II

Как только Люмин открывает глаза, она тут же подскакивает на месте и беспокойно озирается вокруг, вспоминая события вчерашней ночи. То, что она видит перед собой вызывает у неё смешанные чувства. Видя перед собой покорёженные ветром и временем стены хорошо знакомой ей хижины её не может не распирать от гордости собой от осознания собственной правоты, однако рассуждая прагматично, праздновать подтверждение своей теории повода нет, поскольку доставляют ей обстоятельства её положения в этом мире, которые оказались именно такими, какими она их себе представила ещё впервые столкнувшись с ними, одни неудобства. Люмин поднимается с пола своей лачуги — обычно она прямо на нём и спит, поскольку ничего, что можно использовать в качестве подушки или подстилки здесь просто нет. Она пробовала устроить себе лежбище из нескольких крупных ветвей, но в беспокойных ворочаниях, к которым она склонна во время сна, она не может не раниться о хвойную листву. А перспектива умереть от заражения крови ввиду отсутствия здесь каких-либо средств дезинфекции ей кажется ещё более нелепой, чем смерть от голода или от отчаяния. Дежурный осмотр помещения, который заключается в ленивом обведении стен хижины взглядом, не приводит ни к каким новым открытиям — всё вокруг в том же состоянии, в каком она всё оставила вчерашним утром. Люмин потягивается, разминая суставы, и хочет было пригладить рукой растрёпанные волосы, но нащупывает пальцами что-то завязанное в узелок у неё на затылке. Сняв это нечто со своих волос она обнаруживает у себя в руках синюю ленточку. Точно, ещё одна, пока неразгаданная загадка этого мира. Чтобы не рисковать потерять этот весьма ценный в её исследованиях трофей Люмин привязывает ленточку к ножке своего стола — хоть какое-то украшение в доме будет. Затем, вынув из-за пазухи пряжку она совершает свой ежедневный ритуал — на поверхности всё того же стола выцарапывает очередное число. День шестьдесят седьмой. ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ Прошедшие сутки для мужчины оказалось весьма сложно охарактеризовать по его же собственным критериям. Вещи и события выходящие из ряда вон всегда поражали его воображение, захватывали его, даже если они вставали на пути его же планов. И лесная отшельница тоже увлекла его — правильнее будет сказать, вызвала научный интерес — именно своей необъяснимостью относительно этого мира. Конечно, он не ожидал, что заявившись к нему однажды на порог она, определённо знающая больше всех остальных на этой планете об этом и может быть даже других мирах, даст ответы на все волнующие его вопросы. Нечто подобное просто сделало бы его существование как учёного, исследователя, посвящающего жизнь изучению мира, бессмысленным. Однако к вчерашнему чаепитию он не был готов, а потому и пользы из их первого взаимодействия друг с другом он практически никакой не извлёк. Единственный вывод, который он смог сделать, благодаря их беседе тет-а-тет, — учитывая, что она совершенно точно не владеет местным языком, но при этом способна изъясняться на каком-то другом, неизвестном уже ему, языке, она, Люмин, как она представилась, такая же чужачка для этого мира, как и он сам. Записав всё это в миниатюрный блокнот — настолько маленький, что подставкой для записывания в нём может служить его собственная ладонь — он начинает мысленно перестраивать свой первоначальный план по изучению златовласой незнакомки. Зандик — а именно так он назвался перед ней, использовав имя, данное ему при рождении, имя, которое он хотел бы оставить в забытьи, но либо собственный язык подвёл его, либо в новом для него мире, не подчиняющемся законам его родины он решил самонадеянно попытать удачу быть тем, кем ему суждено — недоволен, что повёл себя прошедшей ночью, как он сам оценивает, слишком инертно, не пытаясь предложить Люмин сотрудничество, даже если вследствие их сложностей в коммуникации, сложно сделать внятное предложение. Он размышляет о ней. О её природе, о её сущности. О том, какие цели в своей жизни она преследует в принципе и какова цель её нахождения здесь в частности. Насколько могущественное она существо, не только по рождению, но и по силе её собственных устремлений. И, что самое главное, как её планы и идеалы соотносятся с его видением мира и задачами, которые он ставит перед собой. И, что самое интригующее во всём этом, Зандик даже после некоторых наблюдений за ней не может и предположить ответа ни на один из этих вопросов. У него нет нужды в союзнике. По крайней мере он не нуждается в нём так, как это делает герой, которому необходим компаньон, следующий за ним подобно тени и поддерживающий героя во всех его геройствах. Но уникальное разумное существо, которого не пугают его, Зандика, методы достижения целей, как впрочем и сами цели, и готовое с ним сотрудничать не было бы лишним в его непростом пути непоколебимого исследователя. Хотя нажить себе очередного врага Зандик тоже не боится. Его мысленные рассуждения с самим собой прерывает стук каблуков по деревянной поверхности прямо за его спиной. В реакции на физический раздражитель он инерциально оборачивается назад. ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ После своей очередной, уже шестьдесят седьмой ежедневной отметки дела в хижине для Люмин заканчиваются, поэтому она недолго думая направляется прочь из неё попросту чтобы как-никак умыться, орошить горло и пойти раздобыть себе пропитание. А после решения насущных проблем можно будет и поразмыслить над планом дальнейших действий. Всё ещё обдумывая своё положение дел и прокручивая в голове события прошлой ночи она мрачная, но готовая покорять мир не сдерживая себя в скорости движений — сейчас-то ей экономить энергию незачем — вылетает из помещения, тут же едва не вписываясь в сидящего на пороге её хижины согнувшегося в три погибели своего нового знакомого Зандика. В этот момент Люмин вообще перестаёт что-либо понимать. Но осознать происходящее, сложить, или по крайней мере попытаться сложить, кусочки пазла в цельную картину у неё нет возможности. Её появление не остаётся незамеченным. Спина Зандика напрягается и рефлекторно выпрямляется в ту же секунду как стук шагов Люмин раздаётся над его ухом, и он реагируя с быстротой хищного зверя, сидящего в засаде, оборачивается на этот звук. Когда их взгляды сталкиваются друг с другом, у Люмин невольно пробегает холодок вдоль позвоночника. Её не то чтобы пугает то, как его алые радужки пытаются пронзить её душу — на своём веку она успела повидать много разных взглядов. Она видела взгляды полные как любви, обожания, восхищения, слепого поклонения, так и взгляды проклинающие, сочащиеся ядовитой злобой, исторгающие жгучую ненависть и презрение. И все эти взгляды некогда были направлены на неё. На них с братом. На неё смотрели и с недоверием, и с подозрением, и с преданностью, и с похотью, но она никогда не позволяла этим взглядам оказывать на себя влияние, способное поколебать её решимость. И, несмотря на то, что она провела кажущиеся бесконечными два месяца в полной изоляции, успев испытать самые упаднические чувства, которые когда-либо её посещали, и, кажется, совсем одичала, напрочь забыв как должным образом коммуницировать с разумными существами, но и взгляд глаз Зандика, взгляд глаз первого человека, которого она встретила на этой планете, первого человека, с которым она взаимодействует после более чем двух месяцев абсолютной изоляции, ни в коем случае не заставляет её дрожать от ужаса перед обладателем этих глаз. Её скорее удивляет и, может быть, немного настораживает его присутствие здесь. Не более. Люмин бросает на него взгляд в ответ, но тут же отводит глаза. Между ними в данный момент недостаточно напряжённые отношения, чтобы угрожающе прожигать его взглядом, да и она всё ещё лелеет надежду, что этот человек тем или иным образом поможет ей подобраться к разгадке причины её пребывания здесь и облегчит поиски Итэра, благодаря сотрудничеству с ним или просто втихаря воспользовавшись его знаниями об этом мире или его статусом, если тот всё-таки достаточно высок, — неважно. В любом случае открытая конфронтация с ним Люмин совершенно невыгодна, по крайней мере пока. Поэтому, не желая чтобы её недовольные взгляды и пропитанная усталостью физиономия были истолкованы не в её пользу, она не только разрывает и так не продлившийся долго зрительный контакт, но и в принципе отворачивается, заходя обратно в хижину. Так, она думает, показывая некоторое безразличие к его персоне со своей стороны, она не только не оттолкнёт его вероятной, пусть даже невербальной, грубостью со своей стороны, но также и не спугнёт его своей напористостью. Люмин замечает за собой, что даже не пытается за пару их коротких переглядываний с ним распознать эмоцию, с которой Зандик смотрит на неё. Похоже, безразличие к нему у неё не только показное — ей действительно он совершенно неинтересен как личность, сейчас он для неё представляется скорее инструментом, возможностью найти путь, ведущий как можно дальше из этого проклятого места. Конечно, она не считает себя закостенелым циником. Обычно наоборот, они с братом всегда были теми, кто приносит в миры по всей Вселенной изменения, а для того, чтобы свергнуть старые порядки необходимо замечать жизни людей, обычных людей, каждого по отдельности, а не общей массы, видеть, чего они желают и к чему стремятся, и таким образом превращать их в своих союзников в борьбе за их же счастье. Но нынешняя ситуация, в которой оказалась Люмин, совершенно иная. Её цель — не познать этот мир в попытке преобразить его, а воссоединиться с близнецом. Она столько путешествовала за свои бесконечные годы жизни, и единственным, что было с ней всегда — точнее кто — был её брат-близнец. Без него бессмысленны не только её скитания по разным мирам, но и всё её, Люмин, существование. Стремление проникнуть вглубь души чужого для неё человека станет лишь препятствием в её тяге к выживанию, спасению собственной души от неминуемой гибели. Люмин заходит обратно внутрь хижины, но дверь за собой не закрывает и так и остаётся стоять в сенях. Выждав пару мгновений она снова разворачивается. Обернувшись, она видит только его, скрывающийся среди деревьев, затылок. Так и не сказав ни слова — даже если в их ситуации попытки использовать устную речь для коммуникации пока бессмысленны — Зандик удаляется. Неторопливым шагом он идёт куда-то вглубь леса, в направлении, в котором Люмин совершала свои разведывательные вылазки, проходит мимо уже родного для Люмин грибного места — наверное, этого она с порога хижины уже видеть не может, а бежать вслед за ним она не считает нужным. Люмин некоторое время так и стоит, пытаясь собрать разрозненные мысли в своей голове воедино, но так и не придя ни к какому выводу о событиях последнего дня, она проходит вглубь своего домишки. Она не чувствует голод сейчас то ли из-за переживаний, нахлынувших на неё из-за обилия неоднозначной и непонятной ей информации, которую она получила за прошедшие сутки, то ли из-за ароматных булочек, которыми она была угощена вчерашней ночью и которые она ела без зазрения совести не зная меры — та ещё нагрузка на привыкший перебиваться парой-тройкой невнушительных по размеру грибочков в день желудок. Спать она напротив, может, и хочет, но сон здесь для неё представляется исключительно необходимостью для поддерживания существования физического тела. Сон на голом полу в прохладной хижине использовать как способ расслабления, способ забыть обо всём, что тревожит, просто невозможно. Но на еде и сне все доступные, не требующие какой-никакой подготовки — в отличие от экспедиций — развлечения заканчиваются. Люмин придирчиво обводит взглядом внутренности хижины, но ожидаемо не обнаруживает ничего нового. Что ж, в таком случае она решает привнести в неё изменения самостоятельно. Она выбегает из хижины только для того, чтобы добраться до своего небольшого рва с водой. Она омывает лицо и делает пару больших жадных глотков, хотя это вообще-то не было её целью. То, ради чего она сюда пришла, это немного воды для должной уборки хижины, её дома — то, что она несмотря на то, что назвать себя лентяйкой не может, ни разу за всё своё пребывание здесь не делала, попросту не видя в этом смысла. Люмин смачивает свои ладони водой и бежит обратно в хижину. Она не желает портить своё платье, которому хоть и давно пора в химчистку, в существовании которых на этой планете Люмин не уверена, но оно всё ещё цело — почти, за исключением одной пряжки. Конечно, она его стирает время от времени в своём небольшом источнике воды, но хоть она и использует при стирке песок, достойное чистящее средство он не заменит, не говоря уже о том, что даже примитивное мыло будет лучше. Поначалу она проходится по всем поверхностям внутри не очень тщательно — руки её всё равно высыхают и покрываются пылью слишком быстро и за водой ей бегать приходится очень и очень часто. В какой-то момент, отвыкшая от постоянной физической активности, так ещё и измотанная своими недавними походами, она ощущает себя то ли загнанной в тупик мышью, отчаянно бегающей из угла в угол от лапы домашнего хищника в тщетных попытках спасти себе жизнь, то ли бездарной спортсменкой, измученной очередной тренировкой, ещё более для бессмысленной, чем метания несчастного зверька. Протерев всё, до чего она смогла дотянуться в этом доме, и к собственному разочарованию не найдя никаких скрытых от глаз маленьких тайников, надписей или механизмов, Люмин всё равно не останавливается на достигнутом. Она снова выходит наружу и, нацелившись на одну из наиболее толстых и крепко выглядящих веток на дереве неподалёку от хижины, достаёт свою верную пряжку, способную исполнять роль как оружия, так и инструмента, и принимается изготавливать новый сосуд. С ёмкостью для воды ей теперь представляется возможным очистить каждый уголок в доме без нужды то и дело выбегать наружу. Работа у Люмин спорится, и проводит она так невесть сколько часов, прежде чем наконец удовлетвориться результатом своего труда. Вообще хижина кристально чиста уже спустя пару безжалостных по отношению как к грязи, так и к несчастным, ничем не защищённых ладоней Люмин, протираний всей её поверхности, но Люмин овладевает странное чувство, что она просто не может остановиться. Это состояние похоже на то, когда невозможно перебороть собственную лень и начать заниматься чем-то необходимым или даже интересным, вместо того чтобы лежать на диване, на стоге сена, на роскошных мягких перинах, на голых камнях в какой-нибудь пещере вдалеке от цивилизации или на жёсткой койке находясь в заключении — хотя в последнем случае особого выбора что делать и чего не делать не предоставляется. Так и Люмин, всем существом внезапно воспротивившись не только проведению дальнейших экспедиций, но и какому-либо поддерживанию жизни в своём теле, не может оторваться от компульсивных попыток отдраить своё жилище как можно лучше. Когда, в очередной раз выбежав наружу чтобы наполнить свою новенькую бутыль ещё одной порцией воды, она наконец опоминается и заставляет себя остановиться, останавливается она в том числе и буквально. Люмин стоит среди исполинских деревьев, оглядываясь вокруг и прислушиваясь к собственным ощущениям. Наблюдая за внешним миром, она приходит к выводу, что сегодняшний день только начинается — местное солнце только собирается войти в зенит, да и по её воспоминаниям об этом утре, когда она проснулась было ещё по-ночному мрачновато и холодно. И, судя по головной боли, одолевающей её, но за неимением самых эффективных, то есть медикаментозных, средств с ней справиться, игнорируемой ей, времени поспать ей этой ночью выпало немного. Сама же по себе помимо головной боли она страдает и от тянущей боли в мышцах по всему телу, и от неприятного и очень ощутимого вздутия живота после вчерашнего пира, сопряжённого с тошнотой. Но Люмин привыкла к подобной разбитости, потому, она ищет в себе в первую очередь моральные силы, — что для неё оказывается гораздо более сложной задачей, чем преодоление физических мучений — и, собравшись с духом, она наконец вновь направляет свои стопы из хижины, вглубь леса. Переживая последствия своего ночного обжорства, она решает пропустить сегодняшние завтрак-обед, но всё равно думает пойти в сторону своего излюбленного грибного места. Вчера она совершила большой прорыв в своих едва начатых исследованиях, пусть и не такой, какой она могла бы себе представить, и теперь она не желает останавливаться на достигнутом. Пока Люмин голыми руками драила свою обветшалую лачугу, её хорошенько простимулированный событиями прошлой ночи мозг тоже даром время не терял. Большинство мыслей, которые посетили её голову, конечно, как это часто бывает, были навязчивым бредом, глупыми и нелогичными предположениями или просто иррациональными страхами, но даже в таком взбудораженном состоянии обработать недавнюю встречу с незнакомцем её сознание смогло. Кто он есть на самом деле для Люмин сейчас неважно. Она выяснит это в любом случае рано или поздно, как минимум потому, что она может чувствовать его заинтересованность в ней — его присутствие на её пороге утром уже о многом говорит. Кстати, насчёт этого. Необъяснимое присутствие этого загадочного человека перед её хижиной также остаётся загадкой, которую ей предстоит разгадать во что бы то ни стало. Кое-как приведя свои мысли в порядок, что со стороны — если бы здесь присутствовали сторонние наблюдатели — выглядит как недолгое, занявшее не больше пары мгновений, замешательство, Люмин, уговаривая саму себя волочить собственные ноги чуть-чуть пободрее, движется дальше. Несмотря на добровольный отказ набивать свой желудок чем-либо сегодня, она всё равно идёт к знакомому ей грибному месту, в том числе и потому, что исследовать другие части леса в то время, как она регулярно совершает всё новые открытия в одном конкретном направлении, она справедливо считает нецелесообразным. По дороге Люмин обновляет свои метки на том или ином дереве и приблизившись к своему грибному оазису её глаз зацепляется за новый клочок синей ткани, висящий на одном из деревьев. Подойдя к нему поближе она признаёт в нём такую же синюю ленточку, как и та, которую она нашла несколько дней назад. Возможно, она привязана даже к тому же самому дереву, что и тогда — об этом Люмин с уверенностью говорить не может, дерево ничем не отличается от бесконечного количества других таких же деревьев и даже зарубов Люмин на нём не оставляла. Однако теперь ленточка точно привязана на ветку ниже по сравнению с прошлым разом. На этот раз без каких-либо дополнительных усилий Люмин снова развязывает аккуратно завязанную не слишком крепким, но достаточно прочным, чтобы держаться на тонкой ветке, узелком ленточку. Она хорошенько рассматривает её со всех сторон — много времени это не занимает, поскольку рассматривать особо нечего. Ленточка абсолютно идентична предыдущей — она безупречная в своём виде, чистая и целая, такого же глубокого оттенка синего и, Люмин готова поклясться, абсолютно такой же длины, миллиметр в миллиметр — хотя убедиться в этом она конкретно в данный момент не может, первая ленточка приспособлена ею под декорацию хоть и чистой теперь, но всё ещё уныло выглядящей хижины. Свою новую находку Люмин повязывает на руку, и, поозиравшись по сторонам в поиске ещё чего-нибудь из ряда вон выходящего, но ничего подобного не обнаружив, продолжает идти дальше. Несмотря на то, что наиболее продуктивным было бы продвигаться в очередной раз вглубь леса медленно и размеренно, Люмин не просто самопроизвольно задаёт своему шагу весьма скорый темп, а будто намеренно через силу заставляет себя передвигать ноги быстрее. Это не только не помогает ей в её исследованиях, но и так она удаляется от хижины на большее расстояние, что не особо входит в её планы на сегодняшнюю скорее прогулку по лесу, нежели полноценную исследовательскую экспедицию. Однако, несмотря на физическую усталость и отсутствие моральной заряженности для великих свершений, ноги Люмин, прислушавшись к её усилиям, несут свою хозяйку всё дальше вглубь леса, не давая ей перевести дыхания, будто бы они обрели собственное сознание и теперь точно уверены, что где-то там, как можно дальше от хижины есть что-то невероятно важное. В какой-то момент всё это доходит до того, что она переходит сначала на лёгкий бег трусцой, а затем и вовсе принимается мчать на всех парах. Перед её глазами мелькают длинные, покрытые хвоей, лапы величественных, но одинаковых деревьев — будто одно из них скопировали и вставили, как это можно делать с картинками на электронно-вычислительных устройствах некоторых относительно развитых цивилизаций. Рябь в глазах, которая не покидала Люмин всё время её пребывания на этой планете, в этой глухой чаще только усиливается и вскоре, не без содействия этому в том числе измотанности её тела, Люмин спотыкается и падает навзничь. Безупречно натренированные инстинкты выживания её не подводят, и в падении она, несмотря на помутнённость сознания из-за головокружения, вызванного её внезапной пробежкой, успевает сообразить что к чему и падает на руки, жертвуя целостью и сохранностью кожи на ладонях, но спасая свой нос от неминуемой встречей с не такой уж и мягкой землёй. Впрочем, вставать обратно на ноги и продолжать свою гонку в неизвестность Люмин не спешит. Она наконец даёт себе передышку, полустоя-полулёжа не в самой элегантной позе, сгорбившись и оперевшись ладонями и коленями о землю, и заодно пытается примерно рассчитать, насколько далеко она убежала. Несмотря на то, что забег Люмин длился сравнительно недолго, особенно учитывая то, на что она была способна и какую выносливость имела раньше, путешествуя между звёзд с братом — она с неудовольствием замечает, что всё чаще думает об этом, как о прошлой, оставшейся лишь в смутных воспоминаниях, настолько далёких, что уже даже не кажущихся правдой, жизни — бежала она быстро, и, хоть и предполагает, что бежала по прямой, никуда не сворачивая, ввиду отсутствия каких-либо тропинок, петляя между деревьев, могла отклониться от курса. Учитывая, что ей доступна, предоставляемая невесть кем или чем, функция экспресс-доставки её самой обратно к хижине, стоит ей погрузиться в сон, волноваться о возвращении нет причин, соответственно и тратить время и силы на поиски пути назад, плутая меж нескончаемых деревьев, нецелесообразно, Люмин решает продолжить идти куда глаза глядят. К собственному удивлению, когда она поднимается на ноги и начинает идти снова, темп её шаг сохраняет прежнюю бодрость, хотя теперь она всё-таки сдерживает себя и не срывается на бег. Как и прежде по пути она внимательно присматривается к окружающей среде в попытке найти что-то выписывающееся из общей однообразной картины, и, хоть мысли об Итэре никогда полностью не покидают её голову, а теперь там прочно поселились и раздумья о загадочном незнакомце с пронзительными красными глазами, напряжённый принуждённым режимом наблюдения и поиском зацепок мозг Люмин не имеет права сосредоточиться на этих размышлениях как следует, поэтому и возможности прийти к каким-то новым выводам или решениям у неё нет. Как и в прошлые разы пешая прогулка Люмин длится весь оставшийся день, вплоть до того, как на лес не опустятся густые сумерки. А сегодня Люмин продолжает будто инерциально идти даже после того, как практически полностью темнеет. Вообще-то продолжать поиски в темноте из-за ухудшения обзора весьма бессмысленно, но до уставшей Люмин это не доходит даже когда она опять обо что-то спотыкается, и не падает снова только благодаря замедлившемуся под конец дня темпу своей ходьбы. А когда она проходит дальше и наконец осознаёт случившееся, первым делом думает не о том, чтобы прервать свои хождения и наконец устроить привал, а пытается понять, что послужило препятствием. Она быстро возвращается к этому месту, благо не успела уйти далеко, и на ощупь пытается нащупать этот «камень преткновения». Под своими ладонями она обнаруживает некое встроенное в землю металлическое сооружение, подобное люку. Едва она успевает додуматься до этой ассоциации, как люк отворяется сам по себе, прежде чем она предпримет какие-либо попытки по его открытию. Из него показывается тусклое свечение, а затем перед глазами Люмин материализуется дверь. Прежде чем Люмин успевает сообразить, что к чему, дверь, из ниоткуда появившаяся перед ней, отворяется, и из-за неё показывается уже знакомый Люмин силуэт высокого мужчины по имени Зандик. Единственным источником света является тусклое свечение из-за двери, и исходит он будто бы откуда-то снизу, вследствие чего на лицо Зандика падает зловещая тень. Люмин не пугается, скорее в очередной раз полностью перестаёт понимать, что здесь — на этой планете — происходит. Она начинает подозревать, что никаких других людей в этом мире, или по крайней мере в этом бесконечном лесу, если он, конечно, не покрывает собой всю земную поверхность планеты, нет, а этот таинственный мужчина, наверняка, и есть злое божество, удерживающее её здесь. Она, повторяясь, отчего-то не испытывает страха в привычном для неё проявлении,— кровь не приливает к щекам и кончикам ушей в усиленных попытках сообразить, что предпринять, и сердце не начинает бешено колотиться — но подчиняясь выдрессированному в ней бесчисленными приключениями, наполненными бесконечными опасностями, инстинкту держать дистанцию с потенциально опасным существом или явлением, она отступает на шаг. Зандик, хоть и несомненно внимательно следит за каждым движением Люмин цепким взглядом, не выглядит смущённым её поведением — он вообще не меняется в лице, сохраняя беспристрастное выражение. Он немного медлит, будто выжидает следующих действий со стороны Люмин, но когда их немая пауза, напоминающая скорее игру в гляделки, начинает казаться слишком затянутой, он наконец отмирает и лёгким, едва заметным кивком головы приглашает Люмин пройти через дверь. Боясь упустить возможность докопаться до правды, и кроме того имея не такой уж и плохой опыт прошлых взаимодействий с Зандиком, Люмин соглашается, особо не колеблясь. Она снова следует за ним по пятам, как и прошлой ночью. Преодолев порог, они попадают в помещение, абсолютно идентичное тому, в котором Люмин уже бывала, а единственное место на этой планете, которое можно обозвать помещением, за исключением внутренностей её на ладан дышащей хижины, — это комната с пещероподобными стенами, куда её привёл Зандик в прошлый раз. Люмин припоминает, что тогда они тоже попали внутрь через дверь, странно расположенную посреди леса, от которой не осталось и следа стоило им оказаться внутри. Однако Люмин готова поклясться, что прошлой ночью этот, по-видимому, дом — или же штаб-квартира — Зандика был расположена гораздо дальше и вообще в другой стороне. Хоть непроходимый лес и не располагает какими-либо выделяющимися пейзажами, которые могли бы послужить помощью в различении одной части леса от другой, Люмин в своём внутреннем ощущении пространства уверена. И хоть точные координаты событий прошлой ночи она определить никак не сможет, но восстановить события суточной давности она вполне себе в силах, и она прекрасно помнит, как Зандик ловко плутал между деревьев, то и дело сворачивая, в то время как Люмин сегодня, как и всегда, хоть и без неизбежных погрешностей, но старалась держать прямой путь. Как бы странно всё это ни было, пока Люмин решает забыть о навязчивых мыслях, что что-то здесь не так и игнорировать потихоньку начинающее зарождаться тревожное чувство в груди, Зандик, вопреки тому, что является хозяином этого места, бездействует. Он лишь стоит, развернувшись к ней лицом и по своему обычаю прожигает её взглядом. Люмин не тушуется и, без всякого стеснения, спешит занять один из тех металлических стульев, которые были ей уже знакомы. Она облокачивается на спинку стула и медленно кладёт ногу на ногу и только после этого поднимает взгляд и вызывающе смотрит на Зандика в ответ. Он не сдаётся под её натиском, лишь уголки его губ едва заметно подрагивают, будто он не уверен, стоит ли улыбнуться шире. Не двигаясь с места они изучают друг друга взглядами слишком долго, чтобы этот момент можно было замять. Каждый из них недвусмысленно настаивает на передаче права первого хода, точнее шага, другому, и ни один из них сдаваться не намерен. В конце концов Люмин это попросту наскучивает, и мысли её начинают блуждать. Она думает о том, как раздражающе нелогично со стороны Зандика ожидать какой-то активности от неё в то время, как они даже не могут вербально общаться, а она не является здесь хозяйкой, чтобы знать, что она может сделать. Однако размышления об их языковом барьере заставляют Люмин вспомнить вчерашние уроки нового для неё языка. Она хорошенько напрягает память и наконец требовательным тоном выдаёт: — Хлеб. Услышав это слово из её уст Зандик наконец даёт волю своим губам и те, приоткрывшись, расплываются в широкую улыбку, отдалённо напоминающую хищный оскал. Он одобрительно кивает, отчего Люмин передёргивает — эта игра в учителя и ученицу, ставящая её в более низкое положение подчиняющейся, ей совсем не нравится. Она исподлобья наблюдает за тем как Зандик, развернувшись, скрывается в помещении смежном с тем, в котором сейчас она находится. Люмин не собирается просто сидеть сложа руки, поэтому, когда спустя несколько десятков секунд она так и не дожидается возвращения к ней хозяина этого дома, — пещеры? землянки? убежища? — она встаёт со стула и идёт осматривать внутренности, того внутри чего она находится — чем бы это ни было — самостоятельно. Люмин обходит весь периметр помещения, прощупывая руками неровные стены. Никаких механизмов, скрывающихся в них она не обнаруживает, но подмечает, что несмотря на то, что выглядят они каменными, прикасаясь к ним, её не покидает чувство, что стоит ей приложить немного больше силы, и они сдвинутся, разъедутся, подобно раздвижным дверям. Но как бы она не вглядывалась и не пыталась нашарить руками, ничего, что могло бы сделать стены раздвижными она не замечает. Осмотрев стены, Люмин точно также исследует пол, — такой же каменный и неровный — и также остаётся ни с чем. До потолка ей не дотянуться, но и там она вряд ли бы что-нибудь нашла, поэтому она переключает своё внимание на шкафы, выстроившиеся в ряд по левую сторону этой комнаты, в один из которых ей уже довелось заглянуть накануне. Люмин немного выжидает, в опасениях, что Зандик надумает вернуться, но так и не дождавшись никаких признаков жизни из соседнего помещения, наконец открывает створку крайнего из шкафов. Внутри она обнаруживает множество полок, заставленных книгами. Она вытаскивает одну из них из стройного ряда и бегло пролистывает, но как она и ожидала, не понимает ни единого символа. Она аккуратно ставит книгу обратно и внимательно осматривает корешки каждого произведения. Большинство книг толстые, старые и в скучных переплётах тёмно-синего, тёмно-зелёного, тёмно-бордового или вообще серого или коричневого цветов — вероятнее всего это или классические, поверенные временем произведения или же вообще нехудожественная литература. Однако среди прочего между этими книгами иногда мелькают книжки потоньше, в менее внушительных, тонких, цветастых обложках. Люмин предполагает, что это журналы, хотя ей и сложно представить, чтобы этот зловещий человек, Зандик, интересовался сплетнями шоу-бизнеса или как бы не называлась здешняя тусовка местных знаменитостей. Хотя вытаскивать такие книжки, чтобы убедиться в своей догадке, Люмин не осмеливается, боясь, что не сможет потом втиснуть тоненький бумажный сборник в плотный ряд величественных книг. Как бы то ни было, такое большое количество книг говорит о наличии здесь какого-никакого общества. Удовлетворившись эти открытием, Люмин хорошенько закрывает дверцу этого шкафа и переходит к следующему. Им оказывается тот шкаф, в который она бесцеремонно залезла в своё прошлое нахождение здесь — имея хорошую зрительную память, Люмин убеждена, что видит перед собой те же самые чертежи, что и вчера, хоть и не особо понимает, что конкретно на них изображено, что доказывает, что эта пещера не просто странно идентична вчерашней, а является той же самой. Тем не менее Люмин абсолютно убеждена, что на этот раз она обнаружила её в другом месте, и это недоумение мешает ей сосредоточиться на попытке расшифровать чертежи, поэтому она переходит к следующему шкафу. не забывая однако чутко следить за возвращением сюда Зандика. В третьем на её пути шкафу также оказываются бумаги, но на сей раз они представляют собой записи, сделанные от руки. Она пролистывает одну из тяжёлых кип бумаги, испещрённой витиеватыми, непонятными ей символами, размышляя, что это может быть, — научные труды или, может быть, личные дневники? — пока из скреплённых друг с другом и образующих подобие тетради, только без обложки, листов не выпадает маленький клочок бумаги. Она быстро его поднимает, отложив своеобразную тетрадь в сторону, на полку открытого шкафа, в раскрытом положении, чтобы знать, откуда этот листок выпал и положить его именно туда, чтобы Зандик в свою очередь не заподозрил неладное. Однако бросив взгляд на этот небольшой, навряд ли, как она подумала сперва, важный клочок, она забывает вообще обо всём: изображена на нём она сама. С колотящимся от внезапного выброса адреналина сердцем Люмин смотрит на собственный портрет. Выполнен портрет очень аккуратно и старательно, хоть и явно не профессиональным художником. Люмин пытается успокоится, зная, что сейчас не время терять самообладание. Дрожащими руками она тянется к другой кипе бумаги. Так же быстро пролистав её и не обнаружив ничего подобного своей ужасающей находке, Люмин немного успокаивается. Загадочного хозяина этой пещеры и, логично предположить, по совместительству автора этого портрета вероятно просто впечатлила Люмин, будь то внешностью или общим впечатлением о ней как о человеке — лишней скромностью Люмин никогда не грешила. Осторожно вернув потревоженные ей бумаги в исходное положение, Люмин не переходит дальше, а продолжает изучать внутренности этого шкафа. И, как оказывается, не зря. Раскрыв очередную стопку сложенных бумаг её сердце снова замирает — первые, показавшиеся потом абсурдными, опасения оправдывают себя: Зандик хранит у себя целую кипу её изображений. На множественных листах бумаги разного формата и качества красуются бесчисленные, нарисованные рукой очевидно одного и того же человека, Люмин. Здесь есть и её портреты с разных ракурсов, и изображения в полный рост, а на некоторых из рисунков можно увидеть лишь какую-то одну часть тела, например кисть руки — хоть на таких зарисовках нет каких-то очевидных опознавательных знаков, Люмин готова поклясться, что на них изображена точно она, точнее её части, как бы жутко это ни звучало. Говоря о жуткости, Люмин с небольшим, но всё-таки облегчением отмечает, что ни на одном из рисунков нет намёка на эротику, физическую жестокость или другого рода извращения, присущие одержимым маньякам. На восхваляющие красоту человеческой наружности эти изображения впрочем тоже не похожи — выполнены они очень умело, но чересчур уж схематично, как будто без души. Мысли Люмин разбегаются в совершенно разных направлениях. Ей мерещится в этом и какой-то неведомый ритуал, и она подозревает Зандика в сумасшествии и помешательстве, затрудняясь определить его уровень опасности для неё, и, впуская в своё сердце немного сочувствия, она предполагает, что он, кем бы он ни был, может быть здесь так же одинок, как и она. В общем, не зная, что и думать, Люмин решает предпочесть мыслям дело. Хоть и поспешно, но стараясь привести в изначальный вид, Люмин складывает изученные ей бумаги обратно в шкаф, затем возвращается к первому шкафу и, схватив оттуда одну из книг, она решительно направляется к проёму в стене, в котором скрылся Зандик уже приличное время назад. Перейдя в соседнее помещение Люмин обнаруживает Зандика занятого готовкой — не такого уж и занятого будет сказать точнее. Он сосредоточенно созерцает движение пузырьков в бутылке, наполненной какой-то жидкостью, в то время как в небольшой железной печке жарится, судя по запаху, какое-то хлебобулочное изделие — вероятно, те же булочки, которыми Зандик угощал Люмин вчера. Когда Люмин врывается внутрь этого помещения, выглядя чуть более разъярённой, чем она планировала, Зандик не поднимает головы и вообще не выказывает никакого интереса к пришедшей по его душу Люмин — будь он собакой, даже ухом бы не повёл. Увидев, что Зандик судя по всему не занимается здесь составлением каких-то коварных планов против неё, Люмин уже в который раз за этот день заставляет себя успокоиться. Переведя дух, она медленно, не без изящества подходит вплотную к облокотившемуся на стену Зандику. Только когда она оказывается настолько близко, что они без труда могут чувствовать дыхание друг друга, он наконец переводит взгляд на неё. Он ничего не говорит, да и ничего, что бы поняла Люмин, он сказать не может, но на губах его снова пускается в пляс хитрая ухмылка, а до неприличного пристальным взглядом он снова недвусмысленно показывает, что ждёт действий со стороны Люмин. Люмин показывает ему книгу и агрессивно поводив несколько раз указательным пальцем по надписям на обложке книги, отвечая Зандику не менее испепеляющим взглядом. В результате её действий лишь одна из его бровей дёргается в недоумении, и тогда Люмин снова тыкает пальцем по переплёту, теперь обводя отдельно каждый символ на ней. На этот раз понимание тут же отображается на лице Зандика, его губы расплываются ещё шире и деловито кивнув он небрежным, но не грубым жестом указывает на проём из которого пришла сюда Люмин. Расценив это как согласие на свою просьбу Люмин повинуется и возвращается в первое помещение, садясь на краешек одного из железных стульев, ожидая, что теперь Зандик не заставит себя долго ждать. Он действительно вскоре появляется, элегантно неся в одной руке противень с криво слеплёнными, но румяными и ароматно пахнущими булочками. Люмин при виде этого невольно задумывается, сколько же времени она провела, копошась в вещах Зандика, что он за это время успел заняться кулинарией. Люмин без лишней скромности принимает предлагаемое ей угощение, пока он, поняв её запрос, показывает на знаки на обложке книги, громко, медленно и с предельно чёткой артикуляцией произнося звуки, которые они обозначают. Люмин, хоть и занятая трапезой, тем не менее сосредоточенно наблюдает за его объяснениями. Когда первое слово оказывается полностью разобранным, Зандик останавливается, в очередной раз принимая совсем не нравящееся Люмин выжидающее выражение лица, и кладёт книгу на стол, пододвигая её поближе к Люмин. Вместо того, чтобы повторять только что ей объяснённое, как этого очевидно хочет Зандик, Люмин, не желая продолжать эту нелепую игру в учителя и его ученицу, да и не видя в бездумном повторении особой необходимости, — испытывая неиллюзорную потребность в знании языка этого мира, она сможет всё запомнить и без применения техник преподавания ленивым и незаинтересованным в обучении школьникам — широким жестом обводит вокруг себя и возвращает вопросительное выражение лица Зандику, как бы задавая вопрос об окружающем их мире. Зандик, судя по тому, что по едва уловимым движениям его тела и мимики кажется, будто его застали врасплох, понимает вопрос по-своему. Он задумывается, наконец переметнув свой пристальный взгляд с Люмин в сторону, пялясь теперь в какую-то невидимую точку, но вскоре находит решение. Он встаёт из-за стола и направляется к своим выстроившимся в ряд шкафам, отчего у Люмин может и не перехватывает дыхание, но что точно заставляет её несколько напрячься. Однако её тревоги оказываются беспочвенными, поскольку единственным, с чем Зандик возвращается к столу, оказываются огромный ватманский лист и небольшой, явно не раз встречавшийся с точилкой или же канцелярским ножом, карандаш. Он кладёт лист прямо перед Люмин, не беспокоясь о том что она может его запачкать масляными следами от булочек, и встаёт прямо за её спиной. Он склоняется, над ней, начиная рисовать на листе. Он достаточно любезен, чтобы не облакачиваться на неё полностью, но благодаря непосредственной близости она всё равно может отчётливо слышать и чувствовать на своём затылке дыхание, заставляющее встать дыбом её пушковые волосы там. Как бы неприятны и даже совершенно недопустимы были действия Зандика, Люмин не позволяет себе отвлекаться. Она внимательно смотрит на выходящие из-под его руки схематичные рисунки. В нескольких скучившихся деревьях Люмин узнаёт лес, затем видит перед собой разместившийся среди этих деревьев домик. Домик, нарисованный Зандиком, выглядит слишком усреднённо, без опознавательных знаков, поэтому она не может догадаться подразумевается под этим домиком её хижина или чем бы ни было то место, в котором они сейчас находятся. На оставшейся пустой части листа Зандик так же крупно изображает в точности такое же собрание деревьев — в таком же количестве и таком же расположении, но домик рисует уже в другом месте, отмечая стрелочками его перемещение. На этом он прекращает свои художества и наконец отстраняется от Люмин. Люмин долго рассматривает раскинувшуюся перед ней картину. Она оборачивается на Зандика и судя по довольству, растекшемуся по его лицу, изображение он считает удавшимся более чем исчерпывающим. Единственное, что она может предположить из показанного ей на рисунке, это, что всё в этом лесу беспрестанно перемещается, но из-за одинаковости ландшафта заметить это просто так невозможно — это бы объяснило и нахождение потайной штаб-квартиры Зандика в месте отличном от того, что она помнит, и, возможно, с этим связаны и её перемещения обратно к хижине. Однако это всё ещё оставляет множество вопросов открытыми. Что за ленточки она постоянно находит? Где люди, да и не только они, а ещё и другая живность, населяющие планету? Кто такой этот загадочный Зандик? Вымотавшаяся за день Люмин буквально хватается за голову, усиленно потирая виски. На её плечо опускается ладонь Зандика. Люмин машинально дёргается, пытаясь стряхнуть его руку, но опомнившись, вновь переводит взгляд на него. Жестом он указывает на стоящую в углу, не выглядящую особенно удобной, кушетку, и, будучи не в силах противиться собственной усталости, Люмин принимает его предложение, ложась на эту кушетку. ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ Уложив свою златовласую гостью и терпеливо дождавшись когда она заснёт, Зандик, несколько колеблется, будто прикидывает в голове разные варианты своих дальнейших действий. Затем, словно всё-таки решившись на что-то, он твёрдым шагом направляется к выходу из своей лаборатории. Активировав устройство открывающее дверь, он выходит наружу и исчезает в темноте леса. ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ Люмин живёт в пещере Зандика уже несколько дней — четыре дня, если указать точно, что равняется семьдесят одному дню её пребывания на этой планете. Когда она проснулась четыре дня назад, она обнаружила себя, не переместившуюся как обычно к своей хижине, всё ещё во владениях Зандика, так при этом и в абсолютном одиночестве. Однако прежде чем она успела запаниковать и попытаться выбраться отсюда, хозяин этой пещеры вернулся. Занятий здесь для Люмин достаточно, особенно в сравнении с её жизнью в хижине, поэтому за эти дни она, в отличие от самого Зандика, ни разу не выходила наружу. Говоря об её прежних днях здесь, в этом, покрытом лесом и тайнами, мире, качество её жизни тоже несравненно улучшилось. Однако основной целью, которую она преследует, является не тупое наслаждение жизнью в обществе донельзя странного человека, а всё ещё получение как можно больше информации об этом мире и воссоединение с братом, как конечный результат. Поэтому вечерами она принуждает Зандика заниматься с ней чтением книг. Он держит книгу перед её лицом, медленно читая, а затем всеми доступными способами объясняя смысл прочитанного. Так Люмин запоминает сразу и написание, и произношение, и значение каждого слова. Выучившая за свою долгую жизнь бесчисленное количество разных языков, Люмин не требуется много времени, чтобы освоить новый, поэтому, как только она начинает изъясняться на языке, которому её учит Зандик, она переходит к следующему этапу своих исследований. На пятый день своего проживания у Зандика она дожидается, когда тот снова соберётся выходить и останавливает его на пороге. — Я выйду, — оповещает она его, серьёзным, не терпящим пререканий, тоном, — тоже, — подумав, добавляет она, указывая, что выйти она хочет именно вместе с Зандиком, а не просто отправиться одна прогуливаться. Логика её проста — научившись с горем пополам изъясняться, ей не терпится расспросить Зандика обо всём, тревожащем её рассудок, но устраивать очередную беседу за чаем с булочками ей совершенно не хочется. Её сердце жаждет вернуться к нормальной для неё жизни — жизни, полной приключений, жизни, в которой нет времени для того, чтобы сидеть на месте. И потому она хочет совместить допрос с пристрастием с новой экспедицией. — Конечно, — отвечает ей Зандик, не поведя и бровью, лишь снова расплывшись в хитрой улыбке. А затем разворачивается и выходит через появившуюся перед ним дверь. Люмин ничего не остаётся, кроме как в бессильном негодовании прожигать яростным взглядом стену с растворившейся прямо перед её глазами дверью, через которую только что исчез раздражающий мужчина.