«Акт власти»

***

      Ангелина довольно быстро поняла, что её пытаются запутать, пуская по ложному следу. В глубине души женщина чувствовала, что всё сказанное Шепсом было нечто хорошо продуманное.       И она не ошиблась.       Влад за два дня пробил всех личностей, которых накануне подбросил им Александр. Изосимова была почти разочарована, когда их небольшое расследование никуда не привело. Что было ещё более подозрительным, так это то, что мужчины, с которыми встречались помощники Ангелины, упорно отказывались говорить о Виктории.       Паутина недосказанности легка на её имя и это не могло не тревожить Изосимову. Почему о ней не хотели говорить? Не просто молчали – боялись. Взгляды, опущенные в пол, смена темы, нервные паузы перед ответом, лихорадочный поисков того, что можно сказать, не вызвав ненужного внимания.       Ангелина сжала пальцы в кулак. Виктория – не просто имя. Это был запретный код, табу, слово, за которым стояла система. А Шепс? Он просто вёл их по ложному пути.       Женщина поморщилась, почувствовав во рту металлический привкус. В порыве раздумий она не заметила, как сильно прикусила внутреннюю часть щеки. Кровь – горько-солёная – растеклась по языку, и этот вкус вдруг вернул её в прошлое, полное боли.       В ушах зазвенело, когда она вспомнила слова отца: «Боль – это когда ты точно знаешь, что жив».       Она медленно выдохнула, глядя на своё отражение в тёмном, затонированном стекле. Глаза были усталыми, даже вопреки тому, что женщина отдыхала эти два дня у себя дома.       Но это была усталость не тела – ума. Глубокая, выматывающая, как будто её сознание работало в фоне всё это время, перебирая нити, сопоставляя детали, которые не складывались в единую картину. Под веками залегла тень, синяя, будто нарисованная тушью, несмотря на сон, чай с мелиссой и попытки расслабиться.       Её отражение смотрело на неё с лёгкой отстранённостью – как будто это была не она, а кто-то, кого она давно знает, но перестала узнавать. Волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, когда её пальцы снова и снова проходились по ним в раздумьях. На виске остался едва заметный след от очков, которые она сняла час назад, но которые всё ещё были на ней призрачным ощущением давления, как будто мир пытался втиснуться в рамки линз.       Изосимова провела ладонью по стеклу – прохлада успокаивала. Тишина за спиной была раздражающе спокойной, почти могильной.       Она вздрогнула.       Ничего не было случайным. Ни вызов, ни Шепс, ни Виктория. Даже эти два дня отдыха – не передышка, а пауза в игре, которую кто-то предусмотрел заранее.       Она не просто искала правду.       Правда искала её.       И вот почему глаза не могли отдохнуть – они уже видели то, что сознание ещё боялось принять.       Ангелина почувствовала как тошнотворно-сладкое нечто подступает к горлу. Это была не паника. Это было что-то глубже, мрачнее и жестокое.       Правда почти добралась до сознания, желая схватить в призрачные тиски её разум.

***

3 месяца спустя

      – Шепс не просто солгал мне, – пробормотала она, проводя пальцем по губам. – Он цитировал его слова.       Влад, сидевший за столом, поднял голову. По его осунувшемуся лицу можно было понять, насколько изнуряющий становилась работа под началом Изосимовой. Она почувствовала укол вины, когда не смогла вспомнить, когда в последний раз парень брал полноценный выходной.       – Тебе нужно отдохнуть, – неожиданно, даже для самой себя, произнесла женщина. Череватый, увлеченно писавший что-то в блокноте, напрягся.       – Что?       – Ты выглядишь… – она провела языком по высохшим губам.       – Паршиво?       – Ага.       – Работа по делу Васнецовых оказалась отвратительной. Пришлось полностью перестраивать историю, чтобы суд принял правильное решение.       Изосимова вгляделась в него. Десять лет назад этот парень был одним из лучших её учеников, показав результат сразу же на первом заседании суда, где находился в качестве помощника Ангелины. Тогда он солгал. Выдумал то, чего не было. И, к удивлению женщины, присяжные купились на это.       На душе заскребли кошки. Он мог бы быть выдающимся адвокатом, чьи принципы строились на правде и только. Он мог бы помогать людям добиваться справедливости и быть спокойными.       Вместо этого он выбрал быть рядом с ней. Женщина никогда не учила их лгать суду – она показывала это на собственном примере. И это было всегда именно то, что работало: точность, логика и контроль над материалом. Холодный, выверенный расчёт, где каждое слово как удар по слабому звену в цепи лжи.       Изосимова не была громкой. Она не размахивала бумагами, не бросалась в истерику. Она просто стояла и этого было достаточно. Ангелина не просила поверить – она заставляла это делать.       И тогда, десять лет назад, он – её ученик – сидел в первом ряду, слушал, как она разбирает показания свидетеля на части, и глаза его горели. Не от восторга, а от жадности. Он видел: вот как делается победа. Не честностью, а превосходством.       Влад был точной её копией, только в мужской версии.       То же хладнокровие. Та же манера сжимать губы, когда ловит ложь. То же умение вести разговор так, будто оппонент уже проиграл, даже если ещё не сказал ни слова.       Осознание пришло не вспышкой. Оно нарастало, как давление перед грозой. Физическая, глубокая тошнота подступила к горлу: желудок свело от яда, который она сама выпустила в мир.       Потому что перед ней был не просто человек, похожий на неё.       Перед ней был результат.       Её метод. Её холод. Её превосходство, воплощённоев другом теле.       – Ангелина Юрьевна?       Его настороженный голос вывел её из раздумий. Женщина моргнула пару раз, пытаясь восстановить расплывчатую картинку перед глазами.       – С вами всё хорошо?       – Да, – глухо ответила она, делая шаг вперёд, но остановилась.       – Вы бледная.       – Со мной всё нормально, Влад, – резко отрезала Изосимова, хмурясь. Череватый, если и был удивлен, то не показал этого.       – Хорошо, – сказал парень, быстро листая документы на экране. – Я бы предложил пробить Шепса, может, он тоже как-то связан с Райдос. И ещё раз проверить Левина, мне кажется, мы что-то упускаем и…       – Я сама займусь этим делом, – перебила его адвокат, не отрывая взгляда от задний части монитора компьютера. Его пальцы замерли над клавиатурой.       Влад ещё больше нахмурился, откинувшись на спинку стула.       – Простите? Я ваш главный помощник, поэтому, по логике, должен быть в курсе. Если вы берёте Левина – дайте мне хотя бы Шепса. Это базовая расстановка.       – Я сказала – я сама! – шипя, ответила она. – Не обсуждается.       – Почему? – настаивал он, вставая. – Вы же сами учили: нельзя держать всё в одних руках. Это ослепляет.       – А ещё я учила не лезть туда, куда не звали, – оборвала она, отвернувшись от него. – Ты не понимаешь, с кем мы имеем дело. Это не просто следствие!       – Тогда тем более! – повысил голос Влад. – Если это что-то серьезное, вы не должны идти одна. Это не профессионализм – это самоубийство.       – А ты вообще не должен был туда лезть! – выкрикнула женщина, хватая со стола папку и швыряя её в сторону. – Ты думаешь, я не вижу, как ты копаешься в том, чего не должен касаться? Мой приказ как твоего начальника был только в том, чтобы найти поверхностную информацию! Остальное – не твой уровень!       – Мой уровень – там, где вы меня посылаете, – ответил он, хотя голос, казалось, дрожал от обиды. – А вы всё время отстраняете, как ребёнка! Я..       – Тогда и веди себя как взрослый! – грубо ответила она. – Взрослый человек понимает, когда его просят не совать нос! А ты лезешь, как будто тебе всё по силам, как будто ты всё поймёшь и справишься с тем, что даже мне сейчас – не по силам!       Ангелина выглядела почти безумной с горящими глазами.       – Дело не в том, что вы не хотите, чтобы я помог, – тихо сказал он. – Вы просто не хотите, чтобы кто-то видел, как вы падаете. Не так ли? Впервые за много лет ваши методы не работают, и вы не знаете, что делать.       Он сделал паузу, глядя на неё с вызовом.       – Слишком привыкшая к тому, чтобы сразу полностью изучить клиента, вы, Ангелина, не смогли прочесть Левина. Вы смотрели в его глаза – и ничего не увидели. Ни страха. Ни вины. Ни лжи. Только пустоту. А вы не умеете читать пустоту. Вы умеете читать ложь, потому что она оставляет следы. Потому что это ваш главный козырь – лжец всегда видит лжеца. А он просто вас запутал.       Она стояла, не двигаясь.       – И это вас чертовски пугает, – продолжил парень. – Не потому что вы теряете контроль. А потому что впервые вы не умнее всех в комнате. Вы не первая, кто добрался до истины. Вы не та, кто расставляет фигуры. Теперь вы – та, кого ведут. Левин ведёт, потому что знает ваши шаги вперёд.       Он подошёл ближе.       – Прошло три месяца. Три, Ангелина. А у вас на руках ни одного доказательства. Ни одной версии. Только смутные признания невиновности Максима. Заседание через неделю, а вам нечего сказать суду. Ни одной чёткой линии защиты. Ни одного факта, который бы не развалился под допросом.       Череватый остановился в шаге от неё.       – Идеальная картина вашей работы рушится как карточный домик. Вы, которая всегда знала, кто виноват, теперь не может понять – кто вообще кто. Вы не можете доказать, что Левин не причастен. Вы не можете объяснить, зачем Шепс врёт вам. Вы не можете найти ни одной живой нити к Райдос, потому что все боятся сказать вам правду.       Влад смотрел прямо в её глаза.       – И вы не гоните меня потому, что я мешаю. Вы гоните меня, потому что я вижу это.       – Ты прав, – сказала она тихо. – Я не могу прочесть Левина. Я не понимаю, как он связан с Райдос. Я не знаю, что скрывает Шепс. Я не сплю по ночам. Я перечитываю одни и те же строки, надеясь, что они вдруг начнут говорить.       Женщина выдохнула. На мгновение перед её глазами всплыл яркий фрагмент из прошлого, где она ещё не стала той, кем была сейчас.       – Но ты ошибаешься в одном, – продолжила женщина. – Я гоню тебя, не потому что боюсь, что ты увидишь моё падение.       Она вздернула подбородок, глядя на него.       – Я никого и никогда не боялась. И не буду. В особенности тебя, которого сотворила я сама. За столько лет ты должен был запомнить, что Изосимова никогда не проигрывает.       Ангелина сжала губы, пытаясь сдержать ехидную улыбку, заметив, как парень вздрогнул.       – Ты думаешь, я тебя отстраняю из гордости? Нет. Я отстраняю тебя из-за твоей гордости, мальчик. Запомни, что ты – не я.       Она развернулась на каблуках и подошла к столу, взяв в руки папку.       – С этого момента ты снят с дела. Все доступы отозваны. Все файлы – под блокировкой. Ты больше не мой помощник.       Парень не двинулся.       – Вы не имеете права, – сказал он тихо.       – Имею, – ответила она, не глядя. – Это моя фирма. Моё расследование.       Женщина подошла к двери, открыв её.       – Уходи, – сказала она. – Пока я не сказала ничего хуже.       – А если я не уйду?       – Тогда я скажу, что ты нарушил субординацию. Что вмешивался в ход дел , не имея полномочий. Что пытался украсть материалы. Я сделаю так, что отдел кадров тебя уволит и закроет доступ ко всем базам.       – Я сделаю тебе хуже, чем кто-либо, потому что я знаю как.       Изосимова посмотрела на него в последний раз: этот взгляд не был пронизан гневом; он не был пронизан и привычным холодом, который она использовала, чтобы подавить сопротивление.       Он был лишён эмоций, но при этом наполнен убийственной ясностью.       Влад почувствовал это не в самих словах. Он почувствовал это в глубокой, тяжелой тишине, которая повисла после них.       Парень знал её голос. Знал его интонации, паузы, даже акценты. Знал, как она говорит, когда блефует – тогда в голосе появляется лёгкая вибрация, почти неуловимая. Знал, как она давит – тогда голос становится тише, но плотнее, как влажный песок, который медленно заполняет лёгкие.       Но сейчас… сейчас она говорила не как человек, который угрожает. И впервые за всё время, с тех пор как он стал её помощником, он испугался.       За то, что она действительно знает, где его слабости. Где у него трещит память, где логика даёт сбой, где он, несмотря на всю выученную стойкость, всё ещё зависит от её одобрения.       – Это чертовски глупо! – крикнул он ей в лицо.       – Убирайся! – крикнула женщина. Резкий, полный ярости, которую она больше не могла держать внутри, голос ударил по воздуху, как хлопок.       Влад замер. Он уже был у двери, но этот крик заставил его остановиться: она никогда не кричала на него. Это почти задело его самолюбие.       – Ты слышишь? – прошипела она, шагнув вперёд. – Я сказала – вон! Ты больше не мой помощник! Ты не имеешь права быть здесь! Не имеешь права думать, что знаешь, что со мной происходит!       Череватый смотрел на неё несколько секунд, и в этот момент он действительно не узнавал женщину, стоявшую перед ним. Перед ним была не та Ангелина Изосимова, которую он знал столько лет – хладнокровная, собранная, всегда контролирующая ситуацию, даже когда всё шло к краю. Перед ним стояла женщина с дрожащими руками, с глазами, в которых не было ни власти, ни уверенности, ни привычной ледяной ясности.       В них была только паника, запертая за стеной гнева, как зверь в клетке, который вот-вот вырвется на свободу.       Влад медленно кивнул. Этот жест не был знаком согласия и не выражал покорности. Впервые за всё время он увидел, как трещит её броня, как рушится образ неприступной, всезнающей, непобедимой.       Не дожидаясь следующего взрыва, не ожидая, что она скажет что-то ещё, что окончательно разрушит то, что между ними осталось, Влад развернулся и вышел. Дверь хлопнула громко, резко, как выстрел в тишине. Он не хотел этого. Не хотел уходить с таким шумом. Не хотел, чтобы последним звуком между ними стала ярость. Но так был лучше.       Этот звук отрезвил её. Он врезался в тишину кабинета, как электрический разряд, пробежавший по нервам. Она вздрогнула, стоя посреди комнаты и сжав кулаки. Женщина медленно опустила руки и огляделась вокруг: бумаги были разбросаны по полу; экран ноутбука погас и рядом, на столе, осталась чашка с остывшим кофе, которую он так и не допил.       Тишина, которая повисла, была не просто отсутствием звуков. Она была тяжёлой, плотной, как туман, который не даёт дышать. Она вдруг поняла, что она одна. Не просто в комнате. А по-настоящему одна.       Но теперь, в этой тишине, она почувствовала, как внутри что-то рвётся. Это была не ярость. Не боль. Это была пустота. Острая, всасывающая, как чёрная дыра.       Изосимова подошла к столу и медленно села, положила ладони на холодную поверхность, пытаясь почувствовать, что она ещё здесь. Мысли были хаотичны и путались, натыкаясь одна на другую, и это заставило её голову трещать.       Ей потребовалось пару минут, чтобы привести дыхание в норму, но это не помогло. Ничего не помогало. Это был изнуряющей месяц работы, который выбил женщину из колеи, но это было ничто по сравнению с тем, что она чувствовала внутри.       Проблема, очевидно, была не в том, что Влад влез не в свое дело. Она доверяла ему порой больше, чем себе, и всё же дело Левина было тем, от чего помощника хотелось бы отгородить. Пусть даже так, не очень красиво, но это было лучше, чем смотреть, как он тонет вместе с ней.       Ангелина знала, что фактически проиграла. Череватый был прав: даже три месяца спустя у неё не было ничего, кроме лживых фраз Максима. И, что ещё хуже, – Левин, казалось, наслаждался её беспомощностью.       Она видела это в его глазах, когда при последней встрече накричала на него.       Воспоминание обрушилось на неё лавиной.

***

месяц назад

      Его кабинет на одиннадцатом этаже позволял окинуть взглядом почти весь город. Левин стоял спиной к двери, глядя на вечерний закат, и думал. Много думал.       Он не услышал как дверь открылась, впуская внутрь женщину. Ангелина была без привычной строгости образа, одетая в мягкие хлопковые брюки тёмно-зеленого цвета и рубашку, накинутую поверх топа, завязанную чуть ниже груди.       Она раздраженно фыркнула, когда Левин даже не удосужился обернуться и поприветствовать её.       – Какого черта? – зло прошипела Ангелина, захлопнув дверь с такой силой, что задрожали рамы. – Вы срываете меня с дома в мой выходной день, как будто за вами направили послов мирового суда! Что с вами не так, Левин!?       Изосимова была в ярости. Она не видела, но чувствовала, как ухмылка расцветает на его лице после осознания, что он смог её вывести из себя.       – Вы не брали трубку со вчерашнего вечера, – просто сказал мужчина, все ещё не оборачиваясь.       – Потому что у меня выходные! – резко бросила она, делая шаг вперёд. – И потому что я не обязана отвечать на каждый звонок, когда вам заблагорассудится мне позвонить! Я не ваша служанка. Я – человек, у которого есть личная жизнь, право на отдых и контроль над своим временем!       – И всё же, вы приехали.       Ангелина задрожала, услышав бархатистость его голоса. Она мысленно пнула себя за эту слабость, но на лице это никак не отразилось.       – Я подумала, случилось что-то срочное, что требует моего вмешательства! – вырвалось у неё, голос дрожал от накопившегося напряжения. – Вы невыносимый человек, Максим, вы знали это?       Она стояла посреди комнаты, сжав кулаки, чувствуя, как пульс бьёт в висках. Всё в ней кричало – развернуться, уйти, хлопнуть дверью и больше не возвращаться. Но она не могла. Потому что где-то глубоко, за яростью, за обидой, за этим бешеным стыдом, что он снова застал её врасплох, – шевелилось чувство, которое женщина яро собиралась отрицать.       Интерес.       – Отнюдь, – наконец, он медленно обернулся к ней. – Вам это нравится.       Его губы изогнулись в той самой раздражающей, уверенной ухмылке. Ангелина напряжённо выдохнула, чувствуя, как по шее поднимаются багровые пятна от стыда. Стыда за то, что он прав. Что, да – ей нравится. Нравится этот вызов. Нравится, как он смотрит на неё, что не боится её гнева и не подчиняется.       Нравится, что он – единственный, кто не обращается с ней, как с хрупкой системой, готовой взорваться.       – Вам нравится, когда я вывожу вас из равновесия, – продолжил он, делая шаг вперёд. – Вам нравится, что я не кланяюсь. Что я не боюсь вашего статуса. Что я говорю то, что вы не хотите слышать. Потому что вы устали от лжи. Даже от своей собственной. Это же ваш главный принцип работы, не так ли? Поэтому я и выбрал вас.       – Вы ничего обо мне не знаете, – прошипела она, но голос уже не держался на ярости. Он, ломаясь, дрожал.       – Я знаю, что вы не спали несколько ночей подряд, – сказал он спокойно. – Знаю, что вы перечитали моё дело слишком много раз, хотя знаете, что ничего нового там не найдете. Знаю, что вы боитесь провала.       Гнев вспыхнул в её груди, как молния в тёмном небе, разрывая на части хрупкое спокойствие, которое она с таким трудом пыталась сохранить.        – Какого черта вам от меня нужно?       – Для начала успокойтесь.       – Я спокойна! – рявкнула Ангелина, чувствуя, как злость достигает точки предела. – У вас есть минута, чтобы объяснить, во что вы со мной играете. Иначе я развернусь и уйду. Навсегда.       Это не напугало его. Напротив, спустя пару секунд мужчина откровенно рассмеялся ей в лицо, тем самым ещё больше заставляя её нервничать.       – Вы не бросите это дело.       – О, вы так уверены? – зло прошипела она.       – Конечно. Вы бы не хотели проиграть дело своему бывшему супругу.       Комната вдруг стала тесной. Воздух сжался, будто стены начали медленно сходиться. Ангелина замерла. Кровь отхлынула от лица, а потом ринулась обратно с жаром.       – Откуда вы… – начала она, но голос предательски дрогнул.       – Откуда я знаю? О, моя дорогая, вы же не думали, что я, нанимая вас, не удосужусь собрать информацию? Вы меня недооцениваете.       – Вы настоящий идиот. Это не имеет отношения к делу! Я могу отказаться от вас несмотря ни на что, и вы это знаете!       Левин не ответил ей. Его брови слегка нахмурились, когда он потерял точку воздействия на неё.       – Вы солгали мне. Вы лгали мне каждый раз, когда мы с вами встречались. Вы не помогаете, а только закапываете себя всё глубже и глубже! Зачем вы наняли меня, если не хотите быть спасённым!? – отчаяние в её голосе достигло предела. Слова рвались наружу, как будто из последней трещины в плотине, которую она так долго держала. – Я ломаю себе голову, трачу время, рву связи, нарушаю правила – ради чего?        – Разве это не ваша работа – сделать так, чтобы я в любом случае был спасенным?       – Да пошёл ты! – прорычала Изосимова.       Адвокат резко развернулась на каблуках, желая скорее покинуть его кабинет. Она уже почти достигла двери, рука легла на холодную бронзовую ручку, когда его голос, низкий, с ядом в каждом слоге, впился ей в спину:       – Возможно, ты не так хороша, какой тебя описывают, раз на мне всё ещё лежит клеймо убийцы.       Изосимова замерла. Пальцы сжались на ручке до побелевших костяшек. Воздух в комнате стал густым, как смола. Она медленно обернулась, встречаясь с ним взглядом.       Левин резко шагнул вперёд, преодолевая невидимую границу между ними. Его шаги были тяжёлыми, решительными, каждый из них отзывался глухим эхом в тишине кабинета. Он приблизился к ней вплотную, остановившись так близко, что между их телами почти не осталось пространства. Воздух между ними стал густым, наэлектризованным, как перед грозой.       Изосимова не отступила. Осталась стоять у двери, прямая, как лезвие; её глаза не отрывались от его лица, полные вызова, но без страха.       Он навис над ней, используя свой рост, как оружие, пытаясь сломить её хотя бы давлением присутствия. Его дыхание, тяжёлое и неровное, касалось её щеки, пахло кофе, стрессом и чем-то горьким.       – Ты думаешь, ты сильная? – прошептал он, и в этом шёпоте была ярость, обида и боль, сжатые в один ком. – Ты думаешь, ты стоишь чего-то, когда строишь из себя спасительницу?       – Я тебя ненавижу, Левин, – выдохнула она, и эти слова повисли в воздухе, как пульс в висках после удара.       – Это легко исправить.       Мужчина стоял вплотную к ней, их дыхание сливалось в одном напряжённом ритме, воздух между ними был настолько густым, что казалось – его можно потрогать. Каждое слово, каждая фраза, каждый взгляд за последние минуты нарастали, как волна перед обрушением. Ненависть, боль, обида, отчаяние – всё это кипело под поверхностью, и в какой-то момент разум перестал сдерживать тело.       Без предупреждения, без малейшего намёка, он рванулся вперёд. Одной рукой мужчина сжал её за запястье, грубо, с такой силой, что она не могла вырваться и там наверняка останутся следы его пальцев, а второй – резко обхватил за талию и притянул к себе. Она вскрикнула от шока; её грудь ударилась о его плечо, спина выгнулась, но он не дал ей отстраниться.       В следующее мгновение его губы накрыли её губы – жёстко, почти жестоко, без капли нежности. Это был не поцелуй, а акт власти, крик изгнанного из себя человека, попытка сломить сопротивление не словами, а плотью. Его дыхание было горячим, прерывистым, в нём чувствовалась дрожь сдерживаемой бури. Он целовал её так, будто хотел стереть всё, что она сказала, всё, что между ними произошло, будто мог одним прикосновением заставить её передумать.       И на мгновение – всего одно мгновение – она ответила.       Её губы дрогнули, потом приоткрылись. Пальцы, сжатые в кулаки, сами собой разжались и впились в его плечи. Дыхание сбилось. Тело, напряжённое до предела, на миг расслабилось, как будто поддалось и нашло в этом жестоком прикосновении то, чего так долго не хватало.       Но это длилось всего секунду.       И в следующий миг она поняла. Её тело вновь напряглось, как струна. Женщина попыталась оттолкнуться, но он держал крепко. Тогда, собрав всю волю, она резко вывернула запястье, рванулась в сторону и, освободившись, со всей силы ударила его по щеке.       Звук пощёчины гулко отразился от стен кабинета. Острые пальцы оставили на его коже чёткий красный след. Он отшатнулся, прикоснулся к щеке, не веря, что это случилось на самом деле. В его глазах мелькнуло что-то вроде оцепенение: он впервые увидел последствия своих действий в живом, дышащем человеке, которого только что пытался сломать.       Ангелина стояла перед ним, тяжело дыша. Её грудь поднималась и опускалась под рубашкой, пальцы, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения, которое больше не могло найти выхода в словах. Губы ещё влажные от его поцелуя и помнившие его вкус, дрожали, отказываясь принимать то, что только что произошло.       Но её глаза… её глаза были ледяными. Холодными, как зимнее утро на пустынной улице. В них не было ни слабости, ни сомнения, ни тени жалости к нему.       – Я ухожу, – сказала она, и её голос, хотя и дрожал на краю, оставался чётким, как удар хлыста. – И завтра подам ходатайство об отводе. Пусть тебя защищает кто-то другой.       Женщина сделала шаг назад, боясь, что он снова приблизится, что снова коснётся её, что снова заставит её почувствовать то, что нельзя чувствовать. Пространство между ними стало не просто физическим – оно превратилось в пропасть, вырытую словами и разрушенным доверием.       – Изосимова! – окликнул он вдруг, голос его сорвался, став хриплым.       Адвокат замерла на мгновение – не потому что хотела остановиться, а потому что имя, с которым он обратился к ней, прозвучало как вызов.       – Я… – начал он с попыткой оправдаться.       Но она не дала ему закончить.       Ангелина не стала ждать, что он скажет. Не стала смотреть, как его лицо искажается от боли, как он сжимает кулаки, как пытается найти слова, которых у него больше не было. Она не хотела видеть его слабость.       Не хотела, чтобы жалость снова вползла в её сердце, как змея, и обвила его изнутри.       Решительно, с резким движением, отсекая последнюю нить, женщина развернулась. Рука легла на ручку двери и распахнула её с такой силой, что створка ударилась о стену. Холодный сквозняк ворвался в кабинет, как будто сам воздух пытался вытеснить напряжение, оставшееся между ними.       Ангелина вышла, не оглянувшись ни разу.       Щёлкнул замок.

***

      Женщина пришла в себя, когда почувствовала на щеках обжигающие капли слёз. Она резко выдохнула и облизнула пересохшие губы, чувствуя на языке соль.       Ангелина не могла сказать, любила ли Левина. Это было сложно назвать даже симпатией. Он раздражал её, нервировал, грубил, смотрел на неё с вызовом, бросал вызов самой её профессии, её принципам, её выдержке. Он лгал, молчал, издевался, отказывался слушать – и при этом сидел в её кабинете всегда так, словно знал, – она – его защита.       Но было что-то ещё.       Что-то в его взгляде, когда он думал, что она не смотрит. В том, как он сжимал кулаки, когда говорили о прошлом. В тишине, которая наступала, когда он вдруг переставал спорить не потому что сдавался, а потому что внутри него что-то ломалось.       Она не любила его. Нет.       Но она прониклась к нему.       И в этом была вся беда.       Изосимова так и не смогла отказаться от этого дела, но перестала с ним встречаться без крайней необходимости. Это было грубо, нарушало протоколы, и всё же она не могла больше смотреть на него как прежде. Каждый раз, когда их взгляды встречались, в ней вспыхивало то же самое – жар, потом холод, потом пустота. Она чувствовала, как внутри что-то сжимается, будто её душа всё ещё помнила его прикосновение, его дыхание, тот миг, когда она перестала быть адвокатом и стала просто женщиной.       А он смотрел.       В его холодном, остром взгляде перемешалось презрение и ненависть, которые мужчина даже не пытался скрыть. Но было в этом взгляде и кое-что ещё – нечто, что она не могла назвать, но чувствовала кожей. Не просто отторжение. Не просто месть за её отстранённость. Было в нём и разочарование. Будто он ожидал, что она не останется. Что сдастся. Что пойдёт на попятную.       А она – осталась. И, что хуже всего, продолжала быть его защитой.       И это его бесило.       Левин не звонил. Не просил встреч. Не отвечал на официальные запросы, пока она не приходила лично. Но в её кабинете – о, в её кабинете он смотрел на неё так, будто раздевал одним только взглядом. Каждое слово, которое она произносила в его защиту, он встречал сухим, презрительным молчанием. Каждое движение – кривой усмешкой. Он не благодарил. Не признавал. Никак не реагировал.       Это раздражало её сильнее всего. Адвокат не могла сосредоточиться, когда он сидел напротив неё с опущенными плечами, но с горящими глазами. Она ловила себя на том, что замедляет речь, когда он смотрит. Что выбирает слова тщательнее. Что дрожит в пальцах, когда произносит подготовленную речь.       Она должна была передать дело.       Должна была.       Это было правильно. Этично. Безопасно.       Но не могла.       Судорожный вздох вырвался из груди. Теперь Ангелина ясно стала понимать, что послужило такому поведению по отношению к Владу.       Он начал догадываться.       Адвокат вздрогнула, когда потом её мыслей прервался трелью телефонного звонка.