Глава 2. Живой путь

      Вель сразу поняла, что это не сон, не тот обычный сон из череды однотипных кошмаров, что преследовали ее из ночи в ночь и постепенно переставали пугать. Этот был другим.       Серое межмирье звало ее, тропа тянулась во мглу среди странных теневых силуэтов, что двигались, закручивались, меняли свои очертания. Если вглядываться в них, можно было различить лица людей, даже узнать их, но Вель не вглядывалась, не до того было. Она была где-то там. Она смотрела, и Вель чувствовала ее взгляд кожей.       На этот раз Вель не звала, никуда не двигалась и никого не искала. Боль была такой резкой, что все швы, которые она так терпеливо накладывала слой за слоем, трещали, грозя в любой миг разорваться и вновь распахнуть наружу окровавленное нутро. Вель просто села на дороге и стала ждать. Она просто смотрела и ждала, что будет дальше.       Ее образ проявился во тьме, ее взгляд коснулся, будто раскаленной головней по лицу провели. Вель почувствовала, как воет ее тело, лежащее там, в холодной пещере, воет от боли, но не может проснуться. Она не могла проснуться, она отказывалась это делать, потому что Данка пришла к ней.       Она стояла в стороне среди дымных фигур, просто стояла и смотрела, и черты ее лица неуловимо менялись: одно проступало через другое, проступало через третье и так далее до бесконечности. Вель смотрела на нее в ответ, смотрела на каждое и знала их все, могла бы назвать каждую черточку, каждую морщинку и родинку, каждую историю. Обезумевшая от боли жертва. Жестокая холодная владычица. Разгоряченная боем львица. Опьяненная кровью мучительница. Мягкая девочка с добрыми руками. Целительница, дарящая мир душам и телам. Мудрая женщина, глядящая сквозь ночь. Предательница, святая, шлюха, вдова и жена – Вель знала их всех как себя и каждую любила.       Глаза смотрели из тьмы в ее душу, вглядывались пристально, дотрагивались невесомо. И Вель смотрела в ответ, боясь моргнуть и истекая слезами, кровью и любовью, потому что этот взгляд был единственным, что ей было отмерено сейчас. Этот взгляд был теплой маленькой птичкой, что на мгновение села на краешек ладони и могла улететь в любой миг, стоило лишь шевельнуть кончиком пальца.       Она не говорила, просто смотрела, смотрела издали, через время, с другой стороны мира, из другого иного, до которого невозможно было дотянуться. И можно было умолять ее, можно было кричать и просить, можно было выть, и так хотелось этого, что вся сила ее уходила на то, чтобы держать рот закрытым. Но она молчала. Молчала и смотрела в ответ.       Долго они так сидели, глядя друг на друга, и время замерло меж ними, замолчало вместе с ними, умерив свой бег. А когда Данка собралась уходить, и Вель ощутила, как взгляд ее тает, тускнеет ожог его на коже, она все же не выдержала.       Зачем ты пришла ко мне, если не хочешь меня видеть? Зачем ты смотришь на меня, если прогнала? Зачем ты здесь, если все кончено?       Она не ответила. Взгляд растаял, растаял образ, и чувство потери стремительно накрыло Вель, нарастая, будто волна. Дотронувшись до самого неба, эта волна обрушилась вниз и…              Вель вскочила на своей постели, хватая ртом воздух, рыдая, скуля. Все лицо было мокрым, все тело было мокрым, руки тряслись. Обхватив себя, она свернулась в комок возле костра и зарыдала, кусая край своей рубахи.       Утро было морозным и солнечным, даже солнце припекало самую малость и куда сильнее слепило глаза, отражаясь от белоснежного наста. Вель почти бездумно брела через лес, пиная сугробы и сбрасывая снег с верхушек укутанных им целиком елок. Нужно было заняться чем-то, невозможно было просто лежать и плакать. Она так долго плакала, плакала вновь и вновь, а это все не заканчивалось.       Почему ты пришла? Почему ты преследуешь меня? Почему не можешь просто уйти и оставить меня в покое? Или позвать обратно – ведь это так просто, достаточно просто сказать. Почему надо терзать меня вот так, молчаливо и жестоко, то возвращаясь, то вновь исчезая, будто у меня не сердце живое, а мяч, с каким играют дети, пока не надоест? Ты же видишь все и все знаешь, так зачем ты истязаешь меня?       -Вель!       Окрик заставил ее споткнуться, и Вель взмахнула руками, едва не упав в сугроб. А потом повернулась на звук. Оказывается, она уже подошла почти что к самому озеру, и там на льду сидела на бревнышке Эней, приветливо махнув ей рукой.       Ни с кем говорить сейчас не хотелось, боль была слишком сильной, чтобы игнорировать ее, блокировать, настраиваясь на контакт с кем-то другим. Но Эней махнула ей подойти, и что-то внутри мягко подтолкнуло в спину. Может и неплохо сейчас было побыть с кем-то живым. Раньше она такого не пробовала. Раньше она просто бегала, пока ноги не превращались в раскаленное тяжелое дрожащее желе, а тело становилось таким усталым, что просто не могло ничего чувствовать. Быть может, существовал и какой-то другой способ справиться с этим?       -Выглядишь паршиво, - окинув ее взглядом, сообщила Эней. – Не спала?       -Не особо, - сухо отозвалась Вель, останавливаясь рядом с ней. – Как улов?       -Сегодня вполне, - Эней кивнула на трех крупных рыбешек, лежащих рядом с ней в снегу. – Присоединишься?       Можно было упрямиться и бежать от всех, но она и так уже убежала так далеко, как только могла, а ее все равно нашли. И как так получалось, что одиночество существовало лишь внутри, а не снаружи? И хотела ли она на самом деле одиночества?       Вель обошла Эней и уселась на бревно рядом с ней, принявшись ножом расколупывать соседнюю заросшую ледком за ночь лунку. Последние дни они часто вместе рыбачили, все равно здесь больше нечем было заняться. Да и есть хотелось.       -Гайтан вчера на склоне на той стороне нашел поваленный кедр. Ильяни была с ним, перекинулась и насобирала шишек полную охапку. Да только чтобы донести их, ей пришлось голяком бежать через всю долину, - Эней улыбнулась. - Влетела злая, ругалась почем зря, но принесла много. Приходи обедать, поделимся с тобой.       -А чего она тебя не подождала и начала собирать? – рассеяно спросила Вель.       -Кажется, ей просто нравится бегать в человеческом теле, - усмехнулась Эней. – Она ни за что не признается и вечно ворчит, как ей неудобно в форме двуногой, но сдается мне, она вошла во вкус.       -Вы давно знакомы? – подняла на нее глаза Вель, разматывая леску. Нужно было о чем-то говорить, так оказалось легче. Да и с ними было теплее, чем одной. Будто привалился плечом к теплой печке посреди зимы, и кажется, что можно погреться о чужое счастье.       -В начале осени познакомились. Она тогда как раз впервые перекинулась. С тех пор вот привыкает к двум ногам и способности говорить. Без конца ругается на тело, но в волчицу что-то не спешит перекидываться, - в голосе Эней послышалась нежность. Вель ничего не сказала, прилаживая снасть. Ей бы и хотелось порадоваться за них, да только сил на это не было.       -А ты тоже сальваг теперь?       -Почему спрашиваешь? – взгляд Эней стал осторожным.       -Лэйк говорила, это передается. Подумала, может у вас так, - неопределенно пожала плечами Вель.       Это было самой странной частью их общения: обе они знали друг о друге значимые вещи, имели общих знакомых и были в курсе положения дел, но никто из них не единожды не задал ни одного вопроса на эти темы. Словно не существовало ничего за границей гор, обступивших замурованную до весны долину, словно не существовало их самих по ту сторону их маленьких ежедневных дел и простых радостей этого богами забытого существования. И это было как-то правильно сейчас. А может, они обе просто боялись заговорить о важном?       Эней помедлила несколько секунд, обдумывая ответ, а потом все-таки проговорила:       -Я не сальваг. Во мне есть сальважья кровь – Ильяни пришлось вылечить меня после ранения, и я стала выносливее и сильнее после этого, но я не могу перекидываться.       -Да, я слышала о таком, - кивнула Вель, вспоминая Милану и Крол.       Они тоже были тенями теперь, просто сгустками пыли и воспоминаний, танцующими где-то среди серого межмирья. О них думать было не так больно, касаться их нитью памяти почти и не мучительно, только тянула внутри тихая тоска. Они ведь были ее друзьями, и Вель скучала по ним. По крайней мере, ровно настолько, насколько могла сейчас.       -Сколько тебе лет?       Вопрос был вроде бы и простым, отвлеченным, тоже частью той игры, в которой они не спрашивали о значимом, но старались узнать друг друга – такими, какими есть, понемножку, по паре слов. Но и других вещей он тоже касался, важных вещей, тех, которые она пыталась оставить позади и забыть навсегда. Только можно ли было сбежать от своего прошлого? И стоило ли бояться Эней только потому, что когда-то она поднимала против Вель народ анай? Они сидели здесь вместе уже много дней, вместе ели, обменивались простыми вещами, они были равны в собственном крушении и собственном начале.       -Сейчас почти двадцать, - ответила она.       -Сейчас? – непонимающе подняла брови Эней.       -Раньше было тридцать пять, до этого около сорока, а еще раньше – двадцать четыре, кажется. Из-за этого сложно определить точно.       -Угу, - Эней протянула что-то нечленораздельное, покивав Вель. Вид у нее был сконфуженный. Потом она все-таки неуверенно взглянула на Вель и спросила: - Ты родилась седой?       -Что?       -Я про твои волосы, - пояснила Эней.       -Они седые? – Вель удивленно взялась за прядь, оттянула ее, совсем короткую, кое-как дотянув до глаз. Под ее пальцами пересыпался пепел, и она запоздало поняла, что не видела собственного отражения ровно столько времени, сколько сидела в этой долине. Да и не смотрела на себя особенно. – Седые, - повторила она, свыкаясь с этой мыслью, а затем взглянула на Эней. – Нет, я не родилась седой.       -Понятно, - пробормотала Эней, опуская взгляд.       Было ли это важным теперь? Ее волосы, утратившие цвет, были ли они важны? Наверное нет. Вель в последние месяцы и думать забыла о своей внешности, занятая совершенно иными вещами, и вот теперь вспомнила – таким образом, чудным и странным. Когда появлялся другой, появлялся взгляд со стороны. И теперь она вспомнила. Вспомнила, что она женщина, и это тоже причинило боль, потому что сейчас она была женщиной, которая оказалась не нужна. Это уязвляло.       -Ты извини, что я спрашиваю, просто уж больно интересно все это, - Эней смущенно усмехнулась, поднимая на нее глаза, и Вель с трудом вырвалась из своих мыслей, фокусируясь на ней. – Каково это – носить в себе так много разных людей?       -Меня никто никогда об этом не спрашивал, - рассеяно пробормотала она. Вопрос огорошил, заставил удивление вклиниться между ней и ее болью, и так было даже легче.       -Зря я спросила, - вздохнула Эней, и Вель поспешила разуверить ее:       -Нет-нет! Хорошо, что ты спросила, это… помогает. – Странно, но это действительно было правдой. Маленькие короткие вопросы ни о чем от человека, которому было до нее дело. До нее настоящей после того как так долго в ней видели кого-то другого. В этом действительно отыскалась опора. Я могу быть просто собой. Мне не нужно больше быть кем-то другим, тем, кем меня хотели видеть. Я могу просто быть как есть, как раньше была, до всего этого. Вель заморгала от этой мысли, удивленно прислушиваясь к своим чувствам, а потом медленно заговорила: - Я – просто я. Долгое время я и не знала, что они все во мне живут, потом очень старалась вспомнить их, узнать их истории, рассмотреть каждую. И вот узнала. – Она примолкла, собираясь с мыслями, Эней не прерывала ее, ожидая продолжения. – Они разные, их много, больше, чем я ждала. Среди них есть мужчины. Одни рождались Аватарами, другие – просто людьми. Многие жили и умирали глубокими стариками, других убивали или валила хворь. Я помню их истории как сны или обрывки старых сказок, но я знаю, что они про меня. И приходят они так же – просто всплывают в памяти фрагментами в ответ на свет солнца, запах ветра или какой-то звук. И я понимаю – я помню это, потому что однажды я этим была.       -О как чудно, - покачала головой Эней. – Особенно то, что не все они были Аватарами. Выходит, ты не каждый раз ею рождалась?       -Выходит, нет, - Вель удивилась этому только сейчас, раньше это казалось таким естественным. Впрочем, возможно она просто не думала о том глубоко, слишком тяжело переживая свою потерю.       -Или может они все были Аватарами, просто Танец Хаоса не случался? – еще задумчивее проговорила Эней. Вель посмотрела на нее, моргая, совершенно сбитая с толку. – Тогда что нужно, чтобы случился Танец Хаоса?       -Я не знаю, - честно ответила ей Вель, вдруг ощутив, как внутри что-то начинает дрожать, тихо-тихо дрожать, мелко и часто, как крылышки стрекозы на ветру. Она знала это чувство! О как хорошо она его знала!       -Ну может, вспомнишь еще… О-па! – Эней резко дернула леску и со смешком вытянула из лунки извивающегося и борющегося окуня. Он топорщил красноватый гребешок, хватал ртом ледяной воздух. – Смотри, какой симпатяга! Упитанный! Ильяни порадуется.       Так что нужно было, чтобы случился Танец Хаоса?       Этот вопрос засел в голове Вель занозой, ввинченный внутрь черепа раскаленной булавкой, не дающий покоя ни днем, ни ночью. Думать о нем было больно, потому что он тянул за собой так много воспоминаний, а не думать она не могла – слишком назойливо он царапал ей мозги, слишком мешался. Она бегала по берегу озера, выдыхая ледяной пар, и в такт шагам в голове звучал вопрос: что нужно, чтобы случился Танец Хаоса? Она засыпала и думала об этом, она просыпалась с этой мыслью, с ней она колола дрова и лед, удила рыбу и помогала Ильяни с Эней обустраивать свой быт.       Сальваги почти не появлялись, они разбрелись по долине среди морозных круч, искали выходы из нее кроме заваленного лавиной, но пока безрезультатно. А Эней задумала построить коптильню из дубовых веток, чтобы хоть как-то разнообразить их рацион. Вот этим они с Вель и занимались пару дней, выламывая и обтесывая древесину, пригоняя стволы как можно плотнее друг к другу, прокладывая мхом щели между ними.       Если не существовало Аватара Хаоса, если они с Данкой придумали его на самой заре времен, чтобы хоть как-то объяснить Рабов и марь, и связь, и собственное право на власть, то почему это все вообще начиналось? Почему какие-то жизни они жили как обычные люди и даже иногда не встречались – Вель помнила несколько историй без нее или с другими женщинами и мужчинами, - а в другие жизни рождались в один день и час, чтобы начать эту жуткое кружение друг вокруг друга, приводящее их обеих и весь мир к неминуемому крушению? Что запускало процесс Танца? Что объединяло Аватар?       Копаться в этом было еще страннее, чем раньше, теперь, когда ее голову наполняли обрывки ее же собственных воспоминаний о том, кем она была. Она перебирала их будто нити, перевязанные узелками, перепутанные нити. Часть из них рвалась в ее руках, какие-то вещи не вспоминались совсем или забывались сразу же, как пришли, будто тень сна, таящая так же быстро, как и появлялась в сознании. Другие наоборот крепли в пальцах и показывали ей – ее другую. Ее мягкую, будто топленое масло, нежную и кроткую, как приход весны. Ее жестокую и полную иссушающей злобы. Ее легкомысленную, ни о чем не задумывающуюся, просто живущую свою жизнь, уклоняясь от долга и обязательств, перелетая из рук в руки мотыльком. Ее ответственную, спокойную и уверенную, знающую что делать и довольствующуюся тем, что есть.       Тысячи лиц смотрели на нее из тьмы ее памяти, тысячи голосов готовы были говорить с ней, нужно было лишь на них взглянуть.       И она больше не спрашивала, кто она. Потому что она была ими всеми и чем-то гораздо, гораздо большим.       -Я люблю рыбалку, - посмеиваясь, сообщила ей Эней как-то утром, когда холодный ветер рвал их одежду и ворошил волосы, залепляя все снегом.       Они сидели на льдине, повернувшись к нему спинами, чтобы не было так паскудно, но упрямо рыбачили: коптильня была завершена, и Эней хотела наловить побольше рыбы, чтобы накоптить в срок. Во всяком случае, такой была ее озвученная причина, когда она в это ненастье пришла за Вель и позвала ту удить. И та пошла с ней, потому что чуяла, что не просто так она позвала. Что-то большее было там, за этим дружеским вниманием, иначе бы можно было подождать и завтрашнего утра, когда непогода уляжется, и станет теплее.       Но они сблизились за прошедшие недели, и раз Эней хотела поговорить, Вель пошла с ней. Это было просто, обычная вещь, которую она могла сделать для того, кто стал ей дорог.       Особенно резкий порыв ветра бросил в щеку пригоршню ледяной крупы. Вель подняла воротник, кутая шею и пряча в него подбородок, чтобы не отмерзал. Клева у них тоже особенно не было в эту снежную муть, но Эней сидела упрямо на бревне и не спешила домой, а значит, ей требовалось время, чтобы заговорить.       -Когда я была маленькой, мы с ману ходили рыбачить на реку Аленны, - продолжила она, грустно улыбаясь и глядя вниз, на уходящую в темную воду подо льдом леску. – Она любила зимнюю рыбалку, особенно в холодные дни. Говорила, в это время Аленна слишком сильно злится на мир и дерется с Реагрес, чтобы замечать, как кто-то ворует у нее рыбу. – Эней хмыкнула, качнула головой. – Мы иногда с ней часами сидели в буран, как прямо сейчас с тобой, и я молилась про себя, чтобы буран продолжался как можно дольше. Чтобы как можно дольше быть с ней.       -Вы проводили вместе мало времени? – спросила Вель.       -Да, - кивнула Эней. – Она была занята делами Рощи, делами племени, делами своего исследования, которое они вели с мани. Мне не хватало ее, не хватало общения с ней. Мне казалось, что ее крадут у меня другие люди, что она принадлежит кому угодно, кроме меня. Это терзало меня долгие годы. – Она помолчала, потом тяжело вздохнула. – Я не могла простить ее очень-очень долго.       -Простила? – взглянула на нее Вель.       -Да. Когда она умерла. – Эней сморщилась, невидящим взглядом глядя перед собой. – Поразительно, как ты слеп, когда имеешь, и как быстро ты прозреваешь в тот момент, когда теряешь. Когда она ушла, я была сама не своя от горя. Я будто обезумела. Весь мир вокруг меня наполнился мраком, все вещи вывернулись наизнанку и приняли обратный смысл, как кривое отражение в зеркале. Я ходила в этой темноте, опьяненная своим горем, и не видела ничего, кроме него. Кроме ощущения того, что меня снова бросили и обманули, и на этот раз – уже навсегда.       -Терять больно, - тихо проговорила Вель. Эней кивнула. Тишина легла между ними, но Вель знала, что она не закончится, когда зазвучат слова. И была готова, когда Эней подняла на нее глаза и прямо проговорила:       -Я несу ответственность за все, что я сотворила. Но я не чудовище, Вель. И я не хочу, чтобы ты им меня считала.       -Я не считаю тебя чудовищем, - твердо проговорила Вель, глядя ей в глаза. – Я считаю тебя живым человеком. И своим другом.       Эней грустно улыбнулась, вновь вперившись взглядом в лунку.       -Мы те, кто мы есть. И ничего не изменит прошлого.       -Ты поэтому здесь? Из-за Рощи?       Над миром бушевала буря, но сейчас вокруг них было тихо. Только два сломленных человека посреди огромного равнодушного мира, посреди бесконечной зимы, объединенные болью, которой они делились друг с другом, как раньше - делились радостью. И это тоже была часть, такая важная часть того, что люди называли близостью.       -Из-за Рощи, - кивнула Эней, не мигая и глядя перед собой. – Опьяненная своей болью и ненавистью, я разрушила все, что строили мои родители на протяжении своих жизней, все, во что они верили. Сломала за какие-то пару месяцев, будто тонкий прутик. Я считала, что поступаю правильно, мой гнев твердил и шептал мне это, и я слушала его, а не тихий-тихий шепот души, который говорил обратное.       -Но ты услышала его, - заметила Вель.       -Услышала, - подтвердила Эней. – Когда было уже поздно. А потом побежала. От своего собственного стыда.       Выл ветер, бушевала вьюга, а Вель искала в тишине слова, собирала в своем нутре крупицы еще живого тепла, чтобы обогреть ее в этот одинокий час. Не так и сложно они нашлись, пришли сами, легли на язык, скатились с губ.       -Иногда просто нет иного выхода, кроме как бежать. Не вини себя.       -Перестану, когда перестанешь ты, - криво ухмыльнулась Эней, бросив на нее быстрый взгляд, и Вель точно так же усмехнулась в ответ, хоть ей было совсем не весело. Но они понимали друг друга в этот миг. И делили что-то важное и тяжелое, что нужно было разделить.       -А я сожгла Васхиль, - неожиданно для самой себя сказала она, и Эней подняла голову, вопросительно взглянула на нее. Говорить это было странно, как булыжники через свою глотку проталкивать, но когда они падали наружу словами, становилось легче. – Это большой город, сердце Церкви. Я сожгла его дотла со всеми его жителями за одну ночь. Собственноручно.       -Целый город? – тихо уточнила Эней.       -Да. Вместе со всеми людьми, что были в нем.       Все это было в прошлом – и прямо сейчас в ней, разворачиваясь перед глазами, проходя картинками муки, боли и крика. Сколько детей, женщин и стариков погибло в том огне? Сколько мужчин, которые пришли для того, чтобы защитить свой дом? Сколько тех, кто просто не хотел принимать тот порядок, который она им несла? И ради чего? Ради того, чтобы выкричать свою боль по ушедшей от нее Данке?       -Странно, что мы встретились здесь, - заметила сидящая рядом с ней Эней, безуспешно дергая леску, будто это могло вызвать хоть какую-то реакцию у рыб, которых там не было.       -Странно, - подтвердила Вель, поглубже кутая шею в воротник. Васхиль отодвинулся на шаг в темноту, отрубленный от нее кольцом скал и ледяным ветром. Все это осталось в прошлом, и она ничего не могла с этим сделать. Она больше не была Аватарой.       -Великая Мани любит шутить, - проговорила Эней, и Вель ощутила, как гнев полыхнул внутри, прошелся по коже, и резче, чем хотелось бы, ответила:       -Нет никакой Великой Мани. Нет никаких богов, ничего этого не существует. Есть только мы и дела наших рук.       Эней вдруг хрипло рассмеялась, и Вель рассерженно зыркнула на нее.       -Может и нет, - примиряющее кивнула она. – Но скала-то, загораживающая нам выход отсюда, есть. И до весны мы ее не отодвинем.       Это была правда, и Вель приняла ее, нахохлившись в своей куртке. Ноги зябли в снегу, и она поджимала пальцы в ботинках, чтобы хоть как-то отогреть их. Впрочем, это не особенно помогало: ботинки потрескались, и мох, которым она забивала щели в них, не слишком спасал от холода.       -Вы шли к Океану, - припомнила Вель, шмыгнув носом. – Что ты ищешь там? Или сама не знаешь?       -Я бежала как можно дальше от своего прошлого, и Океан казался отличной идеей, потому что был самой дальней точкой от той, в которой я находилась, где не было бы никого, - мрачно отозвалась Эней. – Ильяни эта идея не понравилась, но она любит меня по какой-то непонятной Роксане причине и пошла следом. А теперь пилит целыми днями напропалую, потому что упавшая скала предоставила ей такую возможность.       -Вы забавно ругаетесь, - улыбнулась краешком губ Вель, глуша боль. Чужое счастье все равно было счастьем, и им можно было любоваться даже сквозь собственную тоску.       -Ну а ты? Как ты попала сюда? – Эней взглянула на нее.       -Я попросила одну из своих ведьм закинуть меня на самый край известного мира, а потом пошла, куда глаза глядят, - пожала плечами Вель.       -И вот мы здесь, - проворчала Эней, бесплодно дергая леску. Вздохнув, она опустила плечи и посмотрела на Вель: - Пошли есть баранью похлебку? Все равно рыбы нет, а у меня задница вмерзла в лед.       -Помочь отодрать? – поддразнила ее Вель, и Эней в ответ ухмыльнулась:       -Свою отдери сначала.       Шли дни. Погода в горах менялась часто, порой по несколько раз в течение дня. Налетали бури, ломали и качали деревья, усыпали все снегом и так же быстро уходили прочь. Тянулись по небу длинные рваные занавеси облаков, сквозь которые таращилось равнодушное, далекое, холодное солнце, слепя глаза и покрывая кожу загаром. Это было чудно для Вель – загорать в центре зимы, но Эней только смеялась и говорила, что в горах всегда так.       Вдвоем они соорудили два топчана: один поуже Вель в пещеру, другой пошире – для Ильяни с Эней, и спать стало теплее. Сальваги таскали им туши – горных козлов, баранов и оленей, и скоро шкур стало достаточно много, чтобы спать с комфортом и утеплить жилище, а к их вони Вель успела даже и притерпеться. Потом Эней задумала построить баню, и несколько дней они единственным небольшим походным топориком, который был у Эней с собой, рубили, попеременно меняясь, молоденькие деревья и таскали стволы вниз по склону. Баня получилась маленькая, топилась по черному, и они в ней больше кашляли, чем мылись, но так все-таки было лучше, чем в той крохотной времянке, которую соорудила для себя Вель в самом начале.       Ильяни готовила им - кажется, ей понравился процесс, пусть она и ворчала, что двуногие только портят хорошее мясо и рыбу, но при этом сама почему-то сырое есть не спешила. Ее брат и другие сальваги, в первые недели обшаривающие долину, вернулись в лагерь и теперь больше времени проводили там, лениво валяясь у пламени костра и тараща слишком человеческие глаза на свет. Вель начала понемногу общаться с ними, Ильяни учила ее тому. И хоть сальважьей крови в ее венах не было, а у нее получалось – к вящему удивлению всех участников процесса.       Сальважьи мысли были странными, мягкими, расплывчатыми и образными, будто череда вязких снов, сменяющих друг друга. От контакта с ними Вель поначалу часто придремывала, и они смеялись над ней по-своему, и ей казалось, что их смех пахнет земляникой на солнце. Потом пошло лучше, и она начала беседовать с ними, делясь простыми впечатлениями, картинками из воспоминаний, образами дорогих ей людей. Просто садилась в их тесный круг и показывала кого-нибудь, по кому особенно скучала: Гайду, Идиль, Милану и Крол, Лэйк, собственную маму. Кого-то из них сальваги знали и радовались, присылая в ответ схожие образы, а по кому-то вместе с ней тихо молчали, поддерживая своим присутствием. Данку Вель не показывала никому.       Постепенно они узнавали друг друга с Эней. Мало-помалу напряжение и недоверие отступали, сменяясь искренним теплом и взаимной радостью, и Вель как-то и сама не заметила, как они заговорили. Они говорили обо всем: о Танце Хаоса, о Дочерях Мани, о времени до войны и детстве, о своих победах и поражениях, о своих страхах и болях.       Эней оказалась не такой, какой Вель ее представляла. Сама она посмеивалась и все говорила, что это Ильяни изменила ее и сделала мягче, но Вель чуяла под этим смехом глубокую рану, раскаянье и душевную боль, а такие вещи меняли людей куда быстрее и куда сильнее, чем даже любовь. Эней была задумчивой и тихой, будто медленно роняющая золотые листья молодая березка на самом изломе осени. Вель не думала найти в ней эту глубокую теплую мягкость, но нашла.       Она и сама менялась, чувствовала это, наблюдая саму себя будто укрытое снегом на зиму деревце. Снаружи ничего не происходило, лишь тиски зимы заморозили всю его жизнь, но внутри кипело и бурлило столь многое, перемешиваясь, перестраиваясь, занимая новые для себя места. Боль превратила все ее нутро, все ее представления, понятия, защиты и уверенности в однородное кровавое месиво, и теперь, когда оно начало подживать, формировалось что-то новое, чего она раньше не знала.       Оказалось, что доверять легко, даже человеку, которого считал заклятым врагом. Оказалось, что для радости достаточно погожего денька или найденного в снегу камня подходящей формы для того, чтобы закончить новый очаг. Оказалось, что можно плакать при других, и они не осудят и побудут рядом столько, сколько нужно. Оказалось, что она была нужна и вот такой – простой, неинтересной, скучной, ворчащей под нос, временами мрачной, а временами глупо хохочущей или неудачно шутившей, и что другие не хотели от нее чего-то необыкновенного, могучего или значительного. Оказалось, что она просто нравилась, а другие нравились ей в ответ.       Она все еще плакала по ночам и под утро, но сны стали нежнее к ней. Горе, проживаемое каждую ночь снова, снова и снова, видимо, все-таки сделало свое дело, а может время было тому причиной, но Данка снилась реже, и ее холодное «нет» уже не терзало нутро так, как поначалу. Плохо было только тогда, когда она сама приходила в сны Вель. Когда сидела и молчаливо смотрела на нее издали, не говоря ни слова, убегая, стоило только к ней обратиться. Наверное, она не просто так приходила, наверное, она хотела что-то сказать, но Вель просто не могла больше кричать ей раз за разом одно и то же, умолять и звать – и перестала.       Сны постепенно меняли цвет, становясь из серо-черных, будто обгорелые стены, все светлее, наполняясь красками. Теперь она узнавала лица – своих друзей, своих знакомых, тех, кого знала целые тысячи лет назад, кого встречала вновь из жизни в жизнь. Они говорили с ней, смеялись и плакали, взаимодействовали. Они делились с ней всем тем, что она забыла в чудовищном напряжении под гнетом долга и ответственности, они предлагали ей то, к чему она так отчаянно стремилась – жизнь. Полную, дышащую, живую жизнь без долга, боли и отчаянья, жизнь, которую она могла просто жить самой собой.       И посреди безымянной долины Вель вдруг поняла, что за грохотом Танца она забыла саму себя со своими маленькими радостями и горестями, с ежеминутно ускользающим и меняющимся, будто радужная змейка под лучами солнца, смыслом, смыслом каждого слова и каждого движения. Так много лет она ждала чуда и обрела его, а потом сокрушительно потеряла. И вот теперь из пепла этой потери вставало что-то совершенно иное. Оно было живым. Оно хотело смеяться и любить. Ему нравилось делать то, что ему нравилось, и оно могло это делать – своими собственными руками. И не было никого, кто чего-то ждал и требовал от нее. И не было никого, кого она должна была спасать. Была просто она, израненная, неловкая, какая есть. Живая.       Из бездн памяти улыбались ей ее лица, и гнев таял, и отчаянье разжимало над ее горлом свои тиски. Безысходность жила там, где существовал лишь один выход. Смерть кормилась со стола страха и лжи себе о своей уникальности и особой судьбе. А жизнь, жизнь цвела вокруг нее, даже скованная ледяными объятиями зимы, она все равно цвела, и теперь Вель знала – скоро придет весна.       Она не думала о том, что случится тогда, что изменится в ней. Она просто была такой как есть и позволяла вещам случаться, и они случались, маленькие, неказистые, но такие значительные и важные для одной простой человеческой судьбы.       Зима начала отступать, медленно, неохотно. Оттепели становились все чаще, ветер наполнился сыростью. Кое-где на солнечных пятачках обнажилась из-под ледяного плена сырая, дышащая земля. Она пахла густо и влажно, и Вель с жадностью вдыхала этот запах, запах ее новой весны. Запели первые птицы, пока еще редко и робко, застучали по сухим стволам деревьев дятлы. Льдины отяжелели и потемнели, недовольно рокотали под ногой, когда они с Эней выходили на свое привычное место удить. Все менялось, все неуловимо менялось, и Вель менялась вместе с этим всем, чувствуя иное.       -Вогдан сказал, что обвал подтаял, - сообщила ей как-то утром Эней. Теперь они завтракали вместе, так было веселее, да и почему нет? Вель приходила к ним по утру, и они вместе кипятили воду, лущили шишки и грели на прутиках вчерашнее мясо. – Сходим сегодня посмотреть?       -Пошли, - согласилась Вель.       -Я с вами пойду, - сообщила им Ильяни, с аппетитом дожевывая жареную на огне рыбешку. Она переоделась наконец-то в простую белую форму, совсем как та, что носила Данка когда-то, но теперь смотреть на нее было почти не больно.       -Боишься, что я попробую замуровать проход, чтобы мы никогда отсюда не вышли? – усмехнулась Эней. Ильяни посмотрела на нее без усмешки, совершенно серьезно и с нажимом проговорила:       -Вот именно, Эней дель анай. Ты все гогочешь, как бестолковый гусь, и за этим гоготом прячешь свой страх. А стоило бы уже понять, что бояться тебе нечего.       -Я не боюсь, Ильяни, - помрачнела Эней. – Я просто не хочу возвращаться домой.       -И почему же? – вздернула бровь та.       -Потому что моего дома там уже нет, - буркнула Эней, пряча лицо в чашке с водой. - Я его разрушила своими же руками.       -Что ты разрушила, Эней дель анай? – будто на безумную уставилась на нее Ильяни. – Дом, который построили твои родители? Становище Рощи? Веру своих сестер?       -Все это, - еще тяжелее проговорила Эней.       Несколько мгновений Ильяни возмущенно смотрела на нее, а потом ни с того ни с сего отвесила ей подзатыльник. Эней вскрикнула, схватилась за затылок, с возмущением глядя на нее:       -А это за что?       -За глупость твою! За непроходимую твою глупость! Да лучше б я действительно с гусем сбежала, чем с тобой! – зарычала на нее Ильяни.       -Вы бы с ним нашли общий язык, - огрызнулась Эней и в следующий миг увернулась от второй затрещины.       Вель засмеялась, чувствуя, как внутри оживает все то, что так долго было мертвым, черствым и сгоревшим, будто развалины Васхиля. Они смешно ругались и делали это все время, и в этом так красиво плелась лоза их живой искренности, что не любоваться этим было невозможно.       -Ты опять слушаешь свои дурацкие мысли, Эней дель анай, а не то, что шепчет тебе мир! – Ильяни грозно свела к носу тонкие брови. – Твой дом как стоял, так и стоит. Роща как была, так и есть. Сестры как верили, так и верят. Тебе просто стыдно! Тебе стыдно, и твой стыд висит на твоих ногах капканом! И вместо того, чтобы сбросить его и идти исправлять все то, что ты наделала, ты скулишь и уползаешь все дальше от того места, где должна быть!       -Пока я никуда не уползаю, я сижу в этой долине, - проворчала Эней.       -Вот именно! Ты сидишь здесь и глодаешь себя зубами, тратишь на это драгоценные силы, подтачиваешь свою Песню, будто жук-древоточец дерево! Помни, Эней, если ты что-то долго делаешь, оно ведь может и впрямь случиться! И что тогда будет с тобой?       -Ильяни, тебе не кажется, что это слишком? – подала голос Вель, но сделала она это явно зря, потому что волчица повернулась к ней, наставила на нее палец и угрожающе предупредила:       -Молчи, Аватара! Все, что я только что сказала ей, точно так же относится и к тебе! Я щажу тебя пока, потому что ты истекаешь кровью, но скоро твои раны затянутся, и придет время отвечать в полную силу!       -Я не Аватара больше, - упрямо мотнула головой Вель.       Ильяни разъяренно зарычала в потолок времянки, а затем уставилась на нее пылающим взглядом:       -Ты не можешь перестать быть Аватарой просто потому, что ты так хочешь! Волк, отрицающий, что он волк, не становится от этого гусем! Он становится дурным волком, который отрицает очевидное всем остальным!       -Есть разница между людьми и волками, Ильяни, - попыталась Вель.       -Да? И какая же? Расскажешь мне быть об этом? – воззрилась на нее Ильяни, и Вель сдалась. Странное дело, она ведь была права, и внутри что-то тихо-тихо звякнуло, становясь на место. – Вы обе, - Ильяни наставила палец уже на них двух, - ноете и жалуетесь на свою судьбу и ничего не делаете, чтобы ее изменить. Вы прячетесь от себя самих, прячетесь от своей истинной сути и от своей радости, боясь принять ее, боясь быть ее достойными! Мне стыдно за вас. И никуда я с вами не пойду.       -Что? – вскинула брови Эней.       -Идите одни к своей скале и хоть привязывайте себя к ней, мне все равно. – Она нахохлилась, обхватив себя руками, и когда Эней потянулась к ней, отдернулась и оскалилась. – Оставь меня в покое, Эней дель анай! Я злая на тебя сейчас! Лучше иди и забери с собой свою Аватару с глаз моих! Не могу с вас!       Сконфуженные, они вышли вдвоем из маленького домика и молча пошли в сторону обвала. Лениво валяющиеся на земле сальваги проводили их приветливыми взглядами. Вель коснулись тонкие отпечатки их эмоций, интереса и любопытства, но никто из волков не последовал за ними, и это было как-то правильно.       То, что выкрикнула им Ильяни, разбередило что-то в ее нутре. Там зашевелилось болезненное, горькое, и Вель морщилась, шагая рядом с Эней. Та тоже помрачнела, сдвинув к носу брови, глядя только вперед и ступая по земле тяжело, будто ноги налились свинцом.       Внутри жгло, и на этот раз это не было связано с Данкой, не имело к ней отношения. И слова сами полились с губ, горькие и тяжелые, раскаленные градины признания, которое она не хотела давать даже самой себе.       - Она права, - с тяжелым вздохом проговорила Вель. Эней бросила на нее быстрый взгляд и опустила глаза. – Права. Потому что я боюсь, Эней. Правда в том, что я очень сильно боюсь и совершенно не знаю, что мне делать с этим страхом. Я жила в нем всю свою жизнь. В страхе оказаться не такой, как надо, неправильной, неподходящей. И чем сильнее я не подходила, тем сильнее я хотела заставить других увидеть, что я умнее их, сильнее, талантливее. Что я особенная – потому что я лучше других. – Внутри щемило, но Вель не могла больше позволить себе молчать. – Я мечтала оказаться Аватарой. Я жаждала этого превыше всего на свете. Я искала книги о великой судьбе и зачитывалась ими. Я желала того дня, когда я окажусь сильнее всех, наделенной властью вершить и решать, и вот тогда-то я им всем покажу. Тогда они увидят, кто я такая на самом деле, склонятся и примут правду, которую я им несу, как избавление. Я пыталась справиться со своим слепящим животным ужасом перед наказанием за то, что я живу, бросая вызов всем и всему вокруг меня, всему миру, чтобы он наконец принял меня. Я хотела, чтобы меня убили.       -Что? – Эней посмотрела на нее, будто на безумную.       -О да, - с ожесточением оскалилась Вель. – Я хотела Танца, потому что тогда я могла бы принести себя в жертву на алтарь чужой жестокости, чтобы показать себя всему миру и позволить ему меня растерзать на куски. Чтобы ощутить, что я что-то значу. Потому что я существую тогда, когда меня наказывают. А правда в том, что мне очень, очень, очень страшно. Правда в том, что я уязвима, и я боюсь так, что готова на ножи кидаться, лишь бы это закончилось.       -Чего ты боишься? – тихо спросила Эней.       -Игнорирования, - Вель посмотрела ей в глаза, содрогаясь всем телом от того, что впервые в жизни раскрывала перед чужим человеком самое уязвимое свое место. – Я боюсь, что меня не будут видеть. Потому что когда на меня не смотрят – я не существую.       Эней посмотрела на нее, молча, тяжело, долго, и в ее глазах Вель прочитала понимание. Так странно было это видеть. Так странно было то, что сейчас пришло к ней, что сейчас раскрылось. Будто гнойник лопнул, и наружу потекло все то, что так долго зрело, наливалось, нагнивало.       -За этим же я позволила своей мани умереть, - прохрипела Эней, глядя на нее пронзительными глазами. – За этим же я разрушила Рощу и бросила вызов Лэйк.       Они шли вдвоем, загребая отяжелевший с оттепели снег. Понимание перекатывалось внутри мельничными жерновами, перетирало нутро. Все вставало на свои места. Ее недоверие, постоянные мысли о том, что другие хотят ее использовать, неистовое желание докричаться до молчащей Данки, потакание всем ее прихотям в прошлых рождениях, что привело их на тропу жестокости и смерти. Весь Танец Хаоса.       Вель вдруг криво усмехнулась, качая головой. Танец Хаоса нужен был ей для того, чтобы наказать саму себя и через эту героическую жертву доказать другим, что она существует. И все ее слова о свободе, все ее крики о равенстве, о мире справедливости – все это было ложью, под которой прятался старый шипящий и жалящий страх. Пусть даже она и верила в эту ложь всей душой, как же иначе? Иначе бы это ей не помогло.       Будто онемевшая смотрела она на свою истину, так поразительно легко вскрытую для нее простыми словами Ильяни. Она отрицала то, что являлась Аватарой – снимало ли это с нее ответственность? Конечно, нет. Она так рвалась ею стать, а когда стала – убоялась и побежала, спряталась здесь на краю мира, надеясь, что ее никто и никогда не найдет. И это действительно ничего не меняло. Оттого, что она пряталась в глуши, Танец Хаоса не заканчивался, и Аватарой она быть не переставала.       И что же ты теперь будешь делать? Прятаться и дальше, надеясь, что все закончится само собой? Или вернешься обратно, возглавишь армии и снова начнешь кормить свою гордыню мыслями о своем праве и величии?       Ни тот, ни другой вариант не подходили. Должно было быть что-то третье. Что-то еще, Вель чувствовала, что оно там есть. Другой путь, истинный, живой путь. Не через самовозвеличивание и власть над чужими сердцами присягой, не через забвение и тишину в крошечной вонючей пещере на краю мира. Но что? Какой путь ее ждал? Какой путь поистине принадлежал ей?       Что было у меня всегда? Что проводило меня сквозь все мои сомнения, сквозь мою тьму, сквозь вину, сквозь невозможность? Не страх наказания. Не вина и не стыд. И даже не мысли о том, насколько я лучше и умнее других. Что-то там было под этим всем. Истинное. Настоящее. Что?..       Упрямство.       Вель вдруг рассмеялась, сама того не желая. О да, вот это она умела, вот в этом она действительно была хороша! Она умела упираться намертво, рогом, расставив ноги и руки и настаивая на своем. И сколько раз это совершенно бессмысленное иррациональное упрямство спасало ей жизнь! Потому что именно в нем и лежало самое важное, чем она поистине обладала – жажда жить.       Это было так смешно, что она вдруг захохотала в голос, и Эней воззрилась на нее с легким опасением, будто на безумную.       -Что с тобой?       -Я так искала смысл, Эней! Все это время я искала проклятый смысл в чем угодно, где угодно и как угодно, месяцами напролет. А он все это время был у меня под носом! Все это время прямо перед моими глазами торчал, будто вбитый между ними кол! Я упрямая, Эней, я очень и очень упрямая!       -И в чем смысл? – непонимающе вскинула брови Эней.       -Да в этом самом! – расхохоталась Вель, чувствуя подлинное облегчение. – Я упрямая. Я упрямая в жизнь.       -Это значит, что мы разгребаем бхарский завал? – усмехнулась Эней, и глаза у нее полыхнули чем-то, что Вель в них раньше не видела. Надеждой.       -Да, мы разгребаем бхарский завал, - подтвердила Вель, все еще смеясь. – Еще и потому, что иначе Ильяни откажется пускать тебя обратно.       -Это она может, - покивала Эней, почти без иронии в голосе. – Тогда мне придется пожить у тебя. Пустишь?       -Пущу, - пообещала Вель.       Сквозь серую пелену облаков, затянувшую небо, пробился один тонкий солнечный луч, упал на потемневшее озеро справа от нее, высветил серый лед и трещины в нем, что вот-вот должны были вскрыться. Вель вдохнула запах весны, улыбаясь ему, такому густому, такому живому и новому. Как много времени понадобилось ей, чтобы найти свой первый ответ на вопрос «кто я». Она была очень упрямой, и с этого места все начиналось.