Жмурки

Квартира в старом доме, в которой поселился Антон, оставляла желать лучшего, как и все в этом поселке. Обшарпанные стены, законные места на которых заняли скрывающиеся от холода пауки, смыкались с таким же сероватым потолком и полом со стареньким паркетом сталинского типа. Некоторый уют придавали массивные темно-зеленые шторы, отделяющие мрак за окном от этого крохотного мирка. В единственной комнате-спальне стояла большая двуспальная кровать с пружинистым матрасом и парой перьевых подушек, которые последний раз взбивали, наверное, несколько лет назад. Старенький телевизор Фотон-51ТЦ чудом показывал несколько основных программ, если, конечно, удавалось пристроить антенну под нужным углом. Кухня, представляющая собой небольшую коморку с газовой плитой, маленьким холодильником и форточкой вместо окна — нравилась Антону хотя бы тем, что безраздельно принадлежала только ему. Привыкший делить личное пространство то с сестрой и родителями, то с сокурсниками, он, наконец, мог всецело насладиться тишиной и покоем. Мог варить кофе с утра, курить папиросы, вдыхать терпкий сладковатый дым полной грудью, заполнять зияющую дыру внутри разными приятными вещами. Теперь у него был свой компьютер, свои деньги, и полное право распоряжаться личными временем, как ему вздумается. Антон был рад тому, что наконец смог оставить все в прошлом, несмотря на пройденные годы, наполненные страхом, ужасом и пустотой. Рад настолько, что решение вернуться в посёлок далось ему как нельзя легко. Уже несколько лет его не мучали ночные кошмары, сон был глубоким и крепким, только иногда туда прокрадывался тонкий аромат мандаринов и шоколада, едва уловимый запах шерсти, в которую хотелось зарыться пальцами, обладать ей. Боготворить, радовать и восхищать ту, которой она принадлежала. Но это наваждение, всего лишь фантазии, которым не место в реальном мире. Антон уже давно выгнал из своих мыслей все, что было связано с Алисой, совами, волками и прочими живностями. Нет, он больше никогда не даст страху завладеть собой. Теперь он большой, сильный и умный. И он обязательно найдет виновника тех кровожадных убийств. Может быть, в этом даже поможет Ромка, с жаром отдавшийся идее совместных поисков. Конечно, прозябать тут одному, наверное, было не очень весело. Особенно, когда за несколько лет упорной работы никакого видимого результата добиться так и не удалось. — Ну и халупа. Хотя, у меня не лучше. Разве что, потеплее. И холодос побольше, — Рома ввалился в квартиру и вытер ноги о входной коврик, оставляя на нем налипшие комки снега. — Куда это все свалить? Он протиснулся в кухню и, не дожидаясь ответа, громко положил на стол безмерное количество пыльных папок с личными делами и криминальными сводками области за последние тридцать лет. — Я правда не знаю, что ты собираешься тут найти, я их уже перерывал. Скукота. Ромка сел на старенький диванчик и поджал одну ногу, задумчиво уставившись в форточку. Антон стянул перчатки, повесил дубленку на вешалку и включил в кухонной раковине горячую воду. Руки неприятно саднило. — Я знаю, как ты читаешь. Наверняка что-то упустил. Не может быть, чтобы там ничего не было. Тихонов, хоть и был бесполезным, но карточные дела вести умел. Дети, может быть, первоклассники, играли под окнами в снежки, то толкаясь и пинаясь, то падая в снег коленками, так, что в ботинки наполнялись ледяными комочками до краев. Всего лишь дети, не боящиеся ничего, кроме как получить нагоняй от матери за двойку или за мокрые ноги. Гуляющие до позднего вечера, бредущие в темноте, под светом уличных фонарей домой и наблюдающие за тем, как красиво и плавно метель гоняет по земле россыпь снежинок. Они не оглядываются на любой шорох в кустах, не сжимают в крохотных ладошках ручку портфеля и не бегут, спотыкаясь о сугробы от чего-то неведомого. Пугающего. Кровожадного. — Раз, два, три, четыре, пять! Я иду тебя искать! Я ползу во тьме ночной, наблюдая за тобой! Ты смотри, не оплошай, двери, окна закрывай. А не то зайду к тебе, станешь трупиком во сне! Детский хохот пронзал вечернюю тишину, как колокольный звон. Антон мельком взглянул на окно: копошащиеся внизу яркие куртки и шапки, мелькающие в снегопаде, слились в темное пятно, как будто расползающееся в разные стороны. Улыбки, раскрытые рты теперь напоминали хищный оскал, а гогот — шипение и рык. Голоса размножились, тоненькое сопрано сменилось тревожным альтом. В память о Полине. — Тихий скрежет, капель стук, не корми меня ты с рук. Не чеши меня за ушком, а то ляжешь кверху брюшком. Я тебя распотрошу, и кишочки надкушу. Будем вместе танцевать, ёлку ими наряжать! Вот же праздник — Новый год! Начинаем хоровод! — А ну заткнулись! — Ромка рявкнул, толкнув форточку, и гневно замахнулся. — Совсем страх потеряли? Сейчас всех в отделение заберу! Дети, округлив глаза, рванули врассыпную, только успевая поднимать упавшие в снег шапки и рюкзаки. Антон протер лицо горячими от воды руками и поставил старенький эмалированный чайник на газ. Под ложечкой неприятно засосало. Старые травмы повылезали наружу, как кроты из затопленных нор. И нужно было срочно затолкать их куда подальше. Он пошарил в карманах, достал пузырек и, встряхнув его, высыпал на ладонь две таблетки. Налил в граненый стакан воды из графина, выпил, и сердце стало биться чуть медленнее. — Всё еще пьешь эту свою шляпу? И что, помогает? Ромка скпетически поднял бровь и подтянул к себе несколько папок. Почесал щетину, нахмурился и потянулся за портсигаром. Скрутил самокрутку, вдумчиво лизнув тонкую бумагу, защипнул и сунул за ухо. Антон наблюдал, протирая очки рукавом. Всё-таки, тридцатилетний лейтенант Роман Викторович Пятифанов нравился ему гораздо больше пацана с карамелькой за щекой и ножиком в руках. Вызывал меньше опасений. Может быть, они могли бы стать товарищами, если бы не... — Пью иногда. Не знаю, помогает или нет. Успокаивает. Антон разлил по чашкам обжигающий чай и сел напротив, принимаясь за свою папку. Ночью, когда фонари на улице погасли, а бездомные дворняги, чей оглушительный лай периодически разрывал на куски тишину, забились под трухлявые деревянные лестницы, чтобы провалиться в чуткий сон, Антон выключил лампу и прикрыл глаза. Одеяло накрывало приятной тяжестью, дарило тепло и мягкую негу. Сумрак, расползшийся по комнате, стал другом, укрывающим от яркого дневного света, режущего глаза. — Ты соскучился по мне? Я приду к тебе во сне! Крепко-крепко обниму, и к груди своей прижму! Звонкий голос, снова рассыпавшийся тысячей колокольчиков, прозвучал как будто отовсюду. Антон резко сел, всматриваясь в непроницаемый мрак. Сердце бешено заколотилось в груди. — Поцелуй меня, родной, подарю тебе покой... Мои ушки так мягки, они ждут твоей руки! — Алиса?... Антон с силой вцепился пальцами в одеяло. Вновь повеяло сладким ароматом дыни и мандариновых косточек. «Это всего лишь сон, глупый, глупый Антон.» — Ну конечно! Я так тебя ждала! Где же ты пропадал? Смех растворился в тишине комнаты, испарился, как наваждение, приторный мираж. Но отчего-то на душе стало спокойно и тепло. Снежный вихрь ворвался в спальню, распушил тяжелые завесы штор, накрыл тонким слоем одеяло. Луна, большая и круглая, яркая, как люминесцентная лампа, уменьшилась до размеров карманного фонарика и медленно и плавно опустилась Антону на руку. Ощущалась, как шершавый стеклянный шар. Серебристый шепот доносился со всех сторон, смешиваясь со снежинками. Холодно не было. За спиной что-то тихо зашуршало, и Антон почувствовал на своей шее теплое дыхание, щекотку, как будто кто-то надел на него меховой воротник. — Маленький зайчик уже и вовсе не маленький! А все такой же трусливый! Сердце Антона забилось еще сильнее, он развернулся, ожидая увидеть перед собой Алису, но... Темнота вдруг расступилась, и перед ним оказалось только изголовье кровати. Окно было заперто на задвижку. Рассветало.