Пролог. Женщина без смысла

      …Метель мела белым, заметала весь мир, обратив его в протяженное монотонное ничто, полное ледяного ветра. Рваными простынями, беспрерывным потоком, бесконечным маревом, белой марью летели они и летели, вцеплялись в ее кожу, резали лицо. И никак не закрыться было от них, сколько бы она ни поднимала руки, ни заслоняла ими голову. Снег был везде. Белые ледяные зубы зимы были везде. Снаружи и внутри.       Тонкую тропку ее же собственных следов метель вытирала перед ней, будто насмехаясь. Снег набирался в пустоты, укладывался слоями, заполнял их, тщательно вымарывая проторенный ею путь, будто и не было его совсем. Будто не ходила она здесь каждое утро, спускаясь вниз к замерзшему озеру, чтобы наколоть льда, наловить рыбы. Метель пожрала горы, не оставив от них ни следа, сжевала деревья, выбелив их силуэты до самых костей, проглотила камни, выстелив их белым. И теперь вот это, последнее, что осталось у Вель, забирала она – тонкую дорожку обратного пути в относительное тепло каменной пещеры. Вель ухмыльнулась, скалясь самой себе через снег. Все рано или поздно кончалось, все вещи в мире умирали. Почему она считала, что с ней будет иначе?       Ветра ревели и кусались, но это были всего лишь ветра. Снег изодрал ее щеки, мороз – ее тело, но это не имело значения. Она все равно пришла туда, куда ей было нужно, пробравшись через частокол острых еловых стволов, преодолев каменистый склон и ступив под темные своды пещеры. Метель осталась выть и рычать за спиной, когда она вошла во тьму, стряхивая снег с плеч и волос, сбрасывая со спины тюк сухих, облепленных снегом веток для костра. Пару раз ткнула его сапогом, сбивая остатки налипших снежинок, накрутила веревку на кулак, поволокла за собой во тьму.       Один поворот налево, нагнуть голову, согнуться почти пополам, чтобы пройти под нависшим камнем, и вот она уже почти в кромешной тьме, теплой по сравнению с ревом снега снаружи, пропахшей дымом и просмоленной. Тихонько мерцают последние угольки малиновыми ягодками, грозящими вот-вот рассыпаться в прах белых косточек. Она садится возле них, аккуратно подкладывает по тонкой-тонкой веточке, раздувает едва-едва, оживляя огонь своим дыханием. Можно было бы и не делать того – огниво все еще лежит в сумке. Но нужно же что-то делать.       В чем смысл каждого твоего действия? В чем смысл хоть какого-либо? Вот огонь, который ты раздуваешь, чтобы отогреться, накипятить воды, пожарить свою рыбу. Ты съешь кусок и ляжешь на пол, смотреть в потолок, на котором танцуют алые отблески огня. Ни сна. Ни смысла. Лишь боль и пустота. Лишь тьма в углах, что следит за тобой и скалится на тебя оттуда. Черные-черные глаза без капли жизни, ледяная ночь посреди нигде.       Зачем ты еще живешь?       Слезы потекли по щекам, капая с подбородка вниз, Вель не обращала на них никакого внимания. Теперь это было так – слезы текли сами, будто внутри кто-то отодвинул камень, что завалил давным-давно горный ручей, и он сочился наружу непрошенной солью, вымывал из нее все, что копилось так давно, лежало в кромешной тьме так глубоко упрятанное, так надежно утрамбованное, навсегда сокрытое. Любовь, золотая любовь под черным-черным камнем.       Слезы капали на руки, на пол, не мешая ей. Она уселась на одеяло, скрестив под собой ноги, терпеливо подкладывая веточку за веточкой в крохотное пламя. Свет костра вырвал у темноты пещеру с низкими закопченными потолками, исписанными и изрисованными ею сверху донизу. Вель подняла глаза, глядя на надписи. В некоторых из них не было никакого смысла, это были просто крики ее и мольбы. Другие обвиняли, третьи умоляли, четвертые проклинали. Строки, строки, тысячи букв и одно имя поверх них всех, выписанное мелом и углем, выцарапанное поверх копоти, выковырянное обломком гвоздя в камне. Одно имя.       Боль подкатила к горлу, и Вель поспешно отвела глаза. Она не хотела сейчас плакать взахлеб, сейчас было время для того, чтобы что-то сделать. Ей нужно было делать что-то. Простые действия, по одному за раз, чтобы наполнить хоть каким-то смыслом невыносимое время, лишившееся его до самого сухого своего каменистого дна.       Потому она и ходила за дровами – это тоже было действие, у него тоже был смысл. Она подтянула к себе мокрые, облепленные снегом ветки, уже начавшие подтаивать, принялась неторопливо ломать их одну за другой, укладывать древесину в аккуратную вязанку у стены. Вокруг нее много было таких вязанок – из самых тонких веточек, чтобы разводить пламя, из веток потолще, чтобы поддерживать. Она могла и не приносить дров, лежать в этой пещере дни напролет – так она тоже делала. А могла пойти и набрать новых дров, чтобы ломать их, чтобы вспомнить о смысле. Действие рождало смысл. Выбор между действиями создавал иллюзию существования.       Щелк-щелк-щелк. Летели щепочки, мокрая кора шелушилась под пальцами, руки от нее чернели, покрываясь грязью. Наломать и сложить – это было просто, это было то, что она могла сделать, то, что она еще в состоянии была сотворить. У нее осталось не так много всего, что она могла сделать по сравнению с той бездной бессилия, в которую обратился весь зримый мир от корней своих до самых звезд. Она могла ломать ветки. Могла греть воду в котелке. Могла ловить рыбу, жарить ее на прутике и есть. Могла писать на стенах. Могла лежать в темноте. Так много действий, так много выбора.       Кого ты обманываешь?       Руки опустились, и она застыла во тьме, глядя перед собой…              … Руки в ярости двигались, выводя и выводя буквы, снова и снова выписывая их на черной стене. Обломок известняка крошился в пальцах, песок попадал под ногти, разъедал их. Пыль падала ей в глаза, слезы вымывали ее наружу, Вель рычала сквозь зубы, выводя и выводя все новые буквы на потолке над собой. Проклятия тем, кто ломал ее жизнь, себе самой и Данке. Проклятия тем, кто заставил ее забыть, кто она такая, тем, кто заставил ее это вспомнить. Проклятия тем, кто создал этот мир, в котором она вынуждена была жить посреди нигде в белом безмолвии бессмысленности.       Я могла родиться в рыбацком городке и встретить ее среди соли и водорослей, чтобы прожить с ней жизнь под рев бурь и тишь закатов. Я могла жить в большом городе, разбогатеть и построить ей дом, наполнить его смехом, гостями, друзьями и шумом, чтобы она смеялась. Я могла пахать землю и сажать золотую пшеницу, а потом печь ей хлеб, полный запаха лета. Я могла убежать в ее горы и остаться с ней среди вершин, в ее мире, среди таких, как она. Я могла быть для нее просто собой. Но чем я стала? Чем стали мы?       Почему ты заставил нас родиться Аватарами, Грозар? Как ты посмела сделать это Великая Мать? Будь вы прокляты оба! Ненавижу вас!       Известняк сломался в пальцах, больно шмякнулся в уголок глаза крупный обломок, Вель всхлипнула, пытаясь стряхнуть его крошки прочь. Свернулась в комок, обхватив себя руками, глядя в темноту. Она больше не могла спать…              Буря кончилась, небо расчистилось, черное, все расшитое серебристыми бусинами звезд. Алмазы рассыпались по снегу вокруг нее, разукрасили своей ослепительной красотой древесные стволы. Исчезли среди снега молодые елочки, сделавшись бугорками, из которых едва выглядывали любопытные ветки. Выворотни обратились в пещеры, прячущие сухую промерзшую землю между торчащих сквозь снег пальцев-корней. В мире стало тихо-тихо, так тихо, что ей казалось, она слышит дыхание звезд.       Старой тропы среди снега как не было, будто невидимая метла вытерла ее без следа. Пришлось проделывать новый путь, увязая в снегу по колено. Ей было страшно, холодно и одиноко. Лес вставал вокруг, полный призраков прошлого, смотрел на нее из каждого дупла, таращился с каждой ветки. Где-то там бродили волки – их было много здесь, они выли по ночам, и Вель уже почти различала их по голосам. Но даже это не имело значения сейчас. Страх был просто чувством, еще одним чувством из тех, что наполняли ее сейчас, будто вода влажный от дождя мох. Когда их было слишком много, они выливались слезами из глаз, и Вель не пыталась остановить это – все равно не могла.       Она вышла на берег озера – все вокруг покрывал снег, и поверхность во тьме виднелась лишь благодаря серебристому звездному свету. Она не рискнула выходить на его середину или жечь огни, волки могли углядеть ее движение издали. Или нет? Она не знала, но страх был здесь, страх приказывал беречь себя даже при том, что она уже не до конца понимала, зачем. Страх никуда не исчез.       Она взобралась на выворотень, торчавший из снега, расчистила кое-как его обмерзшую верхушку, уселась, свесив ноги вниз. Было так холодно, что слезы обмерзали на ресницах и щеках, а дыхание паром оседало на коже и тоже сразу схватывалось, превращаясь в крохотные ледяные кристаллы. Миром владела ночь и зима, и Вель была ее частью. Маленькой, бессильной и сломленной частью.       -Вот так оно все и происходит, - едва слышно заговорила она, глядя в пространство, глядя в ночь и мороз, в белое покрывало снега на ровном блине льда. – Есть мир, огромный мир вокруг меня, но в нем больше нет никого-никого, ни единой живой души. Только я сижу и смотрю в эту ночь. Только я.       Молчали звезды, молчали деревья, молчала ночь вокруг, такая тихая, что от ее тишины звенело в ушах. Вель подняла голову, глядя на звезды над своей головой. Висел между ледяных вершин серебристый Плуг, а чуть дальше Небесный Охотник натягивал лук, чтобы поразить свою жертву.       -Тысячи лет вы там, над нашими головами, смотрите на нас, равнодушные и бестрепетные, светите нам во тьме. Тысячи лет мы смотрим на вас и шепчим, шепчим о любви и жизни. Отвечали ли вы кому-нибудь когда-нибудь? – она примолкла, и пар от ее дыхания медленно растворился в ночной тьме. – Вы слышите меня? Вы, звезды, вы, Боги, вы, все те создания, великие и могучие, что вершат судьбы, решают, как жить, прядут наши Нити? – она поняла, что кричит, поняла, что плачет, и просто кричала и плакала еще громче, во всю силу своих легких вопила во тьму. – Вы – Вершители Судеб, двуличные ничтожные Спасители, которых нет, когда приходит самый черный час! Где вы были, когда я звала вас? Как вы помогли мне? Где вы сейчас, когда я кричу вам, когда я одна, когда мне больно, когда я боюсь, когда я не вижу никакого смысла в том, чтобы дышать? Где вы и ваша мудрость, которой вы пичкаете людей, запихивая ее им прямо в глотку, ваши обещания, посылы, спасения и волшебство? Где вы, когда ничего этого не остается?! – голос сорвался, слезы вплелись в него, заставляя ее кашлять и хрипеть. Заставляя ее замолчать.       Она знала, что никто больше не придет, и вот это было правдой. Самой настоящей, реально существующей истиной ее сейчас. Без золотых крыльев, без бездонных небес, без обещаний, посылов, без надежды и песен о вечности, без спасителей, без возможности выбраться, и без солнца. Она была на дне. На черном-черном дне одинокого ледяного мира возле замерзшего озера среди безымянных гор, где порой пели ей погребальные песни волки. Она была на дне.              Иногда лихорадочное безумие овладевало ей. Рождалось что-то в груди, вцеплялось в ребра, подбрасывая ее на ноги среди бессонного времени, в котором грезы больше не желали приходить. То ли звук слышался откуда-то, то ли голос, любимый голос из темноты шептал ее имя, то ли что-то касалось груди, этой рваной дыры вместо золота миров, которое когда-то было в ее распоряжении, и Вель вскакивала, словно безумная, начинала метаться. Дрожащими руками чертила она символы на стенах, писала обещания и молилась, неистово просила вернуть утраченное навек. Она раздувала пламя и кричала туда о своей боли, и звала, и молила, и призывала хоть кого-нибудь, чтобы он услышал и помог, хоть бога, хоть беса, хоть что-то живое или мертвое, только бы был ответ.       А в другие часы накатывало вдруг утраченное чувство всемогущества, взвивалась в крови проклятая всеми богами, отравленная ядом надежда, нашептывая, что все можно вернуть. И тогда она вцеплялась в свою грудь и звала туда саитри, тогда она кричала имя Великой Матери и молила, чтобы дали ей силу, вернули ее саму, чтобы преодолеть половину мира в одно мгновение, сжать ее в объятиях, простить за всю боль, что легла между ними общей смертью, а потом исцеловать ее ладони и глаза до исступления и всей любовью своей окружить ее так, чтобы никогда не мерзла. Чтобы забыла, забыла обо всем, что случилось, забыла навсегда, будто не было этого, будто они просто родились, чтобы любить друг друга в мире без войны и смертей.       Металась она среди черных деревьев в сердце зимы, среди черного замерзшего озера, кричала в небо и клялась, и нарушала свое слово сразу, и проклинала, и любила, и плакала.       Но никто не приходил. И никто не отвечал.              Шли дни, ползли ночи. Морозы и метели сменяли друг друга, огонь пожирал дрова. Руки чертили символы и писали строки. Губы пели и кричали. Глаза плакали. Ноги ходили по земле, пустой мертвой ледяной земле, не принадлежащей никому и никого не знавшей.       Память была как ожог от молнии, медленно тускнеющий на роговице, трогать ее было больно, как больно трогать кончиком языка язву на небе. Вель не хотела помнить и не хотела знать. Она носила дрова, колола лед, ловила рыбу. Она жила и пыталась забыть.       Но память была упорной, будто сорная трава посреди тщательно убранного огорода. Росла она сквозь трещины, стоило лишь зазеваться. Сквозь сны, одни и те же сны раз за разом, в которых любимые губы кричали ей одни и те же слова, а любимые пальцы стискивали рукоять ножа и делали одно и то же действие. Всегда одно, будто выжженное на внутренней стороне век, выцарапанное лезвием на живом кровоточащем сердце. И она просыпалась, крича. И она пыталась не спать, но засыпала, сморенная усталостью, и вновь просыпалась, крича.              Ты обманула меня, Великая Мать. Ты кормила меня ложью, как Мать кормит свое дитя, приложив к груди, да только оттуда течет гниль, а не молоко. Ты подарила ее мне на один короткий миг вечности, позволив мне ударом сердца ощутить, что я не одна. Ты подарила мне иллюзию неуязвимости и бессмертия – через золото в моей груди от касания ее взгляда. Ты обещала мне, что я – Твое бессмертное дитя, хранимое тобой, любимое ею, рожденное для великой судьбы изменить рок человечий и подарить миру вечную жизнь. Ты обещала мне, и я поверила.       И что мне теперь делать? Теперь, когда у меня нет больше ни единой, даже самой тоненькой и самой крохотной ниточки иллюзии?              Они молчали, и Вель зло смеялась им в ответ, шагая сквозь сугробы, бегая вокруг ледяного озера круг за кругом просто потому, что нужно было хоть что-то делать. Что-то делать, чтобы чувствовать хоть какой-то смысл.       Не было никакого бессмертия. Не было никакой особой судьбы. Не было никакой любви. Была правда, жуткая, страшная, отвратительная правда, от которой умирали люди. Любимые глаза, полные ненависти. Любимые руки, полные крови.              Я считала себя Аватарой Создателя. Я вела армии и выигрывала битвы. Я спасала и защищала. Я имела право решать. Я любила. Я ненавидела. Я убивала. И что в итоге? Ради чего я все это делала? К чему я пришла и что я обрела? Что я построила и что создала?              Разрушенный Васхиль пылал вокруг нее, догорая в алом пламени. И Данка говорила ей свое ледяное «нет», отворачиваясь от нее навсегда.              Ноги бежали по снегу, пробивая обмерзший наст, дыхание разогревало грудь, качая в ней воздух. Она писала символы, жгла дрова, ловила рыбу и топила лед. Она сидела во тьме возле замерзшего озера, слушая песни волков и воя в ответ – все равно никто здесь не мог ее услышать. Она смотрела в свой страх, широко-широко раскрыв глаза.              Не могло быть никакого бессмертия, конечно же не могло. Все живое умирало, и она видела это столь много раз. Даже эльфы, кичащиеся своей вечной жизнью, даже они не были бессмертны. От ножа, стрелы или яда они умирали, как и все остальные. И коли не было бы Мембраны, закрывающей их от мира, возможно и время тоже сжало бы над ними свои когти и тоже начало бы их убивать. Не было бессмертия и не могло быть, потому что таковым был закон, извечный закон кровавого колеса, и никто не мог это колесо повернуть: ни живой, ни мертвый.       Была смерть, и Вель смотрела на нее теперь, смотрела в ее черные глаза, вглядывалась в них, заставляя себя ее видеть. Все так верили, что Аватары придут и спасут их от смерти, так надеялись превратить их в барана на алтаре, который каким-то чудесным образом купит остальным несколько лишних мгновений. За ними и шли поэтому же, потому что, как и Вель, верили в то, что все это – сказка, которая может сбыться, и что в один прекрасный день двое смертных людей умрут за всех остальных, и им не придется. Но это было ложью. Конечно это было ложью. Каждый рождался один и умирал один.       Было одиночество. Огромное, страшное и ледяное, состоящее из зеленого от мороза неба и острых заснеженных елок в черной шелухе. И от этого одиночества не спасали никакие обеты, никакие клятвы, никакие связи, сколь бы сильными, безупречными и неразрушимыми они ни казались. В этом одиночестве человечья душа дрожала, будто пламя свечи на ветру, упрямо сверкая в бездонной черноте ничто, и ей суждено было погаснуть в один страшный день, когда ее время придет. И как никто не мог отвратить этого, так никто не мог разделить это.       Была свобода. Бескрайняя как небо свобода с осознанием, что на самом деле миру нет никакого дела до того, что ты делаешь, чего ты хочешь, что ты вообще существуешь. Столь много раз она пряталась во лжи о собственной нужности и месте в этой свободе, столько раз пеленала себя обязательствами, чтобы чувствовать свою необходимость. И всегда упрямо, слепо, яро верила, что миру есть до этого дело, что Великой Матери есть до этого дело, что Создатель выплел ее нить не просто так – ибо ему было дело до нее. Но только это оказалось не так. Никого из них не существовало, был лишь снег, голод, волчий вой, ветки, которые нужно нарубить, лед, который нужно наколоть, рыба, которую нужно поймать. Было тело, которое замерзало, болело и с трудом спало. Обычное человеческое тело из мяса и костей, ничем не отличающееся по своей сути от всех остальных тел, вполне заурядное слабое тело. Его не избрали для великой судьбы. Оно не было уникальным или чудесным. Его не хранили ради особенной цели. Его не ждало спасение. Оно просто было, и оно было свободным, и от этой свободы оно кричало до хрипоты, выкрикивая из себя свой ужас. Потому что не было больше никого, кто бы спас его, кроме него самого.       И во всем этом должно было быть четвертое, то самое четвертое, что так беспокоило ее, что так глодало изнутри, терзало и мучило. Смысл. В этом во всем должен был быть смысл, но где был ее смысл? Куда он исчез?       Замки иллюзий рушились от одного вздоха. Осенний листок падал на величественные башни из алмазов и базальта, и они рассыпались в пыль, не издав даже и звона. Смысл так легко находился в просветленной лжи, божественности бытия, неземной любви и великой цели. Будто одинокий щенок он так просился в руки, подставляя румяные наливные бока спелого яблочка под голодный взгляд ищущего. Он очаровывал дымными кольцами могущества, он застилал глаза таинством прочитанного будущего, пойманного в кулак времени, ждущей впереди награды. Смысл был прост, когда его считали великим. Но как сложен он становился в малом.       Вель искала его с отчаянием приговоренного. Будто муравья в густой траве, будто блоху в жесткой шерсти. Вель искала его, мечась в ледяной пустоте забытой миром долины, в бездонных ямах собственной памяти, в той громадной кровавой дыре, на месте которой раньше была ее дареная богами исключительность. А он все ускользал, ускользал ледышкой в ледяной воде, которую и не ухватишь, и не удержишь.              Наколоть дров, принести льда. Наловить рыбы, растопить огонь. Попытаться уснуть. Проснуться в слезах. Долго писать на потолке слова проклятия и любви. Бежать. Бежать. Бежать.              Если все это было ложью, то зачем все это было? Что я должна была понять? Глаза шарили по белому замерзшему горизонту, не находя ответа. Только еловые чешуйки. Только замерзшие облака, разодранные зубастыми пиками гор. Дни тянулись за днями, ночи сменялись ночами, снег шел и переставал, и снова шел, чтобы перестать.              Она протоптала целую тропу вокруг озера, и теперь эту тропу не мог завалить даже густой буран.              Волки не подходили к ней почему-то, хоть и спускались в долину. Иногда даже она находила оставленные ими оленьи туши, замерзшие и почти нетронутые. Мясо здорово подкрепило ее силы, а шкуры устелили полы ее пещеры, и там стало самую чуточку теплее.       Из веток оказалось несложно соорудить что-то вроде шалаша, а когда она укрыла его шкурами и снегом, из него получилась маленькая, топящаяся по черному баня, в которой было очень приятно отмыться. Побродив по лесу и приглядевшись к тем местам, где кабаны разрывали снег, она нашла в земле подмерзшие, но вполне годные в пищу коренья дикой моркови. Рыбу можно было покоптить, и тогда становилось вкуснее. А известняк неплохо подходил и для рисования тоже. Она никогда раньше не рисовала, отец называл грехом все изображения, кроме божьих ликов, но здесь не было отца и не было богов, а стены и известняк были.              Ноги топтали в снегу слой за слоем упрямых твердых следов.       Она не была больше Аватарой Создателя, но она была кем-то другим. Она была женщиной, которая бегает вокруг горного замерзшего озера. Той, которая рисует на стенах. Той, что готовит себе еду и моется в чудной черной бане. Той, которая кричит по ночам оскорбления богам и иногда даже смеется от этого, потому что это смешно. Их же все равно никто не слышит, кроме нее самой, а если и слышит – то поделом ему. Она была одинокой женщиной в безымянном краю, живущей в маленькой горной долине, женщиной без имени и прошлого. Женщиной без смысла.       

      Алой полосой разгорался по самому краешку неба рассвет. Пока только полоска, тоненькая, будто золотой поясок, стянувший тонкую талию земли. Снизу густая теневая синь горных расщелин, вверху бирюза нарождающегося утра, а посередине между ними расписная бечева из плавленого света, перечеркнутая белоснежными шапками гор.       Холод стоял хрустящий и крепкий, от мороза вымерз сам воздух, кусался в легких, выморозил ее глотку изнутри, пробираясь под рукава шерстяной куртки, впиваясь в кожу. Вился белый пар дыхания у самого лица, обмерзал инеем на ресницах. Ей было все равно.       Глаза смотрели туда, на эту невыносимо сверкающую линию между ночью и днем, землей и небом, смертью и жизнью. Глаза искали, искали ответ, она искала ответ, которого не было.       Не было его в белоснежных, укутанных теплой шапкой снега склонах. Не было в глубоких, тонущих во тьме ущельях. Среди заснеженного уснувшего леса, в ледяном зеркале схватившейся намертво воды, в пещерах и норах среди камня, в глубине огромного истыканного звездами будто булавками неба не было для нее ответа.       Помнишь, такое ведь было раньше, до нее. Давным-давно, вечерами у летних костров, на закатах весной, долгими зимними ночами. Ответа тоже не было, и ты упорно искала его, помнишь? Снова и снова искала в книгах и собственном сердце, в мире вокруг, в своих снах, в знаниях, к которым так стремилась. Ответы уходят и приходят, ответы теряются, но их можно найти. Если искать.       Небо расцветало перед ней медленно и неотвратимо, свет пожирал ночь и звезды, однако и сгущал тень, что лежала между склонов, пряталась с тыльных сторон гор, забивалась в щели и сколы и скалила оттуда черные глаза. Тень была везде ровно так же, как и свет, он сгущал ее, он создавал ее, изо всех сил стремясь прогнать ее прочь и тем самым лишь усиливая. Разум порождал невежество, любовь – ненависть, радость – страдание, а труд – разложение. Все, что создавалось, должно было однажды разрушиться, но что происходило потом?       -Я разрушилась, - проговорила Вель, пристально вглядываясь в яркий-яркий свет и черную-черную тень, соединенные воедино золотой нитью. – Вот она я, разбитая вдребезги, разрушенная до своего основания. Вот она я. Кто я?       О этот вопрос, что так тревожил ее когда-то! Как он изводил, как он душил, как преследовал долгие-долгие годы, гнал палкой в спину навстречу ее судьбе, что пришла к ней с глазами цвета штормового моря и перевернула всю ее жизнь. Как сладок был ответ, который она получила! Как тяжела цена, уплаченная за него, и все же вполне соразмерная тому, что она покупала. И как больно было, когда все это рухнуло.       И что же теперь? Что она должна была делать теперь?       Глаза смотрели на то, как впереди над краем мира рождается день. Солнце просто всходило. Ему не было никакого дела до смыслов, раздумий, оно не задавало вопросов, не искало ответов, оно просто было, горящее, огромное и полное самим собой, существующее для самого себя и тем довольное. Люди не могли быть как солнце, даже если очень, очень сильно того хотели. Особенно если сильно того хотели.       Вель ощутила, что смеется, разглядывая первые поднимающиеся лучи и чувствуя, как от слишком интенсивного света текут по щекам горячие, обмораживающие кожу слезы.       Особенная, предрешенная богами, уникальная судьба во имя спасения мира. Судьба, которую днем боялись, о которой грезили по ночам, судьба обреченного и обрекающего себя самого на нее саму. Неистовое неугасимое всепожирающее желание быть Спасителем мира сего. Как легко эта судьба разбилась о землю! Рука просто разжалась и выронила фарфоровую чашку, и та рухнула с высоты на каменный пол, разлетелась в пыль.       Но ведь там было что-то. Там же было что-то для меня. Что-то же было правдой.       Глаза смотрели на раскаленный край мира и не видели его. Глаза искали, отчаянно искали свой ответ, а его все не было, не было. И не помогал ни бег вокруг озера, ни строки проклятий и любви на стенах, ни тяжелый труд, ни краткий сон, ничего.       Она влезла сюда, на этот одинокий склон, так высоко как осмелилась только лезть по обледенелому насту, чтобы встретить здесь рассвет и первой увидеть солнце. Она влезла, чтобы оказаться на самой вершине мира в момент, когда родится солнце, в надежде хоть что-то понять. Ведь у этого всего должен был быть какой-то смысл, тот самый, который так легко, так невыносимо, так насмешливо выскальзывал прямо из ее пальцев, исчезал во тьме среди черных склонов.       Если не было Аватара Хаоса, если им были мы сами, зачем тогда марь? Откуда она бралась? Если связь была обратной стороной мари, то зачем тогда вообще нужна эта марь? Что это тогда за сила в моей душе, что присяга мне порождает неуязвимость для мари с одной стороны и саму марь с другой? Почему это вообще появилось? Зачем оно нужно? Зачем нужен Танец Хаоса?       Одна за другой лопались тугие нити, которыми она сшивала кое-как свое разодранное окровавленное нутро, и оттуда наружу вновь закапала живая алая боль ее души. А вместе с ней закапали по щекам слезы. Вель закрыла глаза, позволяя себе плакать, позволяя этому вытекать из себя прочь. Она плакала вновь, снова и снова, чтобы вышло все до самого конца. Вся та боль, что жила в ней с начала времен, с ее памяти Энерион, еще раньше, оттуда из темноты потерь и прощаний, которым не было конца.       Наверное, у всех людей было такое внутри, просто они не помнили. А она так просила вспомнить, так молилась об этом, так старалась это сделать – и вспомнила, и это уничтожило ее жизнь. Так старалась найти свой смысл, что потеряла его. Так хотела узнать себя и разрушила до основания.       Просто еще очень рано. Ты пришла сюда очень-очень рано. Нужно еще много времени.       Она знала, день – придет. Какой это будет день, о чем он будет, что в нем произойдет – этого она не знала. Может, самый обычный с копченой на огне рыбой, запахом дыма и колотым льдом. А может, какой-то совершенно другой, необыкновенный, с падающими звездами, взрывающейся землей и говорящими животными. А если еще честнее – ей было все равно, каким он будет. Она просто знала: придет день, когда станет легче, когда она сможет задать свои вопросы и понять свои ответы, когда у всего вокруг снова будет смысл.       Но этот день пока еще не пришел.       Солнце выкатилось из-за гор раскаленным золотым диском. Засверкали склоны вокруг, искрясь мириадами снежных алмазов. Лес протянул по ним синие тени, много-много теней от каждого дерева, от каждой ветки, и Вель всмотрелась в них, глубоко, до самого дна, раскрывая им свое изодранное сердце. Тени были у всего, и их невозможно было отрицать – вот же ее собственные глаза видели их. Так почему тогда она так неистово отрицала собственную тень?       -Однажды я умру, - тихо прошептала она, глядя на солнце. И мир не обрушился, и горы не дрогнули, и снег просто лежал и искрился вокруг, такой же тихий, как рассветное безветрие.       Глупо было верить, что существует бессмертие. И почему она в это верила? В этом же не было никакого смысла.              Ночь была ледяной. Даже в своей пещере, закрытой со всех сторон от ветра, она чувствовала это. Выл ветер по ту сторону каменных стен, колыхал коптящее пламя, и мороз заползал в пещеру, скаля зубы на живое тепло.       Ей не спалось. Привычно глодала зубами нутро такая знакомая, хорошо изученная, наизусть заученная боль. Вель знала ее, как знают родной дом, привычный старый кувшин, запах дыма, впитавшийся в бревенчатые стены. Она больше не бежала прочь, не скрывалась, не пряталась от этого. Она не уклонялась, не пыталась заглушить. Просто смотрела туда, как смотрит гончар в только что обожженный кувшин, водит пальцем по его глянцевым стенкам, выискивая трещины. У боли не было трещин. Она была целой.       Почти идеальная форма, продолговатая, замкнутая, при этом бездонная. С одной единственной бесконечной гранью – сколько ни веди пальцем, все равно не будет конца. Живая, вся состоящая из оголенных нервов, будто кожи больше и нет, а ты гладишь пальцем оголенное незаживающее мясо. Иногда ей казалось, что в ее груди дыра размером со всю ее грудь, и из нее все сочится, сочится сукровица. Кровь уже не хлестала ручьем, как в первые дни, высасывая всю жизненную силу. Рана опустела, как оброненный на бок кувшин, и в ней осталось на донышке и теперь капало наружу по крохотной капле. И можно было засунуть внутрь руки и трогать края.       Наверное, люди так выздоравливают. Она смотрела на пламя, колеблющееся, дрожащее пламя, из которого вылетали звонкие искры. Пламя, которое колыхал лютый ветер снаружи, пытаясь сбить его, но оно горело, упрямое, неукротимое, неумолимое пламя. Наверное, боль однажды становится тише. И вместо нее появляется что-то еще. Что появляется там, в этой пустоте?       Ты снова ищешь смысл.       Она улыбнулась, глядя на то, как рассыпаются головешки обломками черных кругляшков. Поразительно, даже после всего этого, спустя эти долгие дни и ночи, насквозь пробитые шилом боли и кое-как заштопанные ее алыми нитками, лупящимися по краям, несмотря на все это она все равно, все равно искала.       Что ты ищешь в этой тьме, неугомонная? Какие ответы ты силишься найти? Что не дает тебе лечь в углу этого каменного склепа и замерзнуть насмерть? Что там еще не забрано, не впитано, не прожито? Что ты еще не забрала? О чем ты забыла? И почему, почему тебе так надо, так невыносимо надо это найти?       У всего должен был быть смысл. Он был у камней и гор, что поднимались вокруг нее и прятали в своем нутре от ветра и холода. Он был у пламени, что танцевало перед ней, согревая воздух. Он был у истекающих смолой ветвей, шипящих в костре янтарными слезами. Он был у копченой рыбы, у звериной шкуры, у облаков и ночи по ту сторону того крохотного уголка пространства, что она определила своим убежищем.       У всего был смысл. Оно существовало зачем-то. Оно жило, дышало, стремилось ради чего-то, и это что-то душило Вель ледяными неощутимыми руками, не даваясь ей, выворачиваясь из хватки, дразня сладостью своего обретения, иллюзорным наслаждением победы.       У нее не было смысла, но так ведь не могло быть, потому что она все еще жила. Тогда что было ее смыслом?       Нити памяти Энерион всколыхнулись в ней цветными разводами в ледяном небе, торжеством ночного света посреди ледяной бездны. Они были сотканы из страдания, вышиты мукой, раскрашены болью, и она не хотела смотреть в них. В них была любовь, огненным тавром отпечатанная на дороге ее души. Долгая-долгая, вьющаяся будто нить сквозь тысячи лет и тысячи жизней.       И она больше не была смыслом. Она была тем, что разрушилось, распалось на куски, будто перегнившая ветошь. Тогда что же было там вместо нее?       Она смеялась в темноте, потому что это было смешно. Сумасшедшие чувствовали себя самыми разумными людьми во всем мире и недоумевали, почему остальные – столь безумны. Те, кто думал и говорил на одном языке, не знали, как можно думать и говорить на другом. Мир каждого был его мерилом и его системой отсчета, его эталоном, с которым сравнивалась вся остальная реальность, и таких миров было столько же, сколько живых душ в этой огромной вселенной.       Что было ее миром? Клетка ее комнаты, в которой она мечтала об огромном мире по другую сторону ее стен? Клетка ее долга, которой удавил ее мир, стоило ей только покинуть свою комнату и шагнуть в него? Женщина, ради которой она умирала и рождалась вновь тысячи раз?       Ты все еще веришь в свою же ложь? Ты не Аватара. Все рождаются тысячи раз и тысячи раз умирают, потому что таков мир. Ты так хотела сломать этот узор, узор предначертанной судьбы. И ты его сломала. Она ушла. Все кончено. И мир устоял от этого. С ним ничего не произошло и ничего не случилось. Солнце так же всходит, ветра так же воют, рыба так же спит на дне озера. И ты живешь – так же, как жила до нее. Так чего тебе не хватает во всем этом?       Смысла.       Она засмеялась, позволяя слезам катиться по щекам. Это было смешно – делать смыслом другого человека, так просто, так наивно, так по-детски. Ей хотелось быть чем-то большим, чем она являлась, ей хотелось чуда, ей хотелось любви, и все это случилось с ней. И в этом всем она потеряла свой собственный смысл – себя саму.       И вот теперь, замерзая от холода посреди нигде, она поразительным образом обретала обратно. Даже не понимая, что именно обретает.       Ладони лупились от холода и застарелого ожога – давеча она неудачно схватилась за раскаленную головешку, поправляя костер. Вель колупала пальцем края, рассеяно глядя в огонь. Наверное, каждый опустевший кувшин однажды наполнялся чем-то, нужно было только окончательно его опустошить. Чем мог наполниться ее кувшин? Что еще у нее осталось?       И это тоже было смешно, потому что и на этот вопрос ответа у нее не было. А еще он был очень болезненным – этот ответ. Мать, спрятанная где-то в землях анай. Сошедший с ума отец. Заброшенный дом посреди разоренного войной края. И она сама, крохотная теплая точка в самом сердце ледяного безмолвия гор.       Было ли это чем-то? Имело ли это значение?       Она лежала, слушая, как по ту сторону камня воет вьюга. Ветер разыгрался ни на шутку, рвал деревья, швырял во все стороны слепящий снег. Завтра с утра сугробы будут до середины груди, и когда она пойдет к озеру за льдом, придется пробивать себе путь сквозь снег. Скорее всего, ветер повалит старые сухие деревья, и это значит, что дрова будет легче добыть. А еще – придется заново топтать тропу вокруг озера, чтобы бегать. Ей нравилось бегать, когда она бежала – она не думала ни о чем.       Постепенно вой как будто приблизился, и в нем появились отдельные голоса. Это насторожило Вель, и она прислушалась внимательнее, фокусируясь на происходящем. Как-то странно звучал этот ветер, не как буря. Будто у него были разные голоса. Воющие голоса.       Страх и осознание пришли одновременно, заставив ее подскочить на одеяле, броситься к костру, швырнуть в пламя охапку смолистых ветвей, не жалея, чтобы поднялось выше. Это не ветер был снаружи, там выли волки, много волков. И прямо сейчас эти волки приближались к пещере. Запах дыма должен был отпугнуть их, звери боялись дыма, а Вель боялась зверей.       Черный угар от смолистых ветвей заполнил помещение, заставив ее согнуться, закашляться. Перед глазами все расплывалось, но она выхватила из охапки хвороста увесистую палку, засунула ее одним концом в костер, чтобы поджечь. Нужно было сделать факел, но из чего? Своей одежды у нее было так мало, что вставал выбор: сегодня прогнать волков, завтра замерзнуть насмерть. Какая смерть была предпочтительнее?       Несмотря на ужас ситуации, она вновь рассмеялась, истерически поглядывая на вход в пещеру. Поразительно, а жить-то она хотела! Все еще хотела жить и поняла это прямо сейчас, когда перспектива оказаться разорванной зверьем приблизилась вплотную.       Вой, скулеж и тявканье раздавались уже совсем рядом, где-то у самого входа в пещеру. Вель взглянула на охапку дров: там много, до утра жечь ей хватит, может, это отпугнет волков. А утром она сможет…       -Эй! Там кто-нибудь есть?       Хриплый человеческий голос заставил ее вздрогнуть с головы до ног, обдав ее первозданным ужасом и приковав к месту. Это было так странно после долгих-долгих дней одиночества и тишины – услышать другой человеческий голос, что в первый миг Вель и вовсе застыла, не веря собственным ушам.       -Мы не причиним вреда! – вновь прокричал голос. – Обещаю, вам ничего не угрожает! Прошу вас, пустите погреться к вашему огню! Здесь больше негде укрыться, а снаружи буря.       -Что? – повторила Вель и вновь вздрогнула, уже от звука своего собственного голоса.       -Прошу вас! – это был женский голос, и этот голос приближался.       Вель застыла над костром, сжимая руками конец горящей деревяшки и просто не зная, как ей быть и что делать дальше. Глядя на то, как из-за угла пещеры медленно вышла, подняв руки, высокая светловолосая женщина.       Она была всклокоченная, с ног до головы покрытая снегом, и из-под шарфа, закрывающего лицо, виднелись только темные глаза и изломавшиеся в мольбе брови. А еще у нее были короткие волосы, постриженные точно так же, как стригли свои волосы анай.       -Кто ты? – пораженно спросила ее Вель, ощущая опустошающее глубокое удивление.       -Меня зовут Эней дель анай, - женщина стянула с лица шарф и вновь подняла обе руки, с мольбой глядя на Вель. – Не пугайся, со мной сальваги. Они не причинят тебе вреда, никто из нас не причинит. Нам просто нужно укрыться от непогоды.       -Эней дель анай, - повторила одними губами Вель, глядя на женщину, взявшуюся из ниоткуда, и очень четко понимая, что знает это имя.       Конечно, она его знала. И как могло быть иначе? Это было так смешно, так невыносимо, так немыслимо смешно, что хохот начал рвать ее грудь, вырываясь наружу хриплым карканьем. Она сбежала в самую глухую часть самых далеких на свете гор, что только знала, сбежала от себя и своего прошлого. И прямо в ее проклятую пещеру посреди ночи вваливалась Эней дель анай, дочь Великой Царицы и Держащей Щит, поднявшая бунт против собственного народа. Что могло быть еще более ярким совпадением?       Ты хотела свой смысл? Ты просила его?       -Не надо нас бояться, мы не причиним тебе вреда, - медленно повторила Эней, с опаской глядя на нее. Видать решила, что я тронулась умом, раз ржу ей в лицо. Наверное, она недалека от правды.       -Заходи, Эней дель анай, - сдаваясь на милость этого невыносимого времени, проговорила Вель и отбросила прочь бесполезную горелую палку. – И сальвагов своих зови сюда. Сегодня и впрямь очень холодная ночь, негоже вам мерзнуть снаружи.       -Спасибо тебе! – с чувством проговорила Эней, опустила руки и крикнула куда-то в сторону. – Ильяни, Гайтан! Заходите! Здесь безопасно и тепло! – обернувшись к Вель, она проговорила: - Еще раз благодарю, что пустила нас в свое убежище. Как я могу обращаться к тебе? Я вижу, что ты не анай.       -Я не анай, - покачала головой Вель, чувствуя, как из-под отступающего удивления вновь вскидывает голову боль, начинает переливаться изнутри по ее костям, будто талая вода. У Эней был говор как у Данки и точно такая же белая форма Рощи. – Меня зовут Вель. Располагайтесь.       Можно было больше ни во что не верить – от этого вещи не переставали брать и случаться. Еще одна маленькая капля осознания, которую она должна была добрать и добрала.