14 глава. «Эффект бабочки под ребрами»

The Neighbourhood — Scary Love (Instrumental)       Тишина в доме Хванов была не мирной, а стерильной. Она давила на барабанные перепонки, как толща воды. Хёнджин сидел на полу своей комнаты, прислонившись спиной к кровати. Из всех вещей, связывавших его с миром, остался только учебный ноутбук с заблокированным доступом ко всем сайтам, кроме школьного портала и библиотек. Отец отобрал телефон, планшет и вообще все, что могло связывать альфу с внешним миром.       Щелкнул замок. Хёнджин не поднял головы. Он знал этот ритм шагов — тяжелый, уверенный, лишенный всякого сомнения.       Феликс, стоя у окна своей комнаты напротив, задернул занавеску так, чтобы осталась лишь узкая щель. Он видел всё.       В комнату Хёнджина вошел Хонджун. В руках он держал поднос с едой — это был ужин. Словно Хван-младший был заключенным каким-то. Альфа-отец не посмотрел на сына. Он прошел к столу, одним движением сгреб распечатанные учебные работы Хёнджина за день, а на их место поставил еду. Ни вопроса о самочувствии, ни взгляда, ни какого-либо другого действия.       Хонджун вел себя так, будто обслуживал неисправный автомат. Он вышел так же молча, и звук закрывающегося замка прозвучал как выстрел в пустоту.       Феликс судорожно выдохнул, прижав ладонь ко лбу. Его собственная комната, согретая любовью родителей, вдруг показалась ему несправедливым раем. Хван же рос в эмоциональной морозилке. Там, где за каждую ошибку тебя не просто наказывают, а вычеркивают из списка живых.       — Господи, Хёнджин... — прошептал Феликс.       Он схватил толстый маркер, и взял лист бумаги. Он писал крупно, размашисто, чтобы было видно через расстояние между домами. Дождавшись, пока Хёнджин наконец поднимет взгляд и посмотрит в окно, в свой единственный портал к свободе, Феликс приклеил лист к стеклу.

«Ты жив?»

      Хёнджин вздрогнул. Он медленно поднялся с пола, подошел к подоконнику и уставился на надпись. В его глазах отразилось непонимание, сменившееся горьким узнаванием. Он тоже взял лист бумаги и первый попавшийся маркер. Через минуту он прижал его к стеклу.

«Отец забыл меня пристрелить... к сожалению».

      Феликс нахмурился. Его сердце сжалось от этой попытки Хвана защититься сарказмом. Он взял новый лист, и написал новое сообщение:

«Отец сильно бил?»

      Хёнджин долго смотрел на эти слова. Он вспомнил пощечину в кабинете директора, вспомнил ледяной тон отца сегодня утром. Он вспомнил, как Феликс стоял там, в эпицентре бури, и рисковал всем ради него. Почему? Этот вопрос мучил его последние дни домашнего ареста.       Он снова написал на листе, но на этот раз буквы были неровными.

«Бить — это значит признавать чье-то присутствие. Он просто игнорирует меня. Это, наверно, хуже».

      Между ними повисла пауза. В этот момент, разделенные двумя стеклами и полоской холодного вечернего воздуха, они были настоящими. Больше не было «Короля Хвана» и «Стипендиата Ноль-Девять». Был один парень, который задыхался в пустоте, и другой, который протягивал ему руку через прозрачную преграду.       Феликс почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он вспомнил чертей в глазах Хёнджина в кабинете директора — тени, которые тянули его на дно. Теперь он видел их снова, но теперь они не пугали его. Ему хотелось их разогнать.       Хёнджин вдруг быстро взял новый лист и написал сообщение, заставившее Феликса замереть:

«Почему ты это сделал? Ты же ненавидишь меня».

      Феликс закусил губу. Он долго думал, что ответить. Потому что хотел насолить Чану? Потому что не хотел брать ответственность? Потому что не хотел быть палачом как и Ёсан? Или потому что он увидел в Хёнджине отражение своей собственной надломленности?       Он написал коротко:

«Я не палач, Хван. И ты не должен им быть».

      Хёнджин прочитал. Его плечи чуть опустились, и он прижался лбом к холодному стеклу, закрыв глаза. Феликс сделал то же самое. Им казалось, что через эти слои стекла они могут почувствовать тепло друг друга — единственное тепло в этом огромном, фальшивом мире денег и рейтингов.

***

      Прошло два дня, но казалось, что «Чхонсан» за это время успел переродиться в нечто еще более уродливое. Система, лишившись одного из своих столпов, не рухнула — она просто выбрала себе новую жертву для битья, чтобы утолить жажду справедливости.       Сан шел по коридору, и звук его шагов больше не вызывал шепота текущих омег или восхищения более слабых альф. На нем была стандартная форма, но золотое шитье казалось уже не таким ярким и что самое болезненное, форма была без именной нашивки.       — Ой, смотри-ка, здесь грязно, — раздался резкий смех.       Прямо перед Саном остановился альфа, который еще неделю назад бегал за ним в спортзале, надеясь на совместную тренировку. Он демонстративно перевернул стакан с айс-латте, и коричневая жидкость растеклась по свежевымытому мрамору, пачкая белые кроссовки Сана.       — Убери, Чмо-Сан. Это теперь твоя единственная функция, — альфа с силой толкнул Сана в плечо.       На экране телефона обидчика тут же высветилось уведомление: +0.5 балла за «поддержание дисциплины». Школа поощряла травлю, называя её исправлением.       Сан молча опустился на колено, сжимая в руках тряпку. Он не сопротивлялся. Каждый удар по плечу, каждое оскорбление он принимал как необходимую дозу яда, которая должна была выжечь в нем старого Чхве Сана. Того урода, который делал просто отвратительные вещи.       В нескольких метрах от него стоял Ёсан. Вокруг него кружила стайка омег и альф из «высшей лиги». Теперь, когда он был официально признан «невинной жертвой» и братом могущественного вице-президента, его рейтинг взлетел до небес. Все хотели прикоснуться к его славе, все звали его за свои столики, гулять после школы, подтянуть по английскому или «ну пожалуйста-пожалуйста разреши донести твою сумку до кабинета, Ёсан-и».       Но Ёсана тошнило. От этих фальшивых улыбок, от запаха их дорогого парфюма и от того, как они старательно игнорировали парня со шваброй. Еще месяц назад младший Ли скакал бы козликом от радости. Хвастался бы перед родителями, и продолжал игнорировать слона в комнате.       Их взгляды встретились всего на секунду. Сан посмотрел на Ёсана снизу вверх, и в его глазах не было ни капли злобы или зависти. Только тихое, измученное признание:       «Ты был прав. Вот каково это — быть на дне».       — Ну что, лидер, язык проглотил? — шипел второй тип, замахиваясь. — Давай, скажи нам еще раз, какой ты крутой.       Сердце Ёсана зашлось в бешеном ритме. Инстинкт кричал: «Беги! Скройся, пока они не переключились на тебя!». Старый страх сковал ноги льдом. Но потом он вспомнил Феликса. Вспомнил, как брат в одиночку пошел против президента студсовета.       Ёсан сделал шаг вперед. Его кроссовки тихо скрипнули по полу.       — Оставьте его, — голос Ёсана сначала дрогнул, но ко второму слову обрел стальную твердость.       Троица обернулась. Увидев Ёсана, они сначала осклабились, но тут же осеклись, вспомнив взлетевший рейтинг омеги.       — Ли Ёсан? — один из альф ухмыльнулся, отходя от Сана. — Ты чего, пришел посмотреть, как мы наказываем твоего обидчика? Присоединяйся, мы как раз хотели...       — Я сказал: отойдите от него, — Ёсан подошел ближе, его глаза горели холодным, ядовитым светом, который он невольно перенял у Феликса. — Вы думаете, что делаете что-то правильное? Нет. Вы просто стервятники.       — Эй, полегче...       — Мой рейтинг сейчас позволяет мне стереть вас из этой школы за пять минут, — перебил его Ёсан, чеканя каждое слово. — Один мой звонок брату или директору о том, что вы нарушаете «программу по борьбе с буллингом», и завтра ваши отцы будут искать вам места в технических училищах в Пусане. Хотите проверить?       Альфы переглянулись. В «Чхонсан» рейтинг был абсолютным оружием. И сейчас Ёсан держал палец на курке. Они медленно отступили, поднимая руки в примирительном жесте.       — Ладно, ладно... Мы просто шутили. Пошли отсюда, пацаны. С этим связываться — себе дороже.       Они быстро ушли, оставив в коридоре тяжелую, звенящую тишину. Сан откинул палку швабры, к которой теперь словно прирос. Та с грохотом упала на бетонный пол.       Ёсан стоял напротив, глядя на свои дрожащие руки. Он только что использовал ту самую систему, которую ненавидел больше всего на свете. Он стал частью этого механизма, чтобы спасти того, кто этот механизм поддерживал долгое время.       — Зачем? — хрипло спросил Сан, не поднимая головы.       Ёсан горько усмехнулся.       — Потому что если я позволю им сделать что-то с тобой, то чем я буду лучше тебя прежнего? В этой школе и так слишком много монстров, Сан. Я не хочу, чтобы их стало еще больше.       Он развернулся и ушел, не оглядываясь. В этот момент он почувствовал странную, болезненную связь с Феликсом. Теперь он понимал, каково это — держать в руках скальпель и пытаться не стать хирургом-убийцей.

***

Arctic Monkeys — Do I Wanna Know?       После событий последних дней Феликс надеялся на короткую передышку, но школьная столовая встретила его пугающей, почти благоговейной тишиной. Как только он переступил порог, гул сотен голосов не просто стих, он надломился.       Феликс шел к раздаче, и толпа альф и омег расступалась перед ним так стремительно, словно он был разносчиком чумы. Даже Хёнджину в его худшие дни требовалось больше времени, чтобы заставить коридор расступиться. Теперь же Феликсу достаточно было просто поднять взгляд.       — Смотри, идет... — донесся до него чей-то сдавленный шепот за спиной. — Это он.       — Тот самый «Скальпель» президента?       — Говорят, он лично подготовил компромат на Чмо-Сана и заставил его записать то видео. А Хвана он оставил в школе только для того, чтобы методично его уничтожать. Вы видели, как он смотрел на него в тот день? Холодный монстр в теле омеги...       Феликс замер у стойки с подносами. Его пальцы крепко сжали пластик. Он хотел обернуться и закричать, что это ложь. Что он спасал их! Что он пытался сохранить остатки человечности в этом проклятом месте! Но, посмотрев на свои руки, он увидел только отражение собственного страха, который окружающие принимали за ледяное безразличие.       — Ваш салат, вице-президент Ли, — повар подал ему тарелку с такой осторожностью, будто Феликс был самой хрупкой бомбой в арсенале президента.       Ликс шел к своему обычному столику, чувствуя, как сотни глаз сверлят его спину. Ученики, сидевшие на его пути, вскакивали, освобождая места, даже если их обед еще не был закончен.       — Он страшнее Хёнджина, — прошептал какой-то девятиклассник, вжимаясь в стену. — Хван просто издевался. А этот... этот режет души. Слышали, как его теперь называют? «Серый кардинал Чхонсана». Бан Чан — это лицо, а Ли Феликс — это лезвие.       Феликс сел за стол в полном одиночестве. Огромный круг пространства вокруг него остался пустым. Он смотрел в свой поднос и понимал, его план «обелить» свою репутацию и защитить Ёсана провалился с треском. «Чхонсан» не умел сопереживать, он умел только бояться. И теперь школа создала из него нового тирана. Тирана, который был гораздо опаснее Хёнджина, потому что никто не знал, где заканчивается его милосердие и начинается расчет.       Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он стал тем, кого ненавидел. И самое страшное — Бан Чану это было только на руку.       Уже после уроков в кабинете студсовета царила атмосфера стерильного покоя. Слышался лишь мерный стук клавиш и шелест бумаг — двое секретарей в конце длинного стола заканчивали опись школьного инвентаря. Феликс сидел по правую руку от Бан Чана, уставившись в монитор своего планшета, но цифры отчетов расплывались перед глазами.       Отсутствие Хёнджина в школе ощущалось как физическая нехватка кислорода. Это было странно, неправильно и пугающе. Весь день Феликс ловил себя на том, что оборачивается на пустующую парту Хвана, ожидая услышать его надменный смех или увидеть язвительную ухмылку и прищур лисьих глаз. Даже глядя на Сана, одиноко бредущего по коридору, Феликс подсознательно искал рядом высокую фигуру Хёнджина. Но их тандем был мертв, и эта пустота засасывала.       Феликс почувствовал на себе пронзительный взгляд. Он не поднимал головы, но знал, Чан смотрит на него. Уже два дня они не обсуждали то, что произошло у директора. Это молчание было хуже любого скандала. Феликса душило чувство вины, смешанное с липким страхом. Чан ведь столько для него сделал: вытащил из той ледяной душевой, когда тело Феликса превратилось в один сплошной синяк, подарил дорогой телефон, дал власть, статус...       Но сейчас, в этой тишине, Феликс отчетливо осознал — каждый добрый жест Чана был крючком. Золотым, дорогим, но острым крючком, который теперь вонзился глубоко в плоть.       — Ликс, — тихо произнес Чан. Его голос был мягким, почти ласковым, но секретари в конце стола синхронно втянули головы в плечи. — Тебе не кажется, что в нашем «идеальном механизме» произошел сбой?       Чан откинулся на спинку кожаного кресла, не сводя с Феликса глаз. В его взгляде читалось ожидание: признает ли «скальпель» свою неисправность сам или его придется переплавить?       — Ты ведь спас их не из жалости, правда? — Чан подался вперед, понизив голос так, что его слышал только Феликс. — Я долго думал, зачем моему вице-президенту оставлять в школе тех, кто его ломал. И пришел к выводу, что, возможно, у тебя есть какой-то очень... изощренный план. Я прав?       Феликс почувствовал, как сердце пропустило удар. Он медленно поднял глаза, выпрямляя спину. Пришло время играть главную роль в своей жизни. Он заставил свои губы дрогнуть в легкой, почти хищной улыбке, которую подсмотрел когда-то у самого Хёнджина.       — Вы как всегда проницательны, президент, — голос Феликса звучал ровно, с легким оттенком холодного азарта. — Исключение — это слишком милосердно для них. Они бы просто уехали в другие школы, забыли бы об этом через месяц, живя на деньги своих отцов. — Он сделал паузу, видя, как зрачки Чана чуть расширились от интереса. — Я хочу, чтобы они видели моё величие каждый божий день, — прошептал Феликс, и в его глазах блеснула фальшивая, но убедительная жажда мести. — Я хочу, чтобы Хван, возвращаясь в класс, видел меня на своем месте. Чтобы он отчитывался мне за каждую минуту своих отработок. Наблюдать за тем, как их гордость гниет заживо прямо здесь, под моим надзором — это куда болезненнее, чем просто выставить их за дверь. Я не спасал их, Чан. Я запер их в клетке, ключи от которой у меня.       Чан молчал несколько долгих секунд, внимательно изучая лицо Феликса. Наконец, его губы растянулись в довольной улыбке. Он протянул руку и по-хозяйски похлопал Феликса по плечу.       — Жестоко, Ликс. Мне это нравится. Похоже, я не ошибся, когда выбрал тебя. Работай.       Чан встал и вышел из кабинета, насвистывая какой-то легкий мотив. Феликс почувствовал, как его ладони мгновенно стали влажными. Он выдохнул, едва не сползая со стула от колоссального напряжения. У него получилось. Он усыпил бдительность монстра.       Но стоило двери за Чаном закрыться, как президент остановился в пустом коридоре. Его улыбка мгновенно исчезла. Он достал телефон и набрал короткий номер.       — Минги? — голос Чана был лишен всяких эмоций. — Твоя новая задача. Следи за каждым шагом Ли Феликса. С кем говорит, куда ходит, на кого смотрит. И особенно, что он пишет в своем телефоне. Если наш «скальпель» начал резать не ту ткань... мне нужно знать об этом немедленно.       Бан Чан убрал телефон в карман. Он не верил в случайности. И он точно не верил в «месть» Феликса.       Феликс выждал ровно пять минут после ухода Бан Чана. Ему казалось, что если он выйдет раньше, то обязательно столкнётся с президентом и тот услышит, как бешено колотится его сердце. Коридоры были подозрительно пусты. Ликс дошёл до туалета для омег и, едва закрыв дверь, прислонился к ней лбом.       Тишину нарушил ритмичный звук: чпок, чпок, чпок.       У раковин стоял Уён. Он с каким-то медитативным спокойствием выдавливал жидкое мыло из автомата, взбивая густую пену. В зеркале отразилось бледное лицо Феликса с лихорадочно блестящими глазами. Уён проводил его нечитаемым взглядом до самой кабинки, не проронив ни слова.       Когда через пару минут Феликс вышел, Чон всё ещё был там. Теперь он сосредоточенно накрашивал губы блеском, то и дело поправляя идеально уложенную чёлку. Феликс подошёл к соседней раковине, стараясь не смотреть в сторону бывшего вице-президента. Он открыл холодную воду и подставил под неё руки, надеясь, что ледяная струя утихомирит дрожь в пальцах.       Уён сделал «чмок» губами в зеркало, распределяя блеск, и, наконец, нарушил тишину.       — Ты паршивый лжец, Ликс, — голос Уёна прозвучал мягко, но в нём была острота бритвы. — Чан сожрёт тебя и не подавится, если не научишься прятать чувства глубже, чем в задний карман своих школьных брюк.       Феликс замер, выключая кран. Он медленно повернул голову, вскидывая подбородок в попытке защититься сарказмом.       — Не знал, что в учебный план «Чхонсан» входит курс по физиогномике от Чон Уёна. Разве тебе не пора... ну, не знаю, пакостить кому-нибудь? Только не Ёсану, вычеркни его из своего плана на день, я прослежу.       Уён даже не обиделся. Он убрал блеск в карман и повернулся к Феликсу, опираясь поясницей о столешницу. В его взгляде больше не было издевки — только странная, усталая солидарность.       — Твой брат — святой, Ликс. А мы с тобой — нет. И именно поэтому я тебе это говорю. Я три года танцевал под дудку Чана, пока не понял, что эта музыка ведёт прямиком на эшафот. — Чон сделал шаг ближе, понижая голос. — Послушай меня внимательно. С Чаном нельзя «играть в актёра». С ним нужно становиться зеркалом. Если он хочет видеть в тебе мстителя — будь им, но не переигрывай. Он чувствует фальшь кожей. Никогда не оправдывайся перед ним долго. Чем меньше слов, тем больше он додумывает сам, а он всегда додумывает в свою пользу.       Феликс нахмурился. Он не хотел доверять человеку, который чуть не уничтожил Ёсана, но слова Уёна попадали точно в цель. Они оба были деталями в механизме Бан Чана: один — отработанная, другой — новая.       — Зачем ты мне помогаешь? — подозрительно спросил Феликс. — Решил поиграть в доброго наставника?       — Считай это актом мелкого саботажа против «идеального порядка», — Уён усмехнулся, но тут же стал серьёзным. — И кстати, о порядке. Пока я стоял за поворотом у архива, слышал, как наш пусичка-президент говорил по телефону с Минги. Речь шла о тебе, Ноль-Девять.       Сердце Феликса снова пропустило удар.       — О чём именно?       — Чан приказал старостам следить за каждым твоим шагом. Твой телефон, твои переписки, с кем ты дышишь рядом в столовой — всё пойдёт в отчёт. Минги — его цепной пёс, он глаз с тебя не спустит. Так что, Ликси, почисти свои контакты и последи за «хвостами». Следопыты уже взяли след. — Уён похлопал Феликса по плечу, на мгновение задержав руку. Это не был жест врага. Это был жест товарища по несчастью в этом элитном террариуме. — Не дай ему превратить себя в куклу. У тебя это, конечно, не получится сделать лучше меня, но у тебя есть мстительный я и у тебя... у тебя есть зубы в конце-концов. Пользуйся ими.       Уён подмигнул своему отражению в зеркале и вышел из туалета, оставив Феликса один на один с гудящей тишиной и ледяным осознанием того, что за ним наблюдает вся школа.

***

Chase Atlantic — Into It       Вечер опустился на город, принося с собой липкую усталость. Феликс ввалился в прихожую, едва переставляя ноги после школы и выматывающей смены в кафе. Запах домашней еды, доносившийся из кухни, обычно успокаивал, но сегодня он лишь скользнул мимо. Бросив короткое «Привет, я у себя!» родителям, Феликс почти взлетел на второй этаж.       Ему хотелось просто рухнуть на кровать и провалиться в небытие, забыв о домашке и онлайн-репетиторе, который ждал его через час. Но ноги сами, словно намагниченные, повели его к окну. К тому самому окну, которое за последние дни стало его личной исповедальней.       В доме напротив, в комнате Хёнджина, горел мягкий голубой свет светодиодной ленты, путаясь в складках тяжелых штор. Одна створка была приоткрыта, впуская внутрь прохладный воздух, но самого альфы не было видно — лишь пустой угол комнаты, залитый неоновым сиянием.       Взгляд Феликса упал на закрытую створку окна Хвана. К стеклу были приклеены два листка.       На первом — рисунок. Это была пастель. Мягкие, живые штрихи передавали не холодный образ «Скальпеля» в застегнутом на все пуговицы пиджаке, а самого Феликса. Растрепанного, домашнего, в той самой растянутой пижаме, в которой он вчера пил чай у окна. Рисунок дышал такой интимностью и нежностью, что Феликс почувствовал, как сердце внутри сделало кульбит и с размаху ударилось о ребра.       Хёнджин видел его настоящим. Не инструментом Чана, не врагом, а просто Феликсом.       Он прикусил губу, пытаясь сдержать глупую, непрошеную улыбку, но она всё равно расцвела на лице. На втором листке было написано сообщение. Почерк Хвана, размашистый и уверенный, сложился в слова:

«Сегодня закат был цвета твоих щек, когда ты злишься. Красиво».

      Просто. Без язвительности, без подтекста ненависти или той удушающей похоти, которой Хёнджин обычно пытался прикрыть свою неуверенность. Это был чистый, искренний флирт человека, который отчаянно пытался заполнить пустоту внутри себя кем-то живым.       Феликс почувствовал, как внизу живота разливается подозрительное, тягучее тепло. Он бросил взгляд на полку, где лежала подаренная Хваном зажигалка, и, резко выдохнув, схватил маркер и чистый лист. Руки немного подрагивали, когда он выводил ответ.

«Цвета моих щек? А ты часто на них смотришь, Хван? А про закат... Рисуешь ты лучше, чем подкатываешь. И мои щеки не розовые, это просто плохое освещение в твоей комнате. Спокойной ночи, сосед».

      Приклеив листок к стеклу, Феликс задернул одну сторону шторы, оставаясь в полутени. Он начал переодеваться, скидывая школьные брюки. Оставшись в одной рубашке и трусах, он вдруг замер посреди комнаты. Сердце колотилось где-то в горле, а адреналин смешивался с каким-то детским восторгом.       В странном порыве, который он сам не мог объяснить, Феликс запрыгнул на кровать. Он сделал несколько прыжков, пружиня на матрасе и беззвучно смеясь, как самый настоящий дурак. В этот момент он не был вице-президентом или «монстром» школы, он был просто влюбленным (нет, это слово слишком пугало), скорее подростком.       Но внезапно осознав, что он делает, Феликс резко сел на кровать. Улыбка мгновенно сползла с его лица. Он уставился в стену перед собой, тяжело дыша.       — Нет, нет, нет... — прошептал он в пустоту комнаты. — Что это было? Почему я так себя веду?       Он обхватил себя руками за плечи. Он ведь должен чувствовать только ненависть. Презрение. Неприязнь к тому, кто издевался над его братом и над ним самим. Хёнджин — это хаос, это опасность, это «опухоль», как говорит Чан.       Так почему же от одной его записки сердце готово выпрыгнуть из груди?       Феликс сжал кулаки. Он понимал, грань между ненавистью и чем-то другим окончательно стерлась. И теперь он официально находился в зоне бедствия, из которой не было выхода.

***

      Экран ноутбука погас, оставив Феликса в тишине после полутора часов скучных лекций репетитора. Но даже формулы и даты не смогли вытеснить из его головы образ рисунка на стекле. Ликс бросил быстрый взгляд на окно, штора была задернута, но он кожей чувствовал присутствие Хёнджина там, за полоской холодного воздуха.       Феликс спустился на кухню. После холодного неона комнаты Хвана и стерильного студсовета, дом Ли казался порталом в другую вселенную. Здесь пахло запеченной курицей с травами и свежим хлебом. Джисон что-то увлеченно рассказывал, размахивая поварешкой, а Минхо, прислонившись к дверному косяку, смотрел на мужа с той самой мягкой улыбкой, которую он приберегал только для семьи.       — О, а вот и наш самый занятый вице-президент спустился с небес на землю, — подмигнул отец, заметив сына. — Садись, пока папа не съел всё самое вкусное под предлогом «снятия пробы».       Феликс сел за стол, чувствуя, как горят щеки. Он надеялся, что домашний свет спишет это на усталость от учебы. Напротив уже сидел Ёсан. Брат выглядел так, будто отработал смену в шахте: он медленно ковырял палочками в тарелке, глядя в одну точку.       — Как дела в школе, герои? — спросил Минхо, садясь во главе стола. Его взгляд, обычно острый как бритва, сейчас был теплым, но Феликсу от этого стало только хуже. — Слухи от Хонджуна на работе доходят разные. Говорят, вы там теперь в авторитете?       — Всё нормально, пап, — буркнул Ёсан, не поднимая глаз. — Просто... много уроков.       Феликс кивнул, подтверждая ложь брата. Он смотрел на Минхо и чувствовал, как внутри него ворочается тяжелый, холодный ком. Его отец — человек, который всегда ставил честность превыше всего. Минхо гордился тем, что его сыновья выстояли против элиты «Чхонсан». Если бы он только знал, что Феликс сейчас играет в «кошки-мышки» с Бан Чаном, используя Хёнджина как прикрытие... Если бы он узнал про записки на окнах и про то, что Ликс тайно спас людей, которых Минхо презирал всей душой...       Эта семейная идиллия, этот смех папы и уютная кухня — всё это держалось на фундаменте из лжи, которую Феликс старательно возводил каждый день.       — Ликс, ты какой-то дерганый, — Минхо прищурился, улавливая феромоны сына. — От тебя пахнет так, будто ты только что сбежал с места преступления. Волнение, адреналин... и что-то еще. Что-то сладкое.       Феликс застыл с палочками у самого рта.       — Это... это просто волнение. Репетитор похвалил за тест, вот я и разволновался, — выдавил он, стараясь не смотреть отцу в глаза.       — Репетитор по выпускному экзамену вызывает у тебя такой выброс адреналина? — Минхо усмехнулся, но в его голосе проскользнула нотка подозрения. — Смотри мне. Если этот Бан Чан снова начнет грузить тебя своими обязанностями сверх меры — скажи, я со всем разберусь в этом богом забытом месте под названием «Чхонсан».       — Я справляюсь, пап. Правда, — Феликс заставил себя улыбнуться, но улыбка вышла изломанной.       Ёсан вдруг резко встал, отодвинув стул со скрипом.       — Спасибо, было вкусно. Я пойду... мне нужно дочитать параграф.       Он почти выбежал из кухни. Феликс проводил его взглядом. Он понимал брата, Ёсану было невыносимо сидеть здесь и делать вид, что он не спасает Сана в школьных туалетах.       — Что это с ними сегодня? — Джисон обеспокоенно посмотрел на мужа.       Минхо промолчал, продолжая внимательно изучать лицо Феликса. Омега чувствовал, как его «маска» трещит по швам. Ложь в школе начинала отравлять их кровь. Каждый добрый жест родителей теперь воспринимался как упрек.       Феликс быстро доел, пробормотал слова благодарности и тоже поспешил наверх. Ему нужно было вернуться в свой мир — мир, где на окнах пишут правду, даже если она пахнет опасностью. Поднявшись к себе, Феликс не стал включать свет. Он замер у двери, прислушиваясь к затихающим звукам внизу, а затем медленно, словно во сне, подошел к окну. Cigarettes After Sex — Apocalypse       «Прости, пап», — пронеслось у него в голове. Он понимал, если эта связь с Хёнджином — ошибка, то он совершает её осознанно. И цена за неё будет непомерно высокой.       На той стороне, в синеватом полумраке соседской комнаты, у распахнутой створки стоял Хёнджин. Он выглядывал наружу, опираясь локтями о подоконник, и Феликс увидел знакомый оранжевый огонек сигареты. Альфа курил, глядя куда-то в пустоту сада, но стоило Феликсу приблизиться к стеклу, как Хван безошибочно вскинул голову. Его взгляд, обострившийся за время заточения, прошил темноту.       Хёнджин не стал тянуться за маркером. Он сделал глубокую затяжку и уже отработанным, почти властным жестом указал Феликсу на шпингалет, прося открыть окно.       Пальцы Феликса дрогнули, когда он коснулся ручки. Сердце-предательница снова пустилось вскачь, выбивая рваный ритм в груди. Он знал, что это опасно. Знал, что отец может зайти в любой момент. Но сопротивляться этому беззвучному призыву было выше его сил.       Феликс потянул створку на себя, и в комнату ворвался колючий ночной воздух, смешанный с запахом влажной октябрьской земли. Хёнджин выдохнул густое облако дыма, которое медленно поплыло в сторону Феликса.       — Мне холодно, — негромко произнес Хёнджин. Его голос, хриплый и непривычно мягкий без школьного пафоса, долетел до Феликса вместе с сигаретным шлейфом. Хван смотрел на него так, словно Феликс был единственным реальным объектом в этом мире теней. В его глазах больше не было льда — только бесконечная, выматывающая усталость. — Поговори со мной, сосед, — добавил он, едва заметно улыбнувшись краем пухлых губ.       Феликс замер, вцепившись пальцами в подоконник. Он смотрел на Хёнджина, на дым, тающий между ними, и понимал, что завтра в школе всё будет иначе. Будут маски, будет ложь, будет Бан Чан и рейтинги. Но сейчас, в этой ночной тишине, была только правда, от которой невозможно и не хотелось убежать.       — О чем ты хочешь поговорить? — так же тихо отозвался Феликс, подаваясь чуть вперед, навстречу ночному холоду и этому странному, пугающему притяжению.