Позволь мне называть тебя милой

      Готовиться к вечеринке оказалось… непросто. Боннибелл никак не могла решить, что надеть, выбирая между платьем, брюками и рубашкой или юбкой и рубашкой.       Затем, когда она выбрала платье, милое розовое на тонких бретельках и с белыми пуговицами спереди, проблемой стали туфли и свитер. Сандалии? Или кроссовки? На улице было холодно?       Наконец, на ней были теннисные туфли и кардиган. Марселин откинулась на их кровать, заложив руки за голову, наблюдая, как Бонни идет в ванную. Она была там всего мгновение, но когда вышла, то снимала свитер.       Именно тогда вмешалась Марси, подняв кардиган с пола, куда она его бросила, и заключив ее в объятия. Она знала, что Бонни вне себя — это было совершенно очевидно. Обняв ее, Марселин пообещала, что все будет хорошо. Она выглядела чертовски мило, и им не нужно было ничего говорить.       Не то чтобы они шли туда с огромным плакатом, на котором было написано, что мы, по сути, живем вместе. Если бы кто-нибудь спросил, они могли бы просто… не лгать. Опять же, если кто-нибудь спросит. Если бы все уже знали, Марси действительно не думала, что кто-то стал бы беспокоиться.       Казалось, от этого Боннибелл почувствовала себя лучше, она кивнула, положив голову на плечо Марси.       «Хорошо». Она пробормотала, глядя на нее и кивая. «Хорошо, давай — давай пойдем».       Марселин доставила их туда, и Боннибелл держалась за темно-фиолетовый мех ее летучей мыши, лежащий между крыльями. Она зарылась лицом в мех, вдыхая через нос, задерживая его на пять секунд и выдыхая через рот. Ей уже нужно было успокоиться.       Вдалеке Бонни увидела дым, поднимающийся над пляжем, и она крепче сжала шерсть Марси. Она не расслаблялась, пока Марселин не приземлилась, опустив ее достаточно далеко, чтобы никто не заметил их, прежде чем они действительно доберутся туда.       Марселин потянулась, чтобы взять ее за руку, сжала и спросила: «Как дела?»       Боннибелл выглядела так, словно ее вот-вот стошнит, но, тем не менее, улыбнулась. «Настолько хороша, насколько я могу быть, я думаю».       «Хорошо, но, если тебе нужно сбежать, мы можем уйти».       Бонни тихо наклонилась, чтобы поцеловать ее, покачав головой и сказав: «Нет, больше никаких побегов. Больше никаких побегов, чтобы спрятаться, никакой лжи, никакого притворства, что я не влюблена в самого прекрасного человека в мире».       Покраснев, Марселин слегка хихикнула, пробормотав, что она такая милая, когда Бонни снова поцеловала ее. Боннибелл сжала ее руку и продолжила: «Пойдем».       Они не держались за руки, когда шли к своим друзьям, обнаружив группу людей, расположившихся вокруг огромного костра. Там было несколько столов с закусками и напитками, а через каждые несколько футов были установлены тики-гирлянды. Это было мило и просто, с самодельным прожектором, сделанным из простыни, приклеенной скотчем к валуну, и чистым небом над ними.       Джейк приветствовал их так, как будто того утра никогда не было, и Финн сделал то же самое, как будто он понятия не имел. Они пригласили их посидеть с ними на одеяле, Леди растянулась вокруг них, а Бимо на коленях у Финна. Волшебница-охотница была где-то поблизости, сказал Финн, оглядываясь через плечо.       «Как и Саймон». Он продолжил, закатив глаза. «Чувак хотел поиграть в «скрэббл», и когда я согласился, это превратилось в четыре партии».       «Ты победил?» — Спросила Марселин, как будто не знала ответа. Финн рассказал им все об их играх, но Бонни поймала взгляд Джейка.       Сначала он покраснел, но улыбнулся и ободряюще подмигнул ей. Это было прекрасно — все было прекрасно. Бонни знала это, наблюдая, как он возвращается к рассказу Финна. Просто так. Никаких фанфар, ничего, кроме вежливого признания и поддержки хороших друзей.       Бонни заметила, что Финн даже не моргнул, когда Саймон появился во дворце. Она не знала, сказал ли Саймон что-нибудь, во что она не верила, что он сказал бы, но все же — Финн не спрашивал.       Он не спрашивал, потому что уже знал.       Она вообще не слушала, о чем они говорили. Они все смеялись, разговаривали друг с другом и с другими посетителями вечеринки. Когда ППК подошла к ним, она сказала Боннибелл и Марселин, что давно их не видела.       Марселин отшутилась, заявив, что в последнее время она была большой домоседкой. Бонни сказала что-то о своей занятости, и этого, казалось, было для нее достаточным ответом. В какой-то момент к ним присоединился ВО, затем Саймон.       Как и сказал Джейк, на импровизированный экран был спроецирован чрезвычайно плохой фильм. Это было исключительно ужасно, точно так же как каждое движение, которым, казалось, наслаждались ее друзья. Бонни некоторое время смотрела на это, прежде чем повернуться и посмотреть на Марселин.       Марси смотрела на экран, смеялась над банальным изображением огромного волосатого монстра и откинулась назад, опираясь на руки. Она выглядела такой счастливой, такой расслабленной. Должно быть, она почувствовала взгляд Бонни, потому что посмотрела на нее и покраснела.       «Ты такой подонок». Прошептала она, ухмыляясь и качая головой. «Просто все время пялишься на меня».       Боннибелл слегка рассмеялась, извиняясь. Она не отвела взгляд, даже когда Марси начала поворачиваться обратно к экрану. Бонни просто улыбнулась, снова и снова повторяя себе, что все было хорошо, и начиная верить в это.       Когда фильм наконец закончился, к большой радости, Боннибелл, разговоры возобновились. Финн принес с собой спортивную сумку и фрисби, которые тут же были выброшены в океан из-за невероятного отсутствия атлетизма у Саймона. К счастью, Марселин удалось вылететь и найти его, случайно вылив на него немного воды — по крайней мере, так она сказала.       Решив, что ей нужно чем-нибудь перекусить, Боннибелл спросила, не хочет ли Марселин чего-нибудь, прежде чем встать. Марселин улыбнулась, качая головой, что с ней все в порядке, но спасибо. Бонни кивнула, пробормотав, что она скоро вернется.       Но она не сразу встала, сначала опустилась на колени и огляделась. Никто не смотрел на них прямо, держа их на периферии и всегда следя за движением. Финн посмотрел, когда она отодвинулась, но почти сразу вернулся к своему разговору с Саймоном.       Боннибелл снова посмотрел на Марселин, на морщинки от улыбки и вековые морщинки в уголках ее глаз, и перевела дыхание.       Марси снова встретилась с ней взглядом, ее улыбка сменилась шоком, когда она поняла, что Боннибелл наклоняется к ней.       Широко раскрыв глаза, она наблюдала, как Бонни сглотнула, приближаясь к ней, не оглядываясь. Марселин сразу поняла, неуверенно наклонилась, следуя ее примеру. Она не двигалась с места, пока это не сделала Боннибелл, пока она не сделала то, что собиралась сделать.       У Марселин мурашки побежали по коже, когда она закрыла глаза и на мгновение потеряла сознание — совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы планета перестала вращаться, весь мир вокруг нее двигался в замедленной съемке, как будто это не произошло в течение десяти секунд. Ладно, значит, это был не сон, это был кошмар.       Она привыкла к этому.       Сколько Марселин себя помнила, ей снились только кошмары. Такие, от которых у ее неживого сердца начинала болеть боль, когда она резко пробуждалась от глубокого сна, хватаясь за грудь. Пот пропитал ее подушку под головой, одеяла обхватили ноги, как гири. Паника была похожа на змей, скользящих по ее телу, челюсть отвисла и готова проглотить ее целиком.       Она вроде как предположила, что это связано с тем, что она дочь правителя Ночной Сферы. Все это хаотичное зло и прочее, крутящееся в ее голове, с которым она столько веков боролась, пряча насилие в запертом хранилище где-то в своем подсознании.       Она почти открыла это, как ящик Пандоры с абсолютным хаосом. Пока она была вдали от Ууу, убегая так далеко от своего прошлого, как только могла, она делала некоторые вещи, которыми не гордилась. Она причиняла боль людям, обращаясь с теми, кто просто хотел быть рядом с ней, как с теплым ртом или кучей грязи.       На самом деле не было никакого промежутка. Она больше не могла по-настоящему запоминать лица или имена, результат гордой апатии и громкого отсутствия интереса к окружающим ее людям. Что она могла вспомнить, так это то, что она смотрела в потолок, в то время как кто-то сидел рядом с ней, положив голову ей на плечо, пока она представляла кого-то другого. Кто-то немного розовее.       Марселин нравилось быть сердцеедкой. В конце концов, она была рок-звездой — это пришло вместе с территорией. Она знакомилась с людьми на концертах или в барах, тащила их в туалет или в какой-нибудь дерьмовый дом, в котором жила в то время. Она не могла вспомнить их имена, но помнила их голоса — они называли ее жестокой и бессердечной.       Она вспомнила, как смеялась, говоря: «Эй, я с самого начала говорила тебе, что это будет».       Как будто от этого стало лучше, она заранее предупредила их, что разобьет им сердца.       Возможно, ей это слишком нравилось — слушать, как кто-то называет ее мерзкой, словно чудовище, подтверждающее то, что она уже знала. Холодная, безразличная, настолько эгоцентричная, что было поразительно, как она вообще могла признать существование другого человека.       Это были не все. Когда она стала немного старше, когда мир вокруг нее перестроился, она немного успокоилась. Она по-прежнему слишком много тусовалась и причиняла некоторые общие неприятности ничего не подозревающим неудачникам. Она по-прежнему до смерти пугала незнакомцев без всякой причины, кроме того, что это заставляло ее смеяться. Просто она делала эти вещи гораздо реже.       Но она по-прежнему ужасно относилась к людям, которые заботились о ней. Это было так легко сделать, учитывая, что человек рядом с ней или под ней никогда не был тем, кем она надеялась оказаться, когда откроет глаза.       Одним из немногих людей, которых Марселин помнила, была девочка, хорошенькое маленькое создание с большими голубыми глазами и огненно-оранжевыми волосами. Какое-то время им было очень весело, поскольку она казалась такой же безразличной, как Марселин. Она была здесь хорошо провести время, но недолго.       К сожалению, Марселин застряла на очень долгое время.       Она могла вспомнить, как проснулась от одного из кошмаров — того, где она видела, как она превращается в своего отца и, по сути, разрушает мир. Когда она проснулась, уже плача, девочка все еще спала рядом с ней. Марселин встала с кровати и подошла к своему шкафу, доставая старую коробку с вещами из прошлых жизней.       На дне была зарыта маленькая деревянная шкатулка, на которую она больше не могла смотреть. Сидя на полу, она уставилась на закрытую крышку, ее руки дрожали, когда она обводила гравюры и вмятины от столь долгой транспортировки. На нее давным-давно наложил защитное заклинание какой-то волшебник, с которым она встречалась раз или два, не объясняя, что они защищали.       Девушка обнаружила ее сидящей там, уставившейся на фотографию, и Марселин услышала ее голос позади себя: «Кто, черт возьми, это?»       «Бывшая». — Пробормотала Марселин, не глядя, вытирая нос рукавом.       «Твоя бывшая, типа, твоя бывшая девушка?» Марселин не ответила и усмехнулась. «Ты серьезно? Ты встала посреди ночи, пока я спала в твоей постели, чтобы посмотреть фотографии твоей бывшей». Она все еще не ответила. «Вау, это тебе не идет, Марселин. Тоскуешь по какой-то цыпочке, с которой ты, вероятно, обращалась как с дерьмом? Что случилось с тем, чтобы быть каким-то страшным злым демоном?» Она снова усмехнулась. «Преодолей себя».       Она назвала ее нарцисской, и Марселин больше никогда ее не видела. После этого она встречалась со многими людьми. Она убрала коробку и не смотрела на нее много лет, хотя розовая принцесса регулярно всплывала у нее в голове.       Она пыталась по-настоящему встречаться, пытаясь оставить позади тот полный беспорядок, в который превратилась женщина, в которую она превратилась. Это вроде как сработало — не было по-настоящему невероятно бурных расставаний. Ну, никаких масштабных. Им бы надоело, что она уделяет им лишь половину внимания без объяснений, или Марселин дала бы им понять, что «Это просто не работает».       Может быть, это было потому, что, когда Марселин улыбалась им, тому, кто сидел рядом с ней, это было сдержанно, как будто у нее болели щеки от долгого притворства. Она смотрела на них, кто-то совершенно милый и совершенно не заслуживающий того, как Марселин обращалась с ними. Конечно, она встречалась. Но пока она была с ними — с кем угодно, когда она смотрела на них, она их не видела. Она не могла.       Все, что она могла видеть, была Боннибелл. Розовая кожа, липкие волосы, карие глаза, от которых у нее мурашки пробегали по спине, голубой драгоценный камень в короне, ослеплявший ее на солнце. Она слышала, как та фыркала, когда слишком сильно смеялась, слышала твердость в ее голосе, когда ей приходилось быть правительницей, слышала, как вновь появлялась мягкость, когда она вздыхала и говорила: Я так сильно люблю тебя, Марси.       Она видела ее улыбку, когда она спросила Марселин, не хочет ли та приготовить ужин, то, как ее лицо стало такого же красного цвета, как закат после грозы, когда Марси поцеловала ее в шею, то, как она гладила волосы Марселин и крепко прижимала ее к себе после того, как та проснулась в холодном поту.       Кошмары приходили далеко не так часто, как раньше. Ей действительно больше ничего не снилось, и, честно говоря? Ее это вполне устраивало. Она ненавидела просыпаться в растерянности и страхе, безликие люди, которым она причиняла боль на протяжении многих лет, мелькали в ее голове.       Она могла слышать свой собственный голос, свое собственное хихиканье, когда она расталкивала невинных людей, обнажая клыки, как будто собиралась съесть их целиком. Она просто высасывала красное из чего угодно, но оставалась рядом, просто чтобы посмотреть, как они трясутся и плачут, смеясь так же, как и она.       Она видела своего отца, Голба и Короля вампиров — она видела, как причиняет боль Боннибелл и всем вокруг нее. Но как только она открыла глаза, первое, что она увидела, был самый совершенный розовый цвет, который она когда-либо знала, и сразу же уловила аромат сладчайшего сахара. Она увидела, как Бонни улыбнулась ей, пожелав доброго утра, независимо от времени суток, и Марселин забыла, о чем она мечтала.       Возможно, ей это не приснилось, решила она. Все это происходило не в ее снах — определенно, не в ее дневных снах. Она позволила себе затеряться в этих отвратительно романтических сценах, большинство из которых включали в себя своего рода идеальный поцелуй, поцелуй, который посрамит любой другой поцелуй, случавшийся на протяжении всей истории, — и установила непосильную планку для любого, кто осмеливался попробовать.       Она сказала бы любому, кто спросил — это было не то, чего она ожидала. Марселин никому не рассказала о них, потому что Бонни не была готова, и все. Она никогда бы не сделала с ней ничего подобного, намеренно игнорируя ее беспокойство, просто чтобы она могла рассказать всем, какой красивой была ее девушка.       Но Марселин должна была признать — в этих мечтах наяву она обычно целовала Боннибелл, а не наоборот. Итак, насколько это возможно в реальности, это было намного лучше, чем сон, потому что она не собиралась просыпаться.       О, так вот что это было. Вот кем была Боннибелл. Лучший сон, от которого ей никогда не приходилось просыпаться. Она должна записать это.       Марселин тоже закрыла глаза, когда Боннибелл поцеловала ее.       Просто сладкий, легкий поцелуй, как они делали, когда Бонни уходила утром на работу. Просто один последний любящий поцелуй перед тем, как им пришлось расстаться, обещание увидимся позже. Такой поцелуй сопровождался покрасневшими лицами и, возможно, легчайшим пожатием рук, тихим хихиканьем и широкой улыбкой. Такое, что заставляло любых свидетелей поблизости говорить: О, они, типа, по уши влюблены.       Когда Боннибелл откинулась назад, глаза Марселин все еще были закрыты. Она перевела дыхание и начала слегка смеяться. Боннибелл спросила, что смешного, и Марселин покачала головой, ее глаза сияли, когда она открыла их.       «Ничего». Прошептала она, пожав плечами. Она снова поцеловала ее, так же нежно, прежде чем Боннибелл встала, ее рука поднялась, чтобы нежно провести по ее щеке. Она ушла с прямой головой, пока, не смея ни на кого взглянуть.       Когда Марселин наконец посмотрела, и Финн, и Джейк уставились на нее, немедленно став ярко-красными, когда поймали ее взгляд. Саймона это не беспокоило, он все еще смотрел в небо в бинокль — он видел это шоу раньше.       Но глаза волшебницы-охотницы сузились, она прищурилась, глядя на нее, когда она сказала: «Итак, вы значит теперь супружеская пара».       Пока Марселин смеялась, Финн покраснел и попытался объяснить, что на самом деле означает фраза «супружеская пара». Затем он повернулся к Марси и спросил: «Итак… это значит, что ты, типа… выбыла?»       Она пожала плечами, улыбаясь от уха до уха. «Думаю, да».       «Что ж, самое время». Он закатил глаза.       Это было… вроде того. Она должна была предположить, что Джейк все равно рассказал ему, хотя бы из-за чувства вины, которое он испытывал после того утра. Бонни вернулась мгновение спустя, держа маленькую тарелку с закусками, и села обратно, нервно оглядываясь по сторонам.       Финн заметил это и слегка рассмеялся, откинувшись назад, опираясь на руки, и дразняще спросил: «Как дела, Бабс?»       Она покраснела, откашлялась, прежде чем сказать: «Ничего», но ее голос был слишком высоким и немного надтреснутым.       Он ответил не сразу, глядя на их отвлеченных друзей, прежде чем придвинуться, чтобы сесть немного ближе. Он подтянул колени к груди и тихо сказал: «Я не знаю, например, где ты находишься в своем куполе со всем этим, но ты знаешь, что мы любим вас, ребята».       «Неужели… неужели все уже знают?» — тихо спросила она.       Финн немного съежился, но все равно кивнул. «Я имею в виду, вроде как да. Извини, это было довольно сложно не заметить».       «Все так плохо?»       «Иногда мучительно».       Боннибелл тихо рассмеялась, взглянув на Марселин, которая уже улыбалась ей. Она просто улыбнулась шире и протянула руку, чтобы взять ее за руку. Она крепко сжала, и Боннибелл покраснела.       Как и сказала Марселин, никто и глазом не моргнул. Ничего не изменилось. Она сказала, что они просто будут чаще держаться за руки — и это то, что они сделали.       Да, все было совершенно нормально и прекрасно, когда принцесса Слизи присоединилась к ним и заметила, как Марселин прислонилась к принцессе, ее плечо было подмышкой Бонни, а рука Бонни лежала на плече Марси поперек ее груди. Принцесса слизи замолчала на полуслове, когда увидела их.       Лицо Боннибелл внезапно загорелось, когда пришло осознание, а глаза принцессы Слизи расширились. Она слегка съежилась, ожидая драматического вздоха, театрального монолога о чудесах влюбленности и выражения этого миру, доказывания им, что настоящая любовь действительно существует и возможна.       Вместо этого она улыбнулась и продолжила говорить.       Бонни не могла притвориться, что она не была отчасти удивлена. Когда позже она спросила, почему она не ушла, принцесса Слизи рассмеялась и сказала, что было бы не так весело смущать ее теперь, когда ее секрет наконец-то раскрыт. Однако она, казалось, полностью изменила свое мнение, когда Финн подслушал и недоверчиво спросил, знает ли она уже. Не так, как все знали, но знала ли она на самом деле?       ПС притворилась, что поджимает губы, бросила невидимый ключ через плечо и сказала, что никогда не предаст конфиденциальность своей подруги. К ее чести, она этого не сделала, но Боннибелл видела, как это трещит по швам. Она просто покачала головой и посмотрела вниз на Марселин у нее под мышкой.       Марселин снова посмотрела на нее и покраснела, начиная задаваться вопросом, есть ли у нее какое-то шестое чувство, которое подсказывает ей, когда Бонни пялится. Она вытянула шею, подняла голову и поджала губы. Боннибелл тоже покраснела, но наклонилась, чтобы поцеловать ее.       Это было… приятно. Как сумасшедший вздох облегчения для них обоих. Это наконец закончилось — или, может быть, что-то началось, они не были полностью уверены. Может быть, это действительно не имело значения. Может быть, этого никогда и не было. Может быть, Боннибелл понятия не имела, о чем она говорила, и это было прекрасно.       Боннибелл снова обняла ее, крепко сжав свою руку вокруг Марселин, и запечатлела ее лучезарную улыбку на память.