Жмурки

«Solitude — iday» «Крошка-зайка убежал, Тихо лапоньки поджал. Но лисичка — хитрый зверь. Ты не спрячешься, поверь. Я найду тебя везде, Подо мхом, в лесной воде В тихой речке ледяной Повстречаешься со мной». Темное покрывало ночи опустилось на посёлок. Накрыло безмолвные холмы — огромные и бескрайние белые барханы, мерцающие в застывшем воздухе мертвенным бледно-голубым светом. Казалось, что снег рассыпа́лся крошечными кристалликами, порошей скользил то вверх, то вниз, взвиваясь в хаотичном танце. Ночь окутала дома густым морозным туманом так, что тусклый, льющийся из окон свет не приносил и толики тепла. Не рассеивал плотный мрак. Лес стоял неподвижно, как окаменелый скелет древнего животного. Он замер, подчиняясь неуловимым дуновениям ветра. Не было слышно птиц, шелеста сухих иголок, неровного, горячего дыхания диких зверей, ступающих в темноте по хрустящему снегу, таящему под тяжелыми лапами. — Антоша! Звонкий смех разнёсся над поляной серебряными колокольчиками, отразился от замерзших веток, прозвучал как будто издалека. Мелькающие тени, то отрывающиеся от земли, то припадающие к ней, как голодные собаки, кружились в неровном ритуальном танце. Тишина, окутывающая с ног до головы мягким одеялом создавала ощущение нереальности, ожившей картинки. Антон попытался ответить, но язык как будто примерз к губам. Он хотел пошевелиться, протянуть руку к одному из силуэтов, плавно отделившемуся от бесформенного темного пятна, скользнувшему в отблеске лунного света. — Не стой же столбом! Дай руку! Пальцы невесомо коснулись чего-то мягкого и холодного, тело резко потянуло вверх, к вершинам величественных елей, раскинувших заснеженные лапы, как исполинские деревянные истуканы. Земля, такая крошечная, растворялась под ногами и исчезала внизу, будто в замедленной съемке. Звонкий смех рассыпался по коже искорками, и Антону хотелось собрать их ладонью и сохранить, как розу в хрустальной колбе. Вечная, неиссякаемая красота, сама жизнь, которую ему удалось ощутить только сейчас. Хотелось лететь вслед за этим смехом туда, где время останавливалось и текло вспять, а юность оставалась беззаботной и вечной. Антон крепко сжал ладонь и оттолкнулся ногами от облаков, сотканных из плотного тумана. Он взмыл ещё выше, и сам рассмеялся так легко, как смеялся только в детстве, когда солнечные зайчики переливались на цветастых обоях, играя с ним в особенную, незамысловатую игру. — Антон Петров. — Да. Антон медленно стянул куртку и, пригнув голову, чтобы не задеть дверной косяк, прошел в небольшую комнату. Штукатурка на стенах, выкрашенных в салатово-зеленый, в некоторых местах облупилась от сырости. Старый металлический стол с разложенными на нем папками и личными делами занимал большую часть комнаты. Из остальной мебели здесь находился только стул, небольшое протертое кресло оттенка темной зеленки, и тумбочка, чья функциональная ценность стояла под большим вопросом. Через белые оконные рамы, со всех сторон залитые монтажной пеной и подоткнутые ватой, задувал морозный воздух, отчего в и так не слишком разогретом кабинете становилось еще холоднее. Антон поморщился и крепче сжал в руках дубленку. — Присаживайся, чего застыл. Можешь обживаться, это теперь твоя вотчина. Ну, практически твоя. — Практически? Сгорбившись, Антон сел на скрипучий стул и вытянул длинные ноги, незаметно пытаясь пристроить их поудобнее. С тех пор, как он был в этом посёлке последний раз, он подрос на добрых шестьдесят сантиметров. Тем не менее, временами Антон все равно не понимал, как работает его новое тело — куда девать ноги и руки, кажущиеся какими-то чужеродными, будто и не своими вовсе. В милицейской академии это пригождалось — среди поджарых и спортивных пацанов длинный и угловатный паренек в очках, уступавший в физической силе, отличался ростом и быстротой реакции. И, конечно, не дюжим умом. Ладони, замерзшие от получасового шатания на улице, приятно покалывало. Антон мельком оглядел комнату ещё раз, подметив детали, на которые не обратил внимание, как только вошел: стульев по обеим сторонам от стола было два. Его, по всей видимости, небольшой и скрипучий, и второй — металлический, с толстыми добротными ножками и мягкой сидушкой, на котором восседал полноватый краснолицый мужичок в меховой милицейской шапке. — Так-с, Антон Петров. Участковый. Возраст: тридцать лет. Со зрением у нас беда, так? Он вытер тыльной стороной ладони мокрый от чего-то лоб и заинтересованно поглядел на Антона, нехотя прохрипевшего в ответ: — Разве не видно? — Э-э-э, нет. Ты мне это бросай. Задают вопрос — отвечай. Ясно? — Ясно. — Вот и славно. А, Ей-богу. Я же не представился. Майор Медведев. У Антона в голове что-то подозрительно зашевелилось. Перед глазами всплыли давно забытые образы, скрытые где-то там, далеко за облаками. Исчезнувшие тени, от которых, как ему казалось, не осталось и призрачного следа. Даже тогда, когда он вышел на перрон и взглянул на посёлок, где много лет назад часть его души оказалась похороненной в мёрзлой почве. Там, где не летали птицы и не бродили лесные звери. Вечная мерзлота, преследовавшая эту древнюю землю, казалось, отпечаталась в нём навсегда. Антон отстраненно кивнул и привычным жестом поправил сползшие на нос очки. Муха на окне сонно собирала лапками старую паутину. Как и он — ввязалась по самое брюшко в, может быть, уже не смертельную, но, все же, ловушку. Пауки могут спать долго, выжидать в своём коконе до нескольких десятков лет. Для того, чтобы потом проснуться. — А, черт возьми! Я ж так и не спросил! Чего ты тут забыл? Никак, пропавших детей искать вознамерился? — Медведев крякнул и пригладил густые усы толстым пальцем с неровным ногтем. — Это ж бесполезно, малец. Як за столько лет не нашли, так и ты не найдешь. Вон, Пятифан уж сколько бьётся, токма коров мёртвых по кустам и собирает. — Пятифан?... Антон хрипло переспросил, нервно вцепившись пальцами в деревянную ручку кресла. Прошлое, которое, казалось, стерлось из памяти, как надоедливый мотив попсовой песни, вновь всплыло перед глазами липким страхом. Пятифан... Полина... Жулька и... Ромка, названный друг, порой внушающий Антону неподдельный, первобытный страх в свои двенадцать лет, как будто снова возник перед ним с ножом-бабочкой за спиной. Криво ухмыльнулся, вздернул конопатый нос и залился безжизненным и холодным, как острие, смехом. Сердце кольнуло тонкой иглой страха. — Разве он тут работает? Он... Участковый? — А то как же. Единственный. Все его не отпускало это... Прошлое. Вернулся и бьется уж несколько лет как. Токма все бесполезно. Значит, Ромку тоже сюда потянуло. Неужто, все эти вещи как-то связаны? Может быть, Антон не зря провел несколько лет в психиатрической лечебнице? Может, это взаправду существовало? И не было никакого маньяка, с лицом, обтянутым человеческой кожей. Был торфяной ледяной лес, населённый неведомыми тварями, жадно пожирающими человеческую плоть. Они хрустели костями и проглатывали густую кровь, как шоколад, растаявший на языке. И была Алиса, такая манящая. Мягкая, словно меховая муфта, с рассыпающимся как льдинки смехом, глазами, в которых отражались звезды. Алиса... — Ну привет, Петров. Антон резко повернулся, расцепляя заледенелые пальцы. Мерзкий страх затянул глаза туманной пеленой, но сейчас ему здесь не было места. В дверном проеме, развязно облокотившись на ободранный угол, стоял Ромка Пятифан. Антон твёрдо встал и протянул руку. Рома был все такой же, как и раньше, только теперь на голову его ниже. С кривой улыбкой на губах, ободранными пальцами и ссадиной, пересекающей бровь. Взъерошенные волосы прикрывала милицейская фуражка, форма, мятая и кое-где прожженная окурком, топорщилась на нем, как будто чужая. Как если бы на куклу попытались напялить наскоро сшитый детской рукой брючный костюм. — Команда Вольтрона? — Антон просипел, едва узнав свой голос. Слабо улыбнулся и крепко пожал протянутую в ответ руку. — Нет больше никакого Вольтрона. Бяшка помер пару лет назад. Выстрелил себе в башку. Так я его и не видел. Почему-то новость о смерти Бяши не вызвала у Антона ни разочарования, ни страха. Сосущая, глубокая пустота, казалось, заполнила все до краёв, не оставив место чувствам. Не так уж они и дружили, может быть, просто коротали время в этой дыре. Да и глуповатый Игорь явно был ему не ровня. А вот Рома изменился. Антон вдумчиво посмотрел на него, подмечая неуловимые эмоции, сменяющиеся на лице, как кадры кинопленки. Вот глаза, сощуренные, как и раньше, но не горящие тем диковатым огнём, яростью, исходившей из самой глубины Ромкиной души. Они были спокойные и уставшие. И выражали... Скорбь? — Мне жаль. — Мне тоже. Стало быть, теперь с тобой работаем? — Рома сплюнул в мусорную корзину пережеванный табак, поёжился и недоверчиво посмотрел на Антона. — Пошли, расскажешь мне по дороге, что ты здесь забыл, зайчик. Снег тихо падал, невесомо оседая на покосившихся памятниках старого кладбища, сторожем которого сразу после школы начал работать Бяша. Его могила стояла вдалеке, у самой границы. За оградой, рядом с которой никогда не расли цветы. Темные деревья нависали непроницаемым куполом, как будто укрывая безмолвных гостей от кошмара, творящегося снаружи. Антону не было грустно, когда Пятифан опустился на корточки и бросил к памятнику подвядшую ярко-красную гвоздику. Бяша, такой живой и такой трусливый, заслужил покой. Теперь ему было нечего бояться. Теперь все встанет на свои места.