15 глава. «Почти»

      Октябрьский воздух пробирал до костей, но Феликс не чувствовал холода. Он стоял, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрел, как дым от сигареты Хёнджина тает в узком пространстве между их домами. Тишина была настолько глубокой, что шепот казался громом.       — Ты даже не представляешь, насколько это удобно для него, — голос Хёнджина звучал глухо, с привкусом горечи. Он обвел рукой свою комнату, залитую синим неоном. — Гардеробная, душ, даже еду приносят к дверям. Отец буквально замуровал меня здесь. Я как экзотическая рыбка в аквариуме, Ликс. Всё красиво, дорого... и абсолютно мертво.       Феликс сглотнул. Он видел этот «аквариум» через стекло, видел, как отец Хвана обращается с ним, и это пугало его больше, чем все проницательные взгляды Бан Чана.       — У меня есть пастель, — продолжил Хёнджин, и его взгляд на мгновение смягчился. — Когда я рисую, стены в этой комнате будто раздвигаются. Это единственный способ не сойти с ума, пока я жду, когда замок на двери снова щелкнет.       — В школе не лучше, Хван, — Феликс обнял себя за плечи, пытаясь унять дрожь. — Там теперь... ад. Если раньше твоя компания была главной проблемой, то теперь их словно расплодили. Каждый второй пытается «набить» себе рейтинг за счет слабого. Система сошла с ума. Теперь все — охотники, и все — жертвы.       Хёнджин выпустил длинную струю дыма, и на его лице промелькнула тень усмешки — старой, привычной, но лишенной прежнего яда.       — Этого и следовало ожидать, вице-президент. Если бы ты проучился в «Чхонсан» подольше, ты бы понял, что эту машину нельзя починить. Её можно только возглавить или сломать. Но ты решил поиграть в спасителя.       — Я просто не хочу быть палачом, — отрезал Феликс.       Хёнджин подался чуть вперед, опасно перевешиваясь через подоконник. Его глаза в темноте блеснули азартом.       — Знаешь, — прошептал он, — иногда мне так хочется просто перепрыгнуть это расстояние. Ввалиться в твое окно и посмотреть, как ты будешь выкручиваться, когда твой отец зайдет проверить, спишь ли ты.       Сердце Феликса пропустило удар. Мысль о Хёнджине в его комнате — не на бумаге, не за стеклом, не в школе, а здесь, пахнущем дождем и табаком, отозвалась внизу живота странным, тягучим жаром. Это был риск, граничащий с безумием.       — И после таких откровений ты пытаешься меня убедить в том, что это я в тебя влюбился, а не наоборот? — рискнул легонько уколоть Феликс, наблюдая за тем, как Хёнджин едва заметно в сумраке улыбнулся.       — Конечно, ты влюбился, не я же... После моего откровения твой запах буквально ударил мне в нос, а не наоборот, — хихикнул альфа, указав на омегу напротив указательным пальцем. А в глазах так и танцуют чертята.       — Ты сумасшедший, — выдохнул Феликс, стараясь вернуть себе самообладание. — К слову о безумии... А как же все те угрозы? Твои обещания стереть меня в порошок, превратить мою жизнь в персональный ад? Они всё ещё в силе, Хван? Или ты размяк в своем изоляторе?       Хёнджин усмехнулся, глядя на него сквозь пелену дыма.       — Мир меняется слишком быстро, сосед. Старые планы пылятся в архивах.       — Неужели я стал тебе неинтересен? — Феликс прищурился, подначивая его, надеясь на привычную колкость, словно прощупывал почву того, насколько далеко можно зайти в своем неожиданно взыгравшем любопытстве.       Но Хёнджин не отшутился. Он подался еще ближе, так что Феликс смог разглядеть каждую черточку его лица, ставшего пугающе серьезным.       — Напротив, — голос Хвана стал низким, почти осязаемым. — Ты стал мне интересен гораздо сильнее. Но теперь... теперь я не хочу тебя ломать. Я хочу посмотреть, что у тебя внутри. Что скрывается за этим идеальным пиджаком вице-президента.       — Почему? — выдохнул Феликс, едва дыша.       Хёнджин ничего не ответил. Он медленно затушил сигарету о подоконник, не сводя с Феликса пристального, изучающего взгляда, а затем одним плавным движением закрыл створку своего окна.       Феликс остался стоять в темноте, глядя на свое отражение в стекле. Он чувствовал себя так, будто только что прошел по краю обрыва и чудом не сорвался. Но самое страшное было в том, что ему хотелось вернуться на этот край снова.

***

      Утро в «Чхонсан» встретило Феликса непривычным холодом мраморных стен. Стоило ему переступить порог, как чувство чужого присутствия коснулось затылка, словно ледяное дыхание. Он не оборачивался, но знал: Минги где-то рядом.       Это не была скрытая слежка. Это была психологическая осада. Минги возникал в каждом коридоре... то он стоял у шкафчиков, делая вид, что проверяет чистоту сменной обуви, то «случайно» выходил из учительской ровно в тот момент, когда Феликс проходил мимо. Его взгляд — пустой, лишенный эмоций, как объектив камеры фиксировал каждое движение вице-президента.       — Вице-президент, зайдите в кабинет студсовета, — голос секретаря из интеркома студсовета прозвучал буднично, но Феликс почувствовал, как внутри всё сжалось.       В кабинете пахло дорогим кофе и озоном. Чан сидел за столом, просматривая отчеты, и даже не поднял головы, когда Феликс вошел.       — У Сана сегодня отработка в спортзале. Он должен оттереть маты от следов магнезии. Проверь его лично, — Чан наконец поднял взгляд, и в нем промелькнула холодная искра. — И Ликс... будь внимателен. Мне донесли, что он расслабился. Покажи ему, что милосердие вице-президента имеет свои границы.       Феликс сглотнул ком в горле. Он понимал — это проверка. Чан хочет увидеть, на что готов его «Скальпель».       В спортзале было душно. Сан, осунувшийся и бледный, стоял на коленях, пытаясь оттереть въевшиеся белые пятна. У входа, прислонившись к дверному косяку, стоял Минги, демонстративно поигрывая телефоном, словно тот ничего не стоил.       — Плохо, Чхве, — голос Феликса прозвучал непривычно резко. Он сам не узнал свою интонацию — холодную, хлесткую, скопированную у Хёнджина. — Ты думаешь, это отдых? Переделывай всё с самого начала и не забудь, что через десять минут урок по химии, я проверю твое присутствие.       Сан поднял голову. В его глазах не было обиды, только усталое понимание, но Феликсу хотелось провалиться сквозь землю.       — Ты слышал вице-президента? — подал голос Минги, отрываясь от стены. — Работай, или я добавлю тебе еще два часа штрафных.       Феликс подошел ближе к Сану, нависая над ним. Ему нужно было играть роль до конца.       — Если через десять минут здесь не будет стерильно, я лично подпишу приказ о твоем переводе на хозработы в столовую на месяц. Живее! — Феликс едва не задохнулся от собственной жестокости. Внутри него всё кричало от отвращения к самому себе, но он видел, как Минги одобрительно кивнул и что-то напечатал в телефоне, перехватив тонкий корпус.       — Слушаюсь, товарищ, надзиратель! — в шуточной манере отечеканил Чхве и действительно затер мат активнее.       Выйдя из зала, Феликс почти бегом бросился в сторону туалетов. Ему нужно было хотя бы пять минут тишины, чтобы унять дрожь в руках. Он заперся в кабинке, прижавшись лбом к холодному пластику.       «Я схожу с ума», — билось в голове.       Он хотел найти Ёсана, прижать брата к себе и просто помолчать, но он не мог. Каждое их столкновение в коридоре теперь фиксировалось Минги. Любой «семейный» разговор мог быть истолкован Чаном как сговор. Паранойя медленно превращала школу в камеру-одиночку.       Спустя пять минут Феликс вышел к раковинам, плеснул в лицо ледяной водой и толкнул дверь на выход.       Минги стоял прямо у входа, прислонившись к противоположной стене. Он шел за ним. Он ждал.       — Долго ты, Ликс, — Минги лениво убрал телефон в карман и оскалился, выровнявшись в полный рост. — Президент просил передать, что он доволен тобой. Продолжай в том же духе.       Феликс прошел мимо, не глядя на него, но чувствуя, как невидимые нити контроля затягиваются на его шее. Он был вице-президентом, вторым человеком в школе, но сейчас он чувствовал себя более бесправным, чем Сан с тряпкой в руках. Он был один в этом террариуме, и единственным человеком, который понимал его состояние, был тот, кто сидел сейчас запертым в «золотом аквариуме» напротив его дома.

***

      Школьный архив был, пожалуй, единственным местом в «Чхонсан», где время застыло. Высокие стеллажи, забитые пыльными папками с личными делами выпускников, поглощали звуки суетливых коридоров. Ёсан зашел сюда по поручению студсовета, нужно было найти ведомости за прошлый год.       Он ожидал увидеть пустоту, но в самом дальнем углу, на старом кожаном диване, сидел Сан. Перед ним лежал открытый учебник экономики, но взгляд альфы был направлен куда-то сквозь страницы. При появлении Ёсана Сан вздрогнул и резко выпрямился, пытаясь прикрыть нижнюю часть лица ладонью, словно чесал нос.       Ёсан замер. Свет из узкого окна падал на лицо Сана, отчетливо выделяя припухшую, разбитую губу и темный кровоподтек на скуле.       — О, Ли-младший, — Сан криво усмехнулся, и эта гримаса явно причинила ему боль. — Тоже ищешь тишины? Здесь идеальное место. Дома просто... невыносимо. Отец, папа, тетушки, кузены... все слетелись, как стервятники, поглазеть на «позор семьи». Каждый считает своим долгом прочитать лекцию о чести рода. А здесь — только пыль и старые бумаги. Они хотя бы не жужжат над ухом... — Сан продолжал говорить — быстро, неловко, перескакивая с темы на тему. Он словно пытался выстроить стену из слов, чтобы оправдать то, что один из самых популярных альф школы прячется в архиве от задир, как затравленный первоклассник. — Знаешь, я даже рад, что меня лишили рейтинга, — Сан нервно перевернул страницу учебника. — Теперь я хотя бы знаю, кто из моих друзей был настоящим, а кто просто грелся в лучах... ну, ты понимаешь.       Ёсан молчал. Он не слушал этот поток оправданий. Он смотрел на то, как дрожат пальцы Сана, когда тот пытается поправить расслабленный и немного кривой галстук. Старый страх перед этим альфой всё еще жил где-то глубоко внутри, но теперь его вытесняло нечто новое — тяжелое, щемящее чувство сопричастности.       Не говоря ни слова, Ёсан подошел к ближайшему стеллажу. Он открыл свою сумку и вытащил небольшой флакон антисептика и упаковку бактерицидных пластырей — набор, который он почему-то стал в последнее время стабильно носить с собой.       Стук. Флакон и пластырь легли на деревянную полку прямо перед носом Сана.       Сан мгновенно замолчал. Он уставился на медицинские принадлежности так, словно это были артефакты из другого мира. Его напускная веселость осыпалась, как старая штукатурка, обнажая растерянность.       — Обработай, — тихо сказал Ёсан, глядя Сану прямо в глаза. — Инфекция в архиве — дело неприятное.       — Ёсан, я... — Сан запнулся. — Тебе не обязательно это делать. Бан Чан или твой брат... если они узнают, что ты возишься с «отработанным материалом»...       — Мне плевать на Чанa, — Ёсан поправил лямку сумки на плече. — И Феликс поймет. Наверно... Он тоже возится с Хваном, например, поэтому если я ему ткну в это, он замолчит. — Он развернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался у выхода. — И не прячься больше. Тебе это не идет.       Когда дверь за Ёсаном закрылась, Сан медленно протянул руку и коснулся прохладного пластика флакона. В этом жесте омеги не было «рейтинга», не было политики или мести. Это была тихая, почти невесомая забота, которая обжигала сильнее, чем любая пощечина. Впервые за долгое время Сан почувствовал, что он — не просто «Чмо-Сан» или проект для исправления, а человек, чья боль была замечена.

***

      Библиотека была заполнена запахом старой бумаги и тихим шелестом страниц, но для Феликса это место превратилось в ловушку. Он сидел за дальним столом, делая вид, что конспектирует историю, хотя на деле просто выводил бессмысленные круги на полях. В десяти метрах от него, у стеллажа с классикой, Минги демонстративно медленно листал какой-то альманах, не сводя взгляда с макушки вице-президента.       Тень упала на тетрадь Феликса прежде, чем он услышал шаги.       — Выглядишь паршиво, Ликс. Как будто тебя уже пропустили через шредер, но забыли выкинуть в корзину, — Уён отодвинул стул с противным громким скрипом по полу и сел напротив с такой грацией, будто это был его трон, а не казенная мебель.       Феликс даже не поднял головы.       — Уходи, Уён. За мной следят. Минги запишет тебя в список «подозрительных контактов» раньше, чем ты успеешь достать свой блеск для губ.       Уён коротко взглянул в сторону Минги и усмехнулся — дерзко, вызывающе, так, что альфа у стеллажа заметно напрягся.       — О, я знаю. Минги... — Уён нарочито громко произнес имя, заставляя того вздрогнуть. — У этого пса тяжелый характер и слишком длинный поводок. Он сохнет по мне второй год, хотя в перерывах между влажными мечтами пытается меня уничтожить за длинный язык. Забавный экземпляр.       Феликс наконец поднял глаза, полные усталости и паранойи.       — К чему ты клонишь?       — Предлагаю помощь, — Уён подался вперед, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Я возьму этого цербера на себя. Пофлиртую, устрою небольшую сцену, выманю его из коридоров. У него на меня реакция как у быка на красную тряпку, он забудет про свои отчеты Чану через пять минут интенсивного общения со мной. Я дам тебе воздух, Феликс. Настоящий глоток свободы без хвоста за спиной.       Ликс прищурился, вглядываясь в лицо бывшего вице-президента.       — В чём подвох, Уён? Ты не из тех, кто занимается благотворительностью. Ты не можешь жить без двойного дна, я это знаю.       Уён откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Его взгляд на мгновение стал серьезным.       — Считай, что мне просто скучно. Смотреть, как Чан ломает очередного человека — это я видел сотни раз. Предсказуемо и противно. А вот смотреть, как ты, такой правильный и хрупкий, ломаешь его игру... это бесценно. Шоу стоит того, чтобы я потратил на Минги немного своего обаяния. Да и я должен продолжить свою месть за то, что меня так унизительно турнули с должности. — Он сделал паузу, а затем добавил тише. — И еще... Сан. Мои чувства к нему остыли, теперь это просто дружба, но я не хочу, чтобы он сгнил в этом дерьме. Помогая тебе, я помогаю и ему.       Феликс глубоко выдохнул. Ему действительно было дурно от этой круглосуточной «беспалевной» слежки. Минги высасывал из него силы одним своим присутствием.       — Во-первых, ты сам подставил себя с отвлечением с должности, а во-вторых, ладно. Мне это необходимо. Делай что хочешь, только уведи его отсюда. Я даже дышать полной грудью не могу, пока Сон вечно крутится рядом.       — Считай, что его уже нет, — Уён поднялся, поправил идеальный воротничок и направился прямиком к Минги. Уже отходя, он обернулся и подмигнул Феликсу. — Беги, Ликси. Твой лимит свободы начинается через три... две... одну...       Феликс увидел, как Уён буквально «врезался» в пространство Минги, что-то шепча ему на ухо и опасно близко сокращая дистанцию. Лицо Минги мгновенно пошло красными пятнами — смесь ярости и подавленного желания. Он попытался оттолкнуть омегу, но Уён лишь рассмеялся, увлекая его в сторону выхода из библиотеки под предлогом «серьезного разговора, о котором я та-ак давно хотел с тобой поговорить, ты не представляешь, слушай...».       Феликс подождал минуту, пока их шаги не стихли в коридоре, и только тогда позволил себе закрыть глаза и просто подышать. Впервые за весь день невидимые нити на его шее ослабли.       Феликс судорожно сгреб учебники в рюкзак, стараясь не смотреть в сторону выхода, где Уён мастерски «вскрывал» самообладание Минги. Телефон в кармане вибрировал. Короткое сообщение от управляющего Бёна: «Ликс, не приходи сегодня. Авария на линии, в кафе нет ни света, ни воды. Закрываемся до завтра».       Впервые за долгое время Феликс почувствовал искру настоящей удачи. Это был подарок судьбы — внезапный вакуум в расписании, который можно было заполнить чем-то, кроме бесконечной работы и учебы.       Дома было необычно шумно. Джисон порхал по кухне, упаковывая в плетеную корзинку еще теплые булочки с корицей и две бутылки выдержанного вина.       — О, Ликси! Ты рано, — Джисон лучезарно улыбнулся, когда старший сын показался в дверном проеме. — А я вот к Сонхва собрался. Бедняга совсем закис в четырех стенах, Хонджун там устроил строгий режим после всей этой истории в школе. Пойду хоть немного его отвлеку. — папа задорно поднял корзинку, в которой звякнула пара бутылок алкогольного.       Сердце Феликса пропустило удар. Вот он. Шанс.       — Пап, подожди... — Феликс замялся, лихорадочно придумывая повод. — Можно я с тобой? Я... я там тетрадь по истории забыл у Хёнджина. Ну, то есть, мы пересекались в библиотеке до его отстранения по поводу совместного проекта, помнишь, и она, кажется, осталась у него. Мне завтра сдавать, это очень важно.       Джисон на мгновение замер, внимательно глядя на сына. Он явно чувствовал, что повод «мутный» — Феликс никогда не был неряшливым в учебе. Но, видя бледность сына и темные круги под глазами, Джисон лишь мягко кивнул.       — Ладно, герой. Пошли. Только не мешайся под ногами у Хонджуна, если он дома.       Дом Хванов встретил их гнетущей тишиной. Сонхва выглядел измученным, но искренне обрадовался визиту друга. Пока омеги устроились в гостиной, обсуждая последние сплетни и выпечку за бокальчиками вина, Феликс почувствовал, что пришло время действовать.       — Я отойду на минуту? Нужно руки помыть, — бросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — ну и тетрадь забрать, да.       Миновав холл, он не пошел к гостевому санузлу. Ноги сами несли его на второй этаж, вверх по широкой лестнице, устланной ковром, поглощавшим каждый звук. Коридор казался бесконечным, а двери — одинаково холодными. Феликс замер перед той самой дверью, которую Хёнджин называл своим «аквариумом».       Он уже занес руку, чтобы тихо постучать, но в этот момент замок с той стороны щелкнул.       Дверь распахнулась.       Они столкнулись почти вплотную. Хёнджин, явно услышавший шаги и чужие голоса, решил проверить, кто это, и замер на пороге. На нем была простая черная футболка и спортивки, волосы растрепаны, а в глазах — смесь настороженности и легкого удивления.       Воздух между ними мгновенно наэлектризовался, превращаясь в густую, искрящую субстанцию. Это было странно — видеть его так близко, чувствовать его реальное тепло спустя столько дней, а не холод оконного стекла. Больше не было преград: ни рам, ни расстояния в десять метров, ни темноты октябрьской ночи.       — Ты... — выдохнул Хёнджин, и его голос в этой узкой дверной коробке прозвучал как бархатный обвал.       Феликс стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на Хвана, и в голове билась только одна мысль:       «Он настоящий».        Не рисунок пастелью, не силуэт с сигаретой, а живой человек, от которого пахло мятой и чем-то неуловимо тревожным.       — Я пришел за тетрадью, — прошептал Феликс, понимая, насколько глупо это звучит сейчас, когда их разделяли считанные сантиметры.       Хёнджин медленно сократил оставшееся расстояние, нависая над Феликсом, уперевшись двумя руками сверху над дверным проемом над головой омеги. В его взгляде промелькнула опасная, дразнящая искра.       — Тетради нет, сосед, — наклоняясь настолько близко, насколько никогда не наклонялся, ответил почти в самые губы он. — Но ты ведь здесь не за ней, верно?       Рывок был настолько стремительным, что Феликс едва успел охнуть. Сильные пальцы сомкнулись на его запястье, затягивая в полумрак комнаты, и в ту же секунду дверь бесшумно закрылась, отсекая звуки внешнего мира.       Хёнджин впечатал его спиной в холодную стену рядом с дверным косяком. Его широкая ладонь мгновенно легла на рот Феликса, подавляя любой возможный звук. Расстояние между ними исчезло. Феликс чувствовал каждое движение грудной клетки Хвана, каждый его рваный выдох.       — Ты сумасшедший, Ликс, — прошептал Хёнджин прямо ему в ухо. Голос был тихим, вибрирующим от сдерживаемого адреналина. — Если отец или папа тебя здесь увидят... это будет конец для нас обоих.       Феликс судорожно выдохнул в его ладонь, чувствуя кожей мозоли на пальцах альфы. Он медленно отвел руку Хёнджина от своего лица, но тот не отстранился, продолжая нависать над ним, запирая в ловушку из собственного тела.       — То что? — так же тихо, почти не слышно отозвался Феликс. Его взгляд метался по лицу Хвана, цепляясь за острые скулы и полные губы. — Сделает тебе еще одну комнату-санузел? Или запретит смотреть в окна?       В этом замкнутом пространстве запахи стали невыносимо острыми. От Хёнджина больше не пахло дорогим одеколоном, подчеркивающим статус «короля». Теперь от него веяло горьким табаком, холодным металлом и чем-то глубоким, древесным — запахом самой комнаты, пропитанной синим неоном. А от Феликса, пришедшего с улицы, пахло свежестью октябрьского дождя и сладкой ванильной выпечкой Джисона. Эти ароматы смешивались, создавая кокон, в котором время просто перестало существовать.       Внезапно в коридоре, за закрытой дверью, раздались тяжелые, мерные шаги. Хонджун. Он выходил из своего кабинета, направляясь вниз к омегам.       Оба парня замерли, перестав дышать. Сердца колотились так сильно и синхронно, что казалось, этот глухой стук слышен сквозь тонкое дерево двери. Хёнджин инстинктивно подался еще ближе, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре за дверью, буквально вдавливая Феликса в стену, стараясь стать с ним одним целым, чтобы не выдать их присутствие ни малейшим шорохом.       В этот момент, когда напряжение достигло предела, Хёнджин медленно, почти невесомо, прижался губами к виску Феликса. Это не был поцелуй в привычном понимании, скорее отчаянный жест защиты и нежности, попытка успокоить их обоих. Феликс зажмурился, чувствуя, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Мир сузился до этого мимолетного касания и звука шагов Хонджуна, затихающих на лестнице.       Когда в коридоре воцарилась тишина, Хёнджин не спешил отстраняться. Он открыл глаза и посмотрел на Феликса — так близко, что их носы почти соприкасались.       В этой тесноте, подсвеченной только синим неоном, старое чувство ненависти окончательно сменилось чем-то обжигающим. Он не стушевался. Напротив, он положил руки на широкие плечи Хёнджина, насмешливо разглядывая его растрепанные отросшие волосы и простую черную футболку.       — Ого, Хван, — прошептал он так тихо, что слова едва коснулись кожи альфы. — Без укладки и в помятой футболке ты выглядишь... почти как человек. А не как та холодная статуя из холла «Чхонсан».       Хёнджин усмехнулся, и эта усмешка больше не была ядовитой. Его ладони легли на талию Феликса, и по телу омеги мгновенно пронеслась волна мурашек — горячие пальцы Хвана словно прожигали ткань рубашки. Хёнджин чуть приподнял его, заставляя Феликса встать на носочки, чтобы их лица оказались на одном уровне.       — А ты без своего значка кажешься еще меньше, Ликси, — парировал он, опасно сокращая дистанцию. — Тебя вообще законно выпускать одного на улицу? Такого... беззащитного.       Дерзость Хвана была последней каплей. Феликс сам не понял, как это произошло. Он просто подался вперед, перебивая очередную шутку и впиваясь в губы Хёнджина неожиданным, жадным поцелуем. Это было искристо, остро, как удар током.       Хёнджин глухо застонал в губы Феликсу, сильнее вжимая его в стену. Его руки блуждали по спине омеги, запоминая каждый изгиб, каждую линию. Постепенно поцелуй стал медленнее, интимнее — осторожное касание, пробующее, нежное, от которого кружилась голова. Хёнджин прижал его к себе так плотно, что между ними не осталось воздуха, а его колено властно уперлось между ног омеги.       «Что я делаю? — пронеслось в голове Ликса на долю секунды. — Это запах альфы так на меня влияет? Почему я так возбужден?» От Хёнджина пахло кедром, металлом и горьким табаком, и этот коктейль сводил с ума.       Феликс слегка прикусил нижнюю губу Хёнджина, оставляя на ней влажный, пылающий след.       — Мстишь за прошлое? — хмыкнул альфа, тяжело дыша.       — Начинаю новую партию, — ответил Ли, не разрывая зрительного контакта.       — Кажется, ты хочешь перевести наши боевые действия в другую плоскость, влюбленный вице-президент. — фыркнул Хван, стреляя искорками из глаз в омегу.       — Это не я влюблен, а ты, — парировал Феликс, стараясь вернуть себе остатки самообладания. — Ты так и не ответил вчера, почему тебе стало интересно, что у меня внутри?       Хёнджин не ответил. Он чуть отстранился, но не выпустил Феликса из капкана своих рук. Не разрывая контакта глаз, он дотянулся до стола и схватил свернутый лист пастели, тот, над которым сидел ночью. Одним плавным движением он вложил рисунок в карман школьных брюк Феликса, намеренно задев пальцами его бедро.       — Забери. Если отец найдет его здесь — он не поймет. А я хочу, чтобы он был у тебя.       Тишину комнаты, пропитанную электричеством, внезапно разорвал голос Джисона снизу:       — Ликс! Ты там скоро? Мы уже уходим!       Этот звук заставил их обоих резко вздрогнуть и неловко отстраниться друг от друга, словно их застали на месте преступления. Воздух в комнате всё еще вибрировал от их близости, но маски пришлось вернуть на место.       — Иди, — прошептал Хёнджин, поправляя воротник футболки. — И не смей смотреть в карман, пока не окажешься дома.       Феликс кивнул, чувствуя, как горят губы, и быстро выскользнул за дверь, унося с собой запах Хвана и тайну, спрятанную в кармане брюк.       Спускаясь по лестнице, Феликс чувствовал себя так, словно у него за спиной горели крылья. Джисон уже стоял в прихожей, вполоборота к Сонхва, заканчивая какой-то тихий разговор. Но стоило Феликсу миновать арку столовой, как он кожей почувствовал чужой, тяжелый взгляд.       Хонджун сидел за столом с планшетом в руках. Он не шелохнулся, лишь медленно поднял голову, и одна его бровь поползла вверх в немом, ледяном вопросе:       «И что ты делал на втором этаже так долго?»       Феликс не проронил ни слова. Он заставил себя не ускорять шаг, хотя всё внутри кричало «беги». Быстро скользнув к папе, он принялся надевать кроссовки, стараясь не смотреть в сторону все еще наблюдающего за ним, Хонджуна.       — О, Ликси, — Джисон удивленно вскинул брови, оглядывая пустые руки сына. — А где тетрадь? Ты же за ней шел.       В голове Феликса воцарился белый шум. В том эмоциональном и чувственном хаосе, что устроил Хёнджин в своей комнате, Ликс напрочь забыл прихватить хоть какую-то бумажку для прикрытия. Паника на секунду лизнула горло.       — А… она… — Феликс кашлянул, стараясь придать голосу будничный тон. — Мы искали, честно. Весь стол перерыли вместе с Хёнджином, но, похоже, я всё-таки оставил её дома. Глупо вышло.       Джисон замер. Он посмотрел на сына долгим, пронизывающим взглядом, задерживаясь на его лице чуть дольше обычного, и тихо выдохнул:       — Ну-ну. Искали, значит.       Старшие омеги коротко попрощались. Джисон удобнее перехватил корзинку, Феликс успел заметить там вторую, так и не открытую бутылку вина, и они вышли из дома Хванов. До самой калитки они шли в звенящем молчании. Но стоило им ступить на собственный участок, как тишина лопнула.       Джисон остановился и обернулся к сыну, словно почувствовав, что здесь их никто не услышит.       — И что же вы там так усердно искали, сударь, с наказанным Хваном? — голос папы был мягким, но в нем слышалась лукавая усмешка. — У тебя все губы исцелованы, а волосы выглядят так, будто ты через кусты продирался.       Сердце Феликса сделало кульбит и провалилось куда-то в район желудка.       — И этот запах… — Джисон принюхался, чуть прищурившись. — Дерево и металл. Очень напоминает Хёнджина. Я запомнил его еще в тот день, когда ты пришел домой в его пиджаке. Феликс, между вами что-то есть?       — О чем ты, пап? — Феликс быстро зашел в дом следом за отцом, стараясь скрыть пылающие щеки. — Что между нами может быть? Абсолютно ничего. Мы всего лишь одноклассники, которые… ну, иногда пересекаются.       Джисон хихикнул, ставя корзинку на тумбу в прихожей.       — Ага, одноклассники. Смотри только, чтобы отец ничего такого не заметил. Он тебе спуску не даст по поводу Хванов, ты же знаешь его отношение к их семье. — Папа подхватил корзинку и пошел на кухню, на ходу ворча себе под нос. — Хонджун — козел. Даже не дал двум омегам нормально выпить и поболтать, сидел там со своим планшетом как надзиратель в тюряге…       Феликс замер в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам папы. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Он медленно вытянул из кармана сложенный лист — плотный, тяжелый, сохранивший тепло чужого тела.       Пальцы дрожали, когда он разворачивал бумагу. Сначала на ладони посыпалась мелкая пыльца синей и угольной пастели, пачкая кожу, а затем перед глазами проступило это.       На листе не было лица. Не было стен «Чхонсан» или их окон.       Там были руки. Две мужские руки, изображенные с почти пугающей, анатомической точностью. Одна — изящная, с тонкими пальцами и едва заметной родинкой на фаланге, вторая — чуть крупнее, с более резкими линиями и испачканными в графите костяшками.       Они не соприкасались. Между подушечками указательных пальцев оставался ничтожный, мучительный миллиметр пространства. Но Хёнджин прорисовал это пустое место так, что оно казалось наэлектризованным. От пальцев расходились тонкие, едва видимые синие линии, похожие на разряды тока или на нити, которые связывали их вопреки всему.       Пастель была растушевана так мягко, что кожа на рисунке казалась живой и теплой. Феликс невольно провел подушечкой пальца по бумаге, и на его коже остался след темного пигмента, словно он действительно только что коснулся руки Хёнджина.       В углу листа, почти неразличимо, было выведено всего одно слово: «Почти».       Феликс судорожно выдохнул, прижимая рисунок к груди. Это было признание. Более громкое, чем любой крик, и более честное, чем их сегодняшний поцелуй. Хёнджин месяцами изучал его руки через стекло, запоминая каждое движение, каждую черточку, переводя свою жажду тактильности на бумагу.       «Почти». Мы почти коснулись. Мы почти перешли черту. Мы почти...       Хотелось пищать, и он сам не понимал, от чего больше: от того, что сердце теперь делает сальто при каждой мысли об альфе, или от пугающего осознания, что он предает все свои убеждения.       — Ликс, ты идешь ужинать? — голос папы из глубины дома заставил его вздрогнуть.       Феликс быстро свернул лист и засунул его глубоко в карман брюк.       Всё стало слишком сложно. Он, «скальпель» Бан Чана и надежда семьи, только что целовался с главным врагом в синем неоновом свете его тюрьмы.

***

      Полторы недели пролетели как в лихорадочном сне. Десять ночей у открытых окон, десятки исписанных листков и один рисунок, спрятанный под матрасом, всё это казалось сюрреалистичной параллельной реальностью. Но утро понедельника в начале ноября вернуло всё на свои места.       Атмосфера в холле «Чхонсана» была наэлектризована до предела. Ученики жались к стенам, шепотки затихали, стоило кому-то громче скрипнуть подошвой. Все ждали столкновения титанов.       Бан Чан стоял на верхней площадке парадной лестницы, заложив руки в карманы брюк. Он выглядел расслабленным, почти благодушным, но его взгляд, направленный на Феликса, был пронзительным, как лезвие. Рядом, чуть позади, застыл Минги, чьё присутствие заставляло Феликса кожей чувствовать приближение беды.       — Наш блудный сын возвращается, Феликс, — негромко произнес Чан, не оборачиваясь. — Надеюсь, ты подготовил для него достойный прием?       Феликс сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал на себе сотни глаз.       Стеклянные двери холла разошлись с сухим щелчком. Хёнджин вошел в школу ровно в 8:00. Он выглядел безупречно: идеально выглаженная форма, ни единой лишней детали, лицо — непроницаемая маска из холодного мрамора. Он не смотрел на толпу, он шел прямо, и люди невольно расступались перед ним, восстанавливая прежнюю иерархию страха.       Но его взгляд изменился. Для всех он стал еще ледянее, чем прежде, — колючим, отстраненным, почти мертвым.       Хёнджин начал подниматься по лестнице. Шаг. Еще один. Весь холл замер, перестав дышать.       Он поравнялся с Феликсом. Чан сверху подался чуть вперед, ожидая унизительного выпада, колкой фразы или хотя бы презрительного толчка плечом, который подтвердил бы лояльность Феликса новой системе.       Но тишина затянулась.       Хёнджин остановился всего на секунду. Они не сказали друг другу ни слова. Никаких оскорблений, никакой напускной ненависти. Они просто встретились взглядами. Этот контакт длился на доли секунды дольше, чем позволял статус врагов. В глазах Хёнджина на мгновение вспыхнул тот самый синий неон их общего вечера, а в глазах Феликса — немое признание. Это был взгляд не соперников, а сообщников, связанных одной тайной на двоих.       Хёнджин прошел мимо, едва не задев рукав Феликса, и направился к своему шкафчику, так и не удостоив Чана ни единым словом.       На губах Бан Чана заиграла странная, пугающая улыбка. Он не выглядел разочарованным. Напротив, он выглядел как человек, который только что подтвердил свою теорию.       В этот момент телефон в его руке коротко завибрировал. Чан опустил взгляд на экран. Сообщение от Минги. Вложение загрузилось мгновенно: фото, сделанное с большого расстояния с использованием мощного зума. На нем отчетливо виднелись два освещенных окна в ночной тишине. В одном — силуэт Хёнджина, в другом — Феликс. Они не просто смотрели друг на друга; на фото было видно, как они смеются. По-доброму, словно самые настоящие друзья...или даже нечто большее?       Слежка все эти две недели не была напрасной. Минги поймал их. Он зафиксировал каждую «переписку через стекло», каждый запретный диалог в темноте.       Чан медленно убрал телефон в карман. Его улыбка стала шире, но в глазах застыл настоящий полярный лед. Он уже всё знал. Каждое движение Феликса, каждый вздох Хёнджина были у него под прицелом.       — Великолепно, — прошептал Чан сам себе, глядя на Феликса, который всё еще стоял на лестнице, не подозревая, что нити на его шее только что затянулись окончательно.