого-либо человеческого контакта в принципе. Сложно решить что-то делать, если тебе не с кем согласиться или некому воспротивиться. Зачем принимать решения, которые не окажут ни на кого никакого влияния? Неожиданно для неё самой, мысли Люмин принимают совсем мрачный оборот. Если уж и суждено ей зачахнуть в этом лесу, то и смысла оставаться в иллюзорно безопасном месте нет, ведь так? Хоть и без особого энтузиазма, но Люмин затаптывает последние огоньки костра, и, лениво совершив пару оборотов вокруг собственной оси, направляется в ту сторону, в которую она смотрит, когда останавливается. Люмин едва ли проходит пару метров, изо всех сил стараясь не оглядываться назад, зная, что стоит ей только допустить мысль о том, что разумнее будет подождать ещё, а не бросаться вот так с места в карьер, но не может совладать с собой и таки находит причину развернуться — она вспоминает о ленточке, и решает, что наиболее логичным было бы направить свои стопы именно в ту сторону, где эта лента была найдена. Тем более, что в тех местах она уже бывала, и весьма неплохо их изучила, хоть и никогда не заходила слишком далеко. Люмин разворачивается и ускоряет шаг, стараясь не смотреть в сторону одиноко приткнувшейся среди деревьев хижины, которая так и манит остаться в ней. Она решительно проходит мимо неё и, учитывая свою спешную походку, вскоре доходит до грибного места, на котором и была обнаружена сегодня ленточка. Местность вокруг так скучна, уныла и однообразна, что даже простой клочок ткани заставляет сконцентрироваться на себе, как на чём-то выдающемся. Люмин останавливается и, задрав голову, озирается по сторонам, пытаясь найти взглядом ту самую ветку, к которой была привязана ленточка, но деревьев так много и они настолько похожи друг на друга, что она не может даже предположить, какое из них было тем самым. Она позволяет себе мгновение слабости и всё-таки оборачивается назад, но хижины, которая была её единственным пристанищем последние два месяца, с которой она, можно сказать, породнилась уже не видно, поэтому, собрав волю в кулак она продолжает свой путь в неизвестность. Несмотря на то, что лес сам по себе густой и никаких намёков на тропинки, которые могли бы протоптать люди, здесь тоже нет, идти не так уж и тяжело. На земле нет кустов и не растут высокие травы, в которых ногам можно было бы запутаться, нет ни камней, ни ямок, и канавок. Вся земля безжизненная и практически голая — всё, что её покрывает, это короткая жухлая трава, которая будто бы выгорела на солнце, хотя лучи звезды, освещающей эту планету, едва ли пробиваются сквозь макушки высоких деревьев. Так что Люмин достаточно долго идёт без каких-либо происшествий, что вообще-то не является для неё чем-то хорошим, скорее наоборот. Окружающие пейзажи ни капли не меняются с продвижением всё дальше и дальше, и несмотря на то, что обстановка весьма гнетущая, Люмин не испытывает страха или даже лёгкой жути — скорее всего, дело привычки, или же разочарование от отсутствия на её пути чего-то заслуживающего внимания сильнее любых других чувств сейчас. Постепенно ноги Люмин начинают уставать от беспрерывной и, судя по всему, бесцельной ходьбы, а в лесу потихоньку сгущаются вечерние сумерки. Люмин безотрадно думает, что таким образом она может совершить кругосветное путешествие, и так ничего и не найти. Она воображает, как спустя много лет снова вернётся к полуразвалившейся хижине и так и закончится её безрадостное путешествие. Она в ужасе думает, что всего несколько часов назад всё её существо противилось покиданию этой лачуги, сейчас же она считает, что лучше сгинуть от усталости и бессилия перед этим пустым миром, чем возвращаться туда. Поэтому она идёт несмотря на бесцельность и откровенную бессмысленность своего пешего путешествия. Она упрямо идёт вперёд шаг за шагом, которые постепенно становится совершать всё сложнее и сложнее, картинка перед глазами начинает расплываться от бесконечных проплывающих мимо одинаковых стволов деревьев и хвойных веток, свисающих с них. Только когда Люмин едва не вписывается в один из этих стволов, ветви царапают её лицо, когда она непроизвольно натыкается на них, от усталости не успевая скорректировать маршрут, а ноги буквально подкашивает, Люмин принимает стратегическое решение устроить привал. В ночное время здесь весьма прохладно, но в хижине, в которой Люмин коротала время последние два месяца не было ни печи, ни ткани, которой можно было бы укрыться. Люмин, конечно, поначалу разводила костёр прямо в хижине, обкладывая его, смоченными водой, добытой из ручья, который Люмин вырыла сразу, как осознала, что застряла здесь надолго, в панических поисках воды в этом пустом и сухом лесу, благо здесь грунтовые воды залегают не так уж и глубоко — ей пришлось руками и собственноручно отломанными ветками рыть всего лишь около трёх четвертей метра, впрочем для местности изобилующей грибами влажность земли не удивительна, хотя с изобилием Люмин бы поспорила. Однако, несложно догадаться, что слабый огонёк этого костра затухал задолго до появления, хоть и плохо пробивающихся сквозь кроны деревьев, но всё же как-никак согревающих, лучей солнца, а иногда даже до того, как Люмин успевала заснуть. Поэтому вскоре она и вовсе перестала это делать, а за шестьдесят ночей, проведённых здесь она в принципе уже успела привыкнуть к холоду, не угрожающему жизни. Собственно, сейчас она тоже не утруждает себя разведением костра. Она прислоняется спиной к крепкому стволу одного из деревьев, не тратя много времени на выбор, всё равно разница будет невелика, чтобы чувствовать хоть какую-то опору, дарящую обманчивое ощущение безопасности, и прямо так сидя и засыпает, оставляя все заботы о пище, воде и источнике тепла на завтрашний день. Люмин не видит снов в эту ночь, хотя за эти два месяца она успела повидать немалое количество разного рода сновидений. Какие-то из них были счастливыми, и ей отчаянно не хотелось просыпаться после попадания в них, какие-то были откровенными кошмарами, хотя большинство из них, конечно, представляли собой бессвязный нелогичный бред, который имеет смысл, только пока ты находишься во сне, но во всех этих грёзах она всегда видела Итэра. На сей раз она спит как убитая. Смертельно устав как морально, так и физически она, всегда спавшая довольно чутко, не видит снов и ни разу не просыпается за ночь. Когда Люмин открывает глаза, она обнаруживает себя, распластавшейся на земле, и игнорируемый во сне дискомфорт от всех неудобств, в которых она вчера заснула, откликается болью во всём её теле — суставы ломит от неестественной позы, в животе тянет от голода, а во рту неприятно пересохло от жажды, и, как вишенка на торте из чистых страданий, её голова готова разлететься на мелкие кусочки, будто кто-то использовал её в качестве боксёрской груши всю ночь. Люмин не сразу соображает, где находится, но, пока она пытается принять сидячее положение, испытав при этом как можно меньше боли, воспоминания о вчерашнем дне постепенно приходят к ней, и она с ужасом осознаёт, что в ближайшее время ей придётся каким-то образом обеспечить себя питьевой водой и хоть каким-нибудь пропитанием, и всё это ей придётся сделать в её нынешнем физическом состоянии. В её голове мелькает малодушная мысль, что ей лучше даже не предпринимать попыток поддерживать своё существование, не говоря уже о продолжении пути дальше, а в бездействии дождаться своей кончины. Лечь и умереть, проще говоря. Однако к тому моменту, как Люмин посещает эта идея, она уже смогла кое-как совладать с конечностями и даже разогнуть спину. Теперь она сидит на земле, и переход в лежачее положение, дабы принять позу смирившегося со своей судьбой смертника, принёс бы её и так многострадальному телу слишком много дополнительной боли, поэтому она отбрасывает эту идею так же быстро, как и приходит к ней мгновение назад. Вместо того, чтобы ложиться и умирать, она оглядывается по сторонам, пытаясь оценить обстановку. Оценивать, правда, особо нечего. Лес за ночь не изменился. Деревья всё такие же одинаковые и всё так же беспорядочно стоят вплотную друг к дружке. Люмин только удивляет, что во время сна она переместилась настолько далеко от дерева, прислонившись к которому заснула, что сейчас даже не может точно сказать, какое именно из этих деревьев было им. Ещё одна вещь, которую она отмечает, это время суток. Она, конечно, не может точно определить время — даже солнечные часы ей бы мало в чём помогли: открытого места, залитого солнцем в этой чаще не найти, да и, хоть сутки на этой планете, явно непринципиально длиннее или короче в сравнении с сутками на большинстве пригодных для жизни планетах, освещаемых одной звездой, сколько конкретно длятся здешние сутки Люмин сказать не может, а значит и точного времени ей никак не узнать. Но, насколько она может судить, из своего двухмесячного опыта проживания здесь сейчас самое яркое время дня, что говорит о том, что проспала она невесть как много времени — обычно она просыпается утром на рассвете. Впрочем, отдохнувшей она себя совершенно не чувствует, да и торопиться ей некуда, так что и эта информация оказывается абсолютно бесполезной. Люмин наконец осмеливается повернуть корпус, и она готова поклясться, что слышит, как её несчастные позвонки жалобно скрипят, подобно плохо смазанной двери, но мелкие отвлекающие факторы вроде адской боли по всему телу быстро перестают занимать её внимание, когда позади себя она обнаруживает хижину, которую она покинула вчера. Сердце Люмин уходит в пятки. Она недоверчиво моргает пару раз, а затем ещё пару раз, зажмуриваясь посильнее, но вид перед её глазами не меняется. Она сидит и не двигается, застыв, будто истукан, в не самой щадящей для её ломящих суставов позе, просто пялится прямо перед собой, пытаясь осознать реальность того, что она видит. Она сидит так не шелохнувшись, как ей самой кажется, абсурдно долгое время, и всё это время разум её пуст. Она не пытается предположить, как вообще нечто подобное могло произойти и не думает над тем, что она собирается делать дальше. В конце концов, будто не по своей воле, а ведомая кем-то она встаёт на ноги, и медленно, но плавно и даже с некоторой грациозностью, будто забыв о боли, пронзающей её тело, приближается к своей избушке. Подойдя к ней, она ещё раз пытливо пробегается взглядом по её фасаду, как бы надеясь найти что-то, что объяснит ей её ситуацию, раскроет тайны этого места. Ничего подобного она, конечно, не замечает, что даже не разочаровывает её — она до сих пор находиться в состоянии некоторого транса, да и действительно ожидать какую-то манну небесную в виде ответов на все вопросы, мягко говоря, не очень разумно. Хотя сейчас Люмин не в состоянии не то, что мыслить рационально, а даже просто мыслить. Единственная мысль, которую она может выцепить в своём шокированном, а оттого и затихшем сознании, это слабая фантазия о том, что она до сих пор не проснулась, и ей всё это снится, но она быстро рушится, когда дотянувшись рукой до наружной стены хижины Люмин чувствует под ладонью шершавость частично прогнившего дерева, из которого выделана лачуга. Слишком реалистичное ощущение для того, чтобы счесть это за сон, хотя Люмин могла бы это понять и по так же чересчур реалистичной для сна терзающей её тело боли. Люмин не паникует. Скорее наоборот, она никак не может избавиться от заторможенности, в которую её повергло увиденное. Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, она усиленно напрягает мозги, настойчиво пытаясь заставить их генерировать идеи. Чтобы помочь столь сложному, как оказалось, процессу думания, она, кряхтя, садиться на землю и пальцем начинает записывать свои мысли. Земля здесь влажная и совсем не похожа на рассыпчатый пляжный песок, на котором было бы гораздо удобнее заняться чем-то подобным, но риск замарать руки в грязи — последняя вещь, которая беспокоит Люмин, особенно учитывая, что все эти два месяца она не могла ни нормально помыться, как цивилизованный человек, ни даже просто искупаться — маленькая канавка, являющаяся её единственным источником воды, её габариты вместить явно неспособна. Всё это время максимум гигиенических процедур, который она могла себе позволить здесь, это неуютные ополаскивания водой на открытом воздухе. Так что к неприятному ощущению грязи на себе Люмин уже можно сказать привыкла. Хотя, нельзя сказать, что такой образ жизни её не расстраивает. Когда она видит отражение своего измученного лица на поверхности воды, ничего кроме отвращения к самой себе она не чувствует. Да и кому может понравиться наблюдение в реальном времени за тем, как ты потихоньку деградируешь в человека неразумного? Каракули вычерченные ею на земле сложно разобрать даже ей самой, но это действительно помогает ей более-менее рассортировать мысли в своей голове. Она побывала во многих мирах за бесчисленные прожитые ей года, и в каждом из этих миров царили свои правила и законы. Столкновение с чем-то сверхъестественным для Люмин скорее обыденность. Её саму удивляет, почему она ранее даже и думать не думала о природе этого места. О том, как и почему, она здесь вообще оказалась. Видимо, внешняя примитивность этого места и полное отсутствие событий или процессов здесь сбили её с толку. Теперь же, заставив себя наконец пораскинуть мозгами, она выцарапывает подушечкой пальца, стараясь чтобы земля не попала под ноготь, слово «телепортация». Она останавливается, прекратив на время своё «наскальное», точнее наземное, творчество и развивает мысль уже у себя в голове, не утруждаясь записывать. Некая высшая сила сохранила ей жизнь при крушении и отправила сюда к этой хижине — очнулась она на этой планете, конечно, не как сегодня, прямо на пороге, но долго ей искать своё временное пристанище не пришлось. Учитывая, что за весь проделанный ею вчера путь она не обнаружила никаких других подобных сооружений, да и в принципе никаких следов человеческого присутствия, кроме ранее найденной ленты. Кстати, о ленте — Люмин тянется к затылку и нащупывает её всё так же бантиком завязанную на её коротких волосах. Невероятно, но её присутствие даёт Люмин некоторое успокоение и даже немного приводит в чувства. Продолжая свои рассуждения, Люмин всё больше убеждается в своём, сначала неуверенном, предположении, что кто-то, некая высшая для этой планеты сила удерживает её конкретно в этом месте. Она заходит внутрь хижины, внимательно изучая взглядом обстановку в ней. Никаких видимых изменений нет, и это её несколько разочаровывает, поскольку снова ставит в тупик. Она обходит по скромному по размеру периметру хижины, одновременно внимательно вглядываясь в каждый угол, пытаясь выцепить взглядом даже самую мелочь, которая бы выделялась на фоне общей пустоты, и ощупывая все поверхности руками. Дойдя до кривоногого стола, она останавливается перед ним. Она не желает теряться во времени, но прежде чем продолжить свой подсчёт здешних суток, который она неуклонно вела всё время своего нахождения здесь, она задумывается, а действительно ли она проспала всего одну ночь, а не была заморожена во сне на гораздо большее время, или наоборот не была перенесена назад во времени? Впрочем, как бы то ни было, ни подтвердить, ни опровергнуть свои подозрения она не может, поэтому решает продолжить вести учёт прожитых ею дней здесь. Люмин достаёт из-за пазухи свою заострённую пряжку и выцарапывает на грубой поверхности стола число «шестьдесят два». ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ День шестьдесят шестой. Люмин на рассвете добавляет ещё одно число к шестидесяти пяти остальным. К своей следующей экспедиции вглубь леса Люмин решила подготовиться гораздо более основательно. Ничего совсем уж грандиозного, она, конечно, планировать не стала, поэтому к утру пятого дня её приготовления были завершены. Цель её нового похода проста и не слишком амбициозна. Всё, что хочет Люмин, это утвердиться в том, что она незримым образом привязана к хижине, и стоит ей заснуть, она будет возвращена обратно к ней. Побочными задачами являются всё ещё поиск следов цивилизации или по крайней мере хоть каких-то признаков разумной жизни, а также выяснение, насколько долго она может продолжать идти, прежде чем её сморит сон, но после своей первой неудачи Люмин не смеет возлагать особые надежды на успех в их выполнении. За прошедшие дни Люмин успела выделать из с трудом добытой ей с одного из окруживших со всех сторон высоченных деревьев толстой ветки подобие фляжки, в которую она про запас набрала воды. Кроме этого, она хорошенько отоспалась — в целях сохранения сил и экономии энергии для запланированной вылазки выходила она в эти дни только за пропитанием. Говоря о еде, провианта она никакого не приготовила — кроме грибов ничем съестным она не обладает: в лесу этом ей не встречалось ни диких животных, ни птиц, ни ягод, ни шишек, ни каких-либо других растений, кроме исполинских деревьев. А запасаться грибами заранее идея не самая целесообразная — кому захочется давиться жухлыми базидиомицетами? Ранним утром шестьдесят шестого дня пребывания на неизведанной планете Люмин выдвигается в свою вторую экспедицию. Со своей корзинкой в руке, в которую уложены самодельная бутыль с водой, пряжка, играющая роль ножа, и на ручку которой повязана синяя ленточка, взгляд на которую немного поднимает моральный дух, Люмин неспешным — для того чтобы не устать слишком быстро — шагом направляется в ту же сторону, в которую она уже ходила несколько дней назад. Конечно, было бы разумно попытать удачу в своих исследованиях в противоположных частях леса, но после инцидента, произошедшего с ней в ночь на шестьдесят второй день Люмин почувствовала, что застряла здесь надолго, а потому и торопиться ей некуда. Пусть сначала она разберётся с правилами этого мира, а после этого можно будет продолжить искать здесь разумную жизнь. Ну и брата. Конечно. Это самое главное. Парадоксально, но мысли об Итэре не придают Люмин уверенности и энтузиазма, скорее наоборот, смущают её боевой дух. Думая о близнеце, Люмин будто вспоминает о своём одиночестве здесь, а следовательно и о собственной беспомощности. Её тут же посещает желание перестать что-то делать и отдаться в руки судьбы. Но она гонит эти мысли — она думает об Итэре ежедневно, если бы она не научилась за эти дни игнорировать то смятение, которое они в ней провоцируют, она бы не зашла так далеко в своих планах. Люмин выходит к своему грибному месту, и аккуратно срезает парочку грибов — её поход вряд ли продлится дольше местных суток, так что сейчас беспокоится об их свежести нет повода. Хотя, кто знает, как работает местная биология? Здесь, в хвойном лесу Люмин не может найти ни одной шишки, да и ни одного дерева, которое выглядело бы моложе или старше остальных, как будто жизни здесь со свойственными ей циклами рождения и смерти и нет вовсе. Смены времён года здесь Люмин тоже не наблюдает. Хотя об этом судить, конечно, сложнее — она не знает, на каком расстоянии от планеты находится освещающая её звезда, и как близко к одному из полюсов планеты она, Люмин, очутилась. Однако, небольшое переплетение грибниц, которые обеспечивали подозрительно быстрое воспроизведение на свет новых грибов, при этом не разрастаясь вширь, не вписывается в общий застой. Что также наталкивает на мысль, что именно здесь Люмин оказалась не просто так: это место — единственная её кормилица, и ничего подобного она в лесу больше не видела. Всё это больше и больше напоминает симуляцию, в которой она оказалась на единственном островке жизни среди безжизненного леса. Впрочем, ей всё так же некуда торопиться с выводами. Сейчас, пока светло, а она полна сил, она продолжает идти дальше, попутно размышляя обо всём этом. ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ Пряди мятного цвета волос заслоняют обзор обладателю экстравагантной причёски, но он, привыкший столетиями ходить в маске без разрезов для глаз, не кажется обеспокоенным этим. Он молча наблюдает за движением деталей очередного механизма, скрупулёзно восстановленного и модифицированного им. Всё это, конечно, совершенно несерьёзно. Здесь, в мире, в котором он в один прекрасный день обнаружил себя, ему пока не удалось обнаружить останков великих цивилизаций, которыми изобилует его родина. Технологический прогресс людских общин, с которыми ему удалось вступить в контакт, также не произвёл на него впечатления. Прекрасным же день, когда он очутился здесь, является потому, что его появление в мире чужом для него — ни что иное, как следствие его собственных, вполне целенаправленных действий, результат долгого и сложного эксперимента. Однако произошло всё это для него совсем не так, как он предполагал. Вместо того, чтобы проделать долгий — наверняка долгий — путь сквозь ложное небо Тейвата и последующее за ним пространство, он хоть и смог покинуть пределы Тейвата, как и планировал, почувствовалось это больше похожим на телепортацию, — при условии, конечно, отсутствия частичной утраты воспоминаний, чего он тоже не может исключать — да и конечной точкой его путешествия оказался неизвестный ему мир, неизвестно где расположенный. Ответы этот мир ему давать не спешил, поэтому денно и нощно он исследует, понимает, — или, по крайней мере, пытается понять — утверждает и связывает в стремлении раскрыть секреты не только этого мира, но и использовать знания об этом мире и о своём родном Тейвате, чтобы постичь тайны Вселенной. Он совершает экспедиции в разные уголки этого света, а после, собрав достаточно на его взгляд материала, отправляется в одно из своих временных, наспех организованных убежищах, служащих ему в первую очередь не местами для ночлега и укрытием в общем, а ни много ни мало научными лабораториями. Всё это невольно навевает воспоминания о далёких годах, когда он ещё подростком исследовал пустыню Сумеру. Впрочем, стоит повторить, здесь среди самых ценных его находок только примитивные механизмы, которые более стоящими не делают даже его собственные улучшения, что не идёт ни в какое сравнение с величественными машинами Каэнри`аха. Ах, точно, говоря, о сокровищах этого мира, нельзя не упомянуть златовласую девушку, живущую неподалёку от его, недавно организованного, опорного пункта. Ему уже доводилось сталкиваться с местным населением, и он с уверенностью может выделить её среди всех остальных. Да и её отшельнический образ жизни не может не интриговать. Для него она стала одним из немногих конкретных направлений его исследований здесь — в остальном он пока теряется в собственных гипотезах и вынужден, подобно новорожденному неокрепшему котёнку, слепо тыкаясь то туда, то сюда разбираться в принципах работы законов этого мира. Однако златовласая незнакомка — совершенно иное дело, на неё у него уже намечен особый план. Когда в проекте обозначены конкретные задачи можно считать, что половина пути к цели уже преодолена. Одной мысли об исследовании интересующего его объекта всегда было достаточно, чтобы взбудоражить его, вот и сейчас, вспоминая издалека увиденный издалека силуэт таинственной отшельницы что-то начинает трепетать в его груди, пульс подскакивает, а кончики ушей слегка краснеют от предвкушения. ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ Несмотря на однообразную деятельность, которая не заключается ни в чём другом, кроме как беспрестанной ходьбе вперёд и вперёд, день пролетает для Люмин незаметно. Разглядывать особо нечего, и сейчас она уже не пытается высмотреть что-то выбивающееся из общего пейзажа, поэтому большую часть времени она проводит погружённая в собственные мысли. А поразмыслить ей есть над чем. Она не надеется и не пытается дойти до сути происходящего одними своими рассуждениями. Наоборот, её воображение подкидывает ей мечтательные образы. Она вспоминает разные миры, в которых бывала раньше, как будто заново проживая самые безмятежные, радостные, увлекательные и опасные мгновения своих бесчисленных путешествий. В её памяти мелькают прекрасные пейзажи необычайной флоры разных миров наряду с пробирающими до костей картинами кровавых сражений, свидетельницей которых она постоянно становилась. И, конечно, она думает о брате. О своём близнеце. Об Итэре. Сердце её спокойно — она не волнуется за него. Люмин знает, что его выбор всегда будет верным, что он никогда не совершит ошибки, которая может привести к трагическому исходу. И она верит, что ничто неспособно сломить его непоколебимость, поэтому она нисколько, даже в самом отдалённом уголке души не боится за его судьбу на этой планете. Что её тревожит, так это вероятность того, что она никогда не сможет найти его. Что его здесь вообще нет — это не удивило бы её, какие бы секреты не таила в себе эта планета, её опустошённость совершенно не подходят ему. Возможно из них двоих закинуло сюда только её одну. К тому времени когда начинает смеркаться, а температура воздуха ощутимо падает, Люмин наконец обращает внимание на окружение и обнаруживает, что всё-таки чувствует себя порядком уставшей, только на сей раз усталость эта скорее моральная, нежели физическая. Несмотря на предоставленность самой себе последние два месяца, сегодня она впервые позволила себе не фильтровать мысли, старательно отгоняя абсурдные, неразумные или слишком мрачные, а отпустить сознание в свободное плавание. И теперь она не уверена, было ли это хорошим решением. За сегодняшний день её посетило невесть сколько идей, воспоминаний и фантазий, и в большинстве своём они как раз были тем навязчивым мусором, который она никогда не приветствовала в своей светлой голове. Впрочем, поздно щуке на сковородке вспоминать о воде — нечего сейчас сокрушаться об оказавшейся бесполезной саморефлексии. Сейчас Люмин чувствует навалившуюся на мозг тяжесть и мечтает только об одном: поскорее провалиться в сон, в надежде, что хотя бы там её не настигнут собственные распоясавшиеся мысли. Она останавливается, оглядывается вокруг и, не обнаружив ничего нового, проходит ещё немного чуть дальше, создавая для самой себя иллюзию поиска места получше, поудобнее. В итоге она садится у одного из крепких деревьев, предварительно сделав на его стволе хорошо заметный рубец, чтобы обозначить точку, до которой она смогла дойти за этот день — к этому моменту она уже была убеждена, что наутро магическим образом снова будет перенесена обратно к хижине. Люмин достаёт своё подобие питьевой бутыли и парой глотков практически полностью опустошает её, оставляя лишь совсем немного на случай, если она всё-таки не будет возвращена к хижине наутро — всякое может быть, например, на этот раз она могла уйти слишком далеко или в том, что с ней произошло тогда вообще действует какой-то иной, неведомый ей принцип. Затем она задумывается о разведении костра — здесь эта процедура не должна ничем отличаться от той, которую она проводила ежедневно последние два месяца, поэтому заранее она ничего не подготавливала, чтобы взять собой. Люмин голыми руками делает небольшое углубление в земле прямо перед собой и уже было готова встать, чтобы срезать ветки и накрошить щепок для разведения огня, как замечает периферийным зрением искру света. Уголок её губ дёргается вверх, в поспешной попытке усмехнуться, горько высмеивая собственные галлюцинации, но её голова в реакции на раздражитель поднимается быстрее, и когда Люмин отчётливо видит вдали меж деревьев мерцающий огонёк ей становится не до смеха. Люмин срывается с облюбованного ею места, бросив корзинку с припасами, и, что есть мочи, сломя голову бежит на источник света. В её голове пульсирует, а в глазах темнеет так, что она едва разбирает куда бежит. В конце концов доходит до того, что она уже и не в состоянии увидеть заветный огонёк, но продолжает бежать, не сбавляя темпа и не обращая внимания на усталость. Заканчивается её мини-марафон тем, что она сталкивается с чем-то выше её роста, но недостаточно жёстким, чтобы нокаутировать её в бессознательное состояние — с чем-то отличным от порядком надоевших ей деревьев. Люмин останавливается и отходит на пару шагов назад. Пока она пытается перевести дыхание, в её глазах начинает потихоньку проясняться, и она видит перед собой высокого мужчину, который судя по всему и сыграл роль препятствия на её пути, с небольшим тускло светящим фонарём в руке, который, видимо, и является тем самым лучиком света, бросившемся ей в глаза среди бесконечных деревьев. Несмотря на её ощущения, расстояние, которое она пробежала на самом деле совсем небольшое, — в конце концов издалека она точно бы не смогла разглядеть настолько тусклый огонёк — поэтому её дыхание весьма скоро выравнивается, но она продолжает стоять, не двигаясь. Она беспардонно таращится на человека перед собой, — первого увиденного ею человека за последние два месяца — не стесняясь изучая его взглядом. Люмин отмечает, что одет он весьма прилично — чисто, аккуратно, и даже с неким намёком на стиль — и, судя по общему внешнему виду, по горделиво приосаненной фигуре и пронзительному взгляду двух глаз цвета спелой вишни, человек он вполне разумный. Мужчина испепеляет своим взглядом Люмин в ответ. Он не планировал столкнуться с ней глазу на глаз так скоро. Он, конечно, предполагал нечто подобное, особенно учитывая её недавнее путешествие, но всё-таки конкретно в данную секунду он и думать о ней забыл, покинув лабораторию совершенно по другому делу, поэтому сейчас находится в некотором смятении. Он окидывает Люмин нарочито спесивым взглядом с ног до головы, затем повторяет это ещё пару раз и, наконец решив, что вежливая пауза выдержана, слегка приподнимает уголки губ, так, чтобы его оскал достаточно располагал к себе, и разворачивается, лёгким кивком головы в сторону приглашая следовать за собой. Люмин колеблется жалкие пару мгновений и почти сразу срывается за незнакомцем, стараясь не отставать от его широких шагов, не желая упускать шанс наконец-то объединиться с кем-то. Он не оборачивается и не сбавляет шаг, будто совсем не заботясь идёт Люмин за ним, или уже убежала в противоположную сторону, или вообще собирается вонзить ему что-то острое в спину. Или наоборот, он настолько уверен в том, что Люмин беспрекословно последует за ним, что попросту не видит необходимости проверять, идёт ли она за ним. Люмин сверлит взглядом его спину, пока они идут всё дальше и дальше. Краем глаза она снова с некоторым разочарованием подмечает, что окружающая обстановка никак не меняется, только в силу времени суток становится всё холоднее и темнее, отчего к Люмин постепенно начинает подкрадываться ощущение лёгкой жути. Мысли в её голове перемешиваются друг с другом, и ей сложно сосредоточиться на какой-то конкретной из них. Она старается угадать, что задумал её проводник, и куда он вообще её ведёт. Она размышляет, к какому социальному классу он принадлежит — для аристократа выглядит слишком просто, да и вряд ли человек благородных кровей стал бы шляться глубоко в чаще в такое время суток, но и на простолюдина он не походит, слишком уж выдержано себя ведёт. Сразу же втереться в доверие к кому-то высокопоставленному было бы неплохо — это многое бы упростило — если, конечно, этот человек не ведёт её в ловушку — кто знает, какие у местного населения нравы? А ещё Люмин пытается понять, как ей следует вести себя с этим незнакомцем и со всеми другими людьми, которых она ожидает встретить в месте, куда он её ведёт. И думает она не столько о невербальном этикете, сколько об устном общении. Люмин побывала на тысячах бесконечно разных и непохожих друг на друга планетах, культура каждой из которых по-своему уникальна, и так же уникален всегда язык народов этих планет. Порой бывало, что вся звёздная система или даже вся галактика использует единый язык для общения, но нередко бывало и такое, что каждое государство или даже каждое небольшое племя человек на тридцать на одной планете используют свой язык, причём зачастую основным средством общения в некоторых из этих языков была даже не устная речь. Конечно, мозг разумного существа гибок, и Люмин за многие годы посещений разных миров привыкла схватывать налету значения новых слов, жестов, возгласов и прочих сигналов, используемых для коммуникации, однако будучи молчаливой по натуре, она никогда не стремилась блеснуть своими лингвистическими познаниями перед носителями свежевыученного языка, предоставляя переговоры с местным населением Итэру, иногда в шутку говоря, что знает бесконечное количество языков, да все на уровне собаки: «всё понимаю, а сказать ничего не могу». Сейчас же с ней нет ни Итэра, ни представления о здешнем языке, а отмолчаться уже не получится — иначе зачем она идёт невесть куда с этим подозрительным человеком? Подозрительный человек, кстати говоря, в том числе кажется ей подозрительным, потому что за всё их короткое взаимодействие не издал ни звука, а единственный жест, который был направлен к ней, скорее можно счесть интуитивно понятным, чем невербальной языковой единицей. Кто в своём уме позовёт с собой незнакомку, не расспросив её об её происхождении как следует? Вряд ли кто-то с добрыми намерениями. Не спуская глаз с затылка мужчины Люмин достаёт из-за пазухи свою пряжку — благо та не осталась с корзинкой и бутылью где-то позади — и, крепко сжимая её в правой руке, ускоряет шаг, сокращая расстояние между мужчиной и собой. Она не собирается наносить удар со спины — по крайней мере не сейчас, не пока она до сих пор не нашла выхода из этого осточертевшего ей леса, а этот тип хоть и сомнительный, но является её единственным потенциальным проводником отсюда. Так — мужчина твёрдым шагом и ни разу не дрогнувший ни одним мускулом тела, будто не замечая дышащую ему в спину угрозу, а Люмин в полной боевой готовности — они идут некоторое время. Несколько раз мужчина слегка отклоняется от прямого курса, виляя между деревьев, будто может ориентироваться здесь с закрытыми глазами, и Люмин, словив себя на мысли о том, что теперь уж и не сможет найти место своей стоянки, которую она так и не успела как следует организовать, вспоминает о том, что в соответствии с её гипотезой, как только она заснёт, будет возвращена обратно. Люмин невольно оглядывается, слегка замедляет шаг и, погрузившаяся в сомнения, не зная, стоит ли вообще продолжать следовать неизвестно куда за человек с неизвестно какими намерениями, останавливается, выбирая между тем чтобы довериться загадочному незнакомцу или сбежать, продолжив воплощать свой план по исследованию этого мира в одиночестве. Когда Люмин снова неуверенно косится в сторону мужчины, её сердце пропускает удар от неожиданности — тот не удалился от неё на весьма приличное расстояние со своими широкими шагами, как она ожидала, а очень сильно замедлился, лениво расшаркивая ногами с видом человека, который пришёл на место встречи за час до обговорённого времени, а затем и вовсе остановился, будто почувствовав червя сомнений в душе Люмин. Люмин решает не дожидаться, когда он развернётся, чтобы увидеть её. Ей совершенно не нравится то, насколько внимательным и чутким он оказался к её действиям за своей спиной. Не желая испытывать судьбу, она молниеносно принимает решение и быстро сокращает образовавшееся расстояние между ними. Она может поклясться, что двигается совершенно бесшумно, — в конце концов, она опытная путешественница и попадала во время своих приключений во множество различных передряг, в том числе ввязывалась в авантюры, которые требовали от неё навыков шпиона — но мужчина сразу же, как она двигается с места, возобновляет свою бодрую походку. Люмин заводит руку, в которой держит заточённую пряжку за спину, надеясь, что хотя бы эти её самооборонительные намерения для него пока остались тайной, но не убирает её совсем, не желая терять бдительность. Так они идут в полной тишине некоторое время, — сравнительно недолгое, судя по всё ещё постепенно сгущающимся, но до сих пор не окутавшим лес полностью, сумеркам — пока наконец мужчина не останавливается и разворачивается лицом к Люмин. Для неё это происходит настолько резко и неожиданно, что она сначала едва не впечатывается на полной скорости лбом в его грудь, а затем с всегда присущей ей быстротой реакции импульсивно выбрасывает вперёд руку с заострённой пряжкой в ней в угрожающем жесте. Незнакомца этот выпад нисколько не смущает, скорее наоборот веселит, судя по резко взмывшему вверх одному из уголков его губ, что заставляет Люмин снова ломать мозг в попытках угадать, что он из себя представляет — простой молодой чрезмерно самоуверенный нахал или некто действительно могущественный достаточно для того, чтобы с пренебрежением относиться к человеку угрожающему его безопасности? Последнее было бы интереснее — в таком случае, получиться, что они недалеко друг от друга ушли — и полезнее в её исканиях. Пока она занята этими рассуждениями, всё ещё приставив лезвие к шее своего спутника, не желая сдавать позиции, тот сначала с неприкрытым любопытством косится на остриё пряжки под его кадыком, а затем переводит взор на саму Люмин, окидывая её придирчивым и чересчур внимательным, будто пытающимся проникнуть под кожу, взглядом. Люмин не остаётся в долгу, отражая его зрительные изыскания взглядом своих сверкающих как два янтаря глаз с грозно сведёнными к переносице бровями. Он выдерживает паузу, устанавливая зрительный контакт с Люмин, а затем произносит что-то на ожидаемо непонятном ей языке. Люмин выбирает не показывать никакой реакции, продолжая испепелять суровым взглядом мужчину, едва ли не сверкая глазами. Несмотря на это, у того на лице мелькает понимание, и он вновь замолкает. Под бдительным наблюдением Люмин, готовой в любой момент пойти в атаку, он тянется одной рукой куда-то за спину, и после некоторых манипуляций ею сзади него, в небольшом проёме между двумя деревьями отворяется дверь, и он, снова храня молчание, жестом приглашает войти внутрь открывшегося перед ними помещения. Люмин колеблется совсем недолго — говоря откровенно, она даже не предпринимает усилий подавить собственное любопытство. Она слегка опускает руку с зажатой в ней пряжкой, всё ещё, впрочем, оставляя её выставленной вперёд, и переступает порог, входя во внутренности логова единственного знакомого ей на этой планете незнакомца. Он проходит за ней следом, а затем дверь — хотя этот проход не особо похож на привычную цивилизованному человеку дверь — закрывается, не оставляя за собой и следа, будто никакого проёма на этом месте и не было. Если до этого все действия, в том числе и угрожающе настроенные по отношению к новому знакомому, были результатами рационального желания сохранить свою жизнь в безопасности, то теперь, оказавшись в замкнутом пространстве, она начинает по-настоящему чувствовать, вселяющую леденящее ощущение жути, опасность, исходящую то ли от общей атмосферы комнаты в которой она оказалась, то ли от самого мужчины. Пока он проходит вглубь своих владений, Люмин останавливается у порога, хоть и ввиду неизвестно как открывающейся двери-портала путей отступления у неё всё равно нет. Она внимательно изучает обстановку. Стены здесь неровные, что заставляет Люмин полагать, что находится она не внутри рукотворного здания, а попала в хорошо благоустроенную пещеру, что весьма странно. Она жила в хижине, потрёпанной жизнью, явно стоящей без дела не первое десятилетие, а значит некоторыми архитектурными способностями местные люди обладать должны, да и стройматериалов у них тут целый лес растёт. А обставлена каморка незнакомца действительно неплохо, особенно в сравнении с — мало будет назвать — скромным убранством её здешнего дома. Ближе к подобию потолка, который своей формой больше напоминает купол, зияет небольшое окошко с вставленным в его раму цветным стеклом, но вследствие общей темноты снаружи света оно никакого не пропускает. Для освещения здесь есть большой светильник, который прошедший дальше хозяин зажигает лёгким щелчком. Он уже не выглядит так примитивно, как фонарь, с которым мужчина гулял по лесу. Светильник представляет собой массивный стеклянный сосуд, похожий на аквариум, внутренности которого излучают мягкий, но насыщенный свет. Люмин пытается угадать механизм работы этого устройства, — не похоже, что где-то здесь имеется электроснабжение, а для газового светильника этот слишком уж большой — но её от этих размышлений отвлекает мужчина, приведший её сюда. Он слегка ударяет металлическому столу ногтем указательного пальца, и звоном, извлечённым таким способом, который эхом отлетает от стен пещеры, заставляет Люмин вновь обратить на себя внимание. Когда их взгляды встречаются друг с другом, он, всё ещё не произнося ни слова галантным жестом отодвигает от стола такой же стул из, выделанный из грубого железа. Люмин медлит, внимательно вглядываясь в его лицо, на котором всё ещё пляшет, так и не пропадавшая с момента как они встретились, загадочная улыбка, будто пытаясь выведать таким образом все тайны этого человека, но в конце концов не спеша подходит и садится на предложенное ей место. Люмин выпрямляет спину, складывает руки на коленях и скрещивает лодыжки, всё так же не отводя глаз от мужчины. Тот беззастенчиво пялится на неё в ответ, будто пытаясь понять какую стратегию в коммуникации с ней ему выбрать. Наконец он снова произносит нечто невразумительное для слуха Люмин. Его интонация нейтральна, а предложение выданное им довольно длинное, поэтому у неё нет никакого шанса угадать, что бы это могло значить. На краткий миг ей вдруг начинает казаться, что в независимости от того, на каком языке этот человек бы говорил, она всё равно не смогла его понять — настолько давно она не слышала устную речь. Рефлекторно ей хочется кивнуть или хихикнуть, сделав вид, что она всё поняла, но зная, что таким поведением она ничего не добьётся, она себя осекает. — Я вас не понимаю, — медленно, как можно чётче говорит она на языке, который использовался повсеместно в последней посещённой ею с Итэром галактики до того как она очутилась здесь, но её голос звучит сдавленно и хрипло, а язык слегка путается, как у пьяной. Впрочем, после двух месяцев молчания удивительно, что она вообще смогла связать два слова. Мужчина задумчиво кивает, не показывая ярких эмоций удивления, будто бы был готов к чему-то подобному. Он продолжительно сверлит изучающим взглядом Люмин, слегка покачиваясь на стуле, затем, словно приняв какое-то решение встаёт и, отойдя в сторону, скрывается неким подобием ширмы-шторки, разделяющей пространство пещеры, оставляя Люмин сидеть в непонятках. Она решает не терять даром такую возможность и сразу же, как только остаётся наедине, подрывается с места и заглядывает в первый попавшийся шкаф. Посмотреть там есть на что — груда сваленных друг на друга деталей различных механизмов и кипы бумаг, на верхних из которых можно распознать разного рода чертежи. Это зрелище, конечно, открывает для Люмин новый взгляд на этот мир — на мир если и не развитый, то по крайней мере стремящийся к развитию и технологическому прогрессу. Однако одного беглого взгляда не может быть достаточно, чтобы досконально изучить эти находки, но прежде чем Люмин решается рассмотреть их поближе, она чувствует как нечто опускается на её плечо. Привыкшая к разного рода поворотам событий в своей жизни и знающая, что в нестандартных ситуациях прежде всего необходимо сохранять спокойствие, а выход уж как-нибудь да найдётся, Люмин не пугается. Она поворачивает голову и ожидаемо обнаруживает у себя за спиной хозяина пещеры, предупреждающе положившего руку ей на плечо. Люмин не желает оправдываться, то есть заведомо признавать свою вину, перед малознакомым человеком, да и не может ввиду языкового барьера, поэтому просто смотрит на него в ожидании действий с его стороны. Он вопреки всему выглядит дружелюбно, будто не застал Люмин с поличным — всё та же лёгкая полуулыбка и он снова совершает уже хорошо знакомый Люмин пригласительный жест, призывая на этот раз вернуться к столу. Не имея иного выбора она повинуется и снова садится на холодный жёсткий металлический стул. Теперь на столе, который до этого пустовал, её ожидает плошка с ароматной дымящейся жидкостью внутри — судя по запаху и внешнему виду это скорее чай или подобный ему травяной напиток, чем суп — и широкое, но не очень аккуратно сделанное блюдо с выпечкой на нём. Вид и запах этих яств мутят рассудок Люмин — ей казалось, что она за свои аскетичные два месяца здесь уже и думать забыла о плотских удовольствиях, вроде вкусной еды, да и раньше в путешествиях ей нередко приходилось терпеть лишения, но не тут-то было. Румяные булочки приковывают к себе всё её внимание, но взять и полакомиться одной из них она не осмеливается — всё-таки остатки здравого смысла в её голове не дают ей довериться незнакомому человеку, а уж тем более довериться стряпне этого человека. Мужчина тем временем вновь садится напротив неё, берёт одну из булочек между двух пальцев и протягивает Люмин. Люмин колеблется, но не находит в себе силы отказать — простой моток головы вряд ли убедит человека со злыми намерениями, а иные способы коммуникации ей сейчас недоступны, да и желай он её отравить, он точно найдёт другой вариант осуществить это в случае её отказа. Хоть Люмин и осознаёт, что эти аргументы в пользу принятия угощения ей подкидывает изголодавшийся на грибной диете желудок, она всё равно в конце концов тянется рукой ко всё ещё терпеливо выставленному перед ней лакомству. Но стоит ей сделать это, как мужчина отдёргивает руку, а когда Люмин поднимает на него насупленный и непонимающий взгляд, то читает на его лицо плохо скрываемое озорство. Не меняясь в лице — разве что ещё больше расплывается в улыбке — он несколько раз стучит кончиком указательного пальца свободной руки по булочке и медленно, громко и преувеличенно отчётливо произносит что-то. Какое-то слово, очевидно. У Люмин появляется непреодолимое желание закатить глаза — этот горделиво выглядящий незнакомец, который, как ей кажется, смотрит на неё свысока не только в прямом смысле, пытается её научить говорить, как несмышлёное дитя. Или пытается объяснить ей человеческую речь, будто она недоэволюционировавший до разумного состояния примат, что вероятно ближе к его представлению о ней — не может же он знать о других мирах. Как бы то ни было, знание местного языка очень полезно в ситуации Люмин, и она должна быть благодарна за готовность совершенно незнакомого человека научить её этому языку, но она ничего не может с собой поделать. Такое снисходительное, панибратское отношение не позволяет ей воспринимать своего учителя серьёзно и относится к нему с уважением, а раздражение вызываемое подобной манерой поведения не даёт ей сосредоточиться на предмете изучения. Глаза она всё-таки демонстративно не закатывает, а вместо этого потупляет взгляд, утыкаясь им в колени, дабы скрыть собственное недовольство. Однако с мужчиной такой трюк не прокатывает. Люмин мгновенно чувствует как её подбородок настойчиво тянут вверх его длинные цепкие пальцы, и когда она невольно подчиняется и вновь встречается своим взглядом с его, он так же медленно, будто смакуя этот звук, цокает, а затем снова натягивает свою нахальную улыбку и опять настойчиво произносит всё то же слово. Нехотя, немного помедлив, будто взвешивая все за и против, Люмин наконец повторяет, и тогда происходит немыслимое. По крайней мере с точки зрения Люмин. Улыбка мужчины становится ещё шире, он одобрительно и с видимым удовлетворением кивает, а затем подносит маленькую булочку, зажатую между его пальцами, к губам Люмин, не отводя взгляда от её глаз. Люмин не особо задумывается о неуместности происходящего, когда послушно вкушает выпечку с его рук, но спустя пару мгновений ужасается: ей это напоминает кормёжку невольных животных в каком-нибудь зверинце, и от этого в её животе что-то неприятно сжимается, в груди трепещет уязвлённая гордость, а ноги зудят от желания поскорее убраться отсюда. Но она зашла слишком далеко в своих исследованиях о мире, гораздо дальше, чем она могла вообще надеяться зайти за один день, поэтому сейчас она просто не может себе позволить дать заднюю. Тем более, как выйти отсюда она так и остаётся в неведении. Люмин забирает оставшуюся часть откушенной ею булочки из рук мужчины, — благо тот не протестует — и отодвигается от него подальше. Некоторое время они так и сидят в тишине — она ест его стряпню, а он молча наблюдает за ней. Вдруг, словно вспомнив о чём-то, Люмин решает снова заговорить: — Люмин, — произносит она показывая на себя, тут же пожалев, что назвалась настоящим именем, как будто забыв, что всегда относилась к нему, как к чему-то сокровенному, что положено знать только самым близким людям в её жизни. Однако деваться уже некуда, поэтому недвусмысленно изогнув бровь она вперивается выжидающим взглядом в мужчину. Несмотря на то, что он, насколько Люмин может судить, прекрасно понял, что она имела в виду и что теперь от него требуется, он мешкается, впервые за всё их знакомство первым разрывает зрительный контакт, улыбка его слегка меркнет, а брови в замешательстве сходятся у переносицы, и только спустя многозначительную и весьма долгую паузу он говорит: — Зандик, — голос его, впрочем звучит ровно и уверенно, будто единственной причиной задержки ответа было то, что он вспоминал собственное имя. Или придумывал как назваться. Как бы то ни было, Люмин это волнует в последнюю очередь. Они так сидят ещё очень долго, по крайней мере по ощущениям Люмин. Она без зазрения совести подчищает съестные запасы Зандика, а тот в свою очередь время от времени называет различные окружающие их здесь предметы, пока Люмин не начинает неумолимо смаривать сон, и только тогда она снова вспоминает о своей хижине и о том, что в соответствии со своей теорией как проснётся должна будет магическим образом очутиться снова там. Даже несмотря на это, ей не хочется засыпать в жилище чужого человека. Тем более, что она до сих пор не убеждена в верности своего предположения. Но и попросить её отпустить она не может, а для того, чтобы устраивать театр пантомимы в надежде быть понятой у неё попросту нет сил. Поэтому Люмин кладёт голову на холодный металлический стол, надеясь, что сможет немного отдохнуть незаметно для Зандика.