Жмурки

— Слышь, Тох. Тебе тут корреспонденция пришла. Оторвись хоть на минуту от этих папок. Рома, пошатываясь, споткнулся о порог и чудом устоял на ногах. Милицейская шапка, сдвинутая набекрень, была припорошена снегом, а румяные щеки отсвечивали, как сигнал светофора. Несло перегаром. Антон рванулся в коридор, сшибая по пути стул, проскользнул на носках по вязанной дорожке половика и выхватил из Ромкиных рук смятый конверт. Очки сползли куда-то вниз и болтались на одной дужке, руки подрагивали от радостного предвкушения. Дыхание перехватило. — Ты ч-чё, рехнулся?... Убить меня хочешь? — Рома привалился к стенке, стянул перчатки и отрешенно взглянул на свои ботинки. —Эх, горяча, хорошая... Будешь? Он помахал полупустой бутылкой водки, и кое-как стянул обувь. — Ты с ума сошел, заявляться сюда в таком виде? Ты и делом не займешься, и меня будешь отвлекать. Антон раздраженно поправил очки и хмуро взглянул на Рому. Вместо того, чтобы помогать расследованию, последние дни тот только и делал, что путался под ногами. В деле никаких подвижек не было, они ничего не нашли. Ворох бумаг со школьными досье не нес никакой ценной информации, подозреваемых среди учителей искать не было смысла, потому что единственным возможным вариантом из всех был физрук, у которого нашлось железное алиби на момент происходящих событий. Количество папок уменьшалось пропорционально количеству сигаретных бычков. — Ты базар-то фильтруй. Рома выпрямился и твердо встал на ноги. Теперь в его угловатой фигуре в бесформенном милицейским бушлате появилось что-то звериное. Коренастый, по-своему красивый Пятифанов с большими и шершавыми ладонями, взглядом, прожигающим насквозь, теперь казался каким-то собирательным образом взрослого в представлении маленького Антона. Человек, потерявший волю к жизни, но живущий одной целью, ради достижения которой готов был броситься на амбразуру. Неудачи, преследующие Рому по пятам, уже не злили его, не вызывали практически никаких эмоций. Его лучшей и единственной подругой стала водка, по ночам ласково сглаживающая острые углы, колотые раны, нанесенные тупым ножом бессмысленного существования в поселке, где кроме школы, магазина и дома культуры была только холодная бескрайняя тайга. Ромка стоял и смотрел волком, как тогда, в девяносто шестом. Ускользнувшая тень его прошлого. Пацана, чей отец воевал в Афганистане. Который жил «по понятиям» и умер бы «по понятиям», только вот не вышло. Как Ромка не пытался напарываться на нож всю свою короткую юность, как не желал спиться и помереть, замерзнув на безлюдной снежной дороге, у него ничего не получалось. Жизнь любила его, стремилась обладать им всецело, заполучить в свои удушающие объятия. В ней для него не было смысла. Он не умел любить, не умел привязываться. Он ненавидел себя, и такая ненависть, как плесень, распространяла споры на всех вокруг. Ромка-двенадцатилетний убил бы его не поморщившись, если бы между ними не установились хоть сколько-нибудь приятельские отношения. Ромка-тридцатилетний может сделать это в любую секунду, прикрываясь милицейским статусом. Скинуть в канаву его промерзший труп, завернутый в черные мешки для мусора, присыпать сверху снегом, предварительно очистив место преступления. Этот посёлок — гиблое место. Никто его искать не станет. Крупная дрожь пробежала по всему телу, от пяток до кончиков пальцев. Антон поёжился, крепче сжал письмо в руках. — Извини. Проходи. Ледяной взгляд Ромки вдруг потеплел, губы тронула кривая, но искренняя улыбка. — Тох, ты что, больной? Смотришь на меня, как на Чикатило. Лучше дай что-нибудь пожрать, у меня там еще двести папок валяется. Кстати, я вот... — он похлопал по карманам и вытащил помятую тетрадку в клетку, — выписал тут кое-что. Посмотри. Антон уставился на протянутую руку и недоверчиво взял тетрадь. Похоже, и от Пятифана может быть какой-то толк. По крайней мере, это было их самое большое общее достижение за последние несколько дней, даже если ничего хоть сколько-то значимого в этих записях не обнаружится. Тем не менее, Антону сейчас хотелось только одного — спровадить Рому куда угодно, смахнуть со стола все ненужные бумажки, папки и сигаретные бычки, включить лампу и жадно уткнуться в письмо, перечитывая каждое слово по несколько раз. — Там суп стоит. Делай с ним, что хочешь. Ромка скептически выгнул бровь и прошаркал на кухню, где притих на час, занявшись какими-то своими Пятифановскими делами. В последнее время он все чаще проводил вечера у Антона дома, может быть, чтобы не приходить в пустующую квартиру, где кроме пыли и пауков поселились холод и тоска. Антон захлопнул дверь в спальню и дрожащими руками распаковал толстый конверт. Бумага порвалась с хрустом, криво налепленные марки отклеились. Он подвинул стул, включил лампу и сел, сильно сгорбившись и наклонившись над письмом так низко, что отросшая светлая челка при каждом движении шуршала, елозя по листу. «Дорогой Антоша! Скорее рассказывай, как твои дела! Уже несколько недель от тебя ни слуху, ни духу. Знаем, что у тебя в квартире нет телефона, но, может быть, стоит его установить? Ну и пусть придется платить на пять рублей больше, зато сможешь связываться с нами, когда захочешь. Очень по тебе соскучились. Ты вырос слишком быстро, казалось, вот недавно еще отказывался есть манную кашу с комочками, и рисовал нам с папой открытки на День Рождения. Твоя открытка с драконом до сих пор стоит у нас в спальне, рядом с книжкой «Похороните меня за плинтусом». Ты её читал? Отличная повесть! Тебе следовало бы побольше читать, если ты хочешь вырасти интеллигентным человеком. Жаль, что ты забросил мечту стать иллюстратором, нам, все-таки, кажется, что служба в органах — не для тебя. Ты слишком ранимый, очень эмоциональный. Твоё решение вернуться в посёлок мы с отцом пережили с трудом. Честно говоря, нас это очень расстроило, даже разозлило. Зачем ты растрачиваешь свою жизнь на эту безнадёгу?! Ты всегда так поступал. Не слушал, что тебе советуют взрослые. Здесь текст прервался, бумага как будто немного сморщилась и потускнела, сменился цвет ручки и жирность штриха. Сынок, пиши почаще. У нас все хорошо. Маме лучше, она вышла на работу и больше времени проводит с подругами, постоянно говорит о тебе. Ты для нее — свет в окне, спасибо, что помог нам переехать. Деньги, которые ты собрал, пока учился а академии, дали нам шанс все изменить. Жаль, что тебя нет рядом. Оля очень скучает. Сидит с маленьким Толей на руках и неотрывно наблюдает, как я пишу. Все, забираю ребенка и передаю ручку ей. Далее почерк стал более мелким и убористым, буквы прыгали то вверх, то вниз, строчки плясали, как будто писал маленький ребенок. Оля ни капли не изменилась. Тоша! Ну как же ты нас так забросил! Уехал в свою деревню, а мы об этом ни сном ни духом! Написал уже постфактум, нельзя так делать, ты ведь знаешь, как мы переживаем. Но я рада, что ты принял такое решение, знай, я всегда тебя поддержу. Ты должен разобраться с тем, что там происходит. Вся надежда только на тебя, ты ведь сам знаешь, что никто не будет рыться в старых бумагах, поднимать эти архивы. Может быть, и сейчас он выжидает где-то в темноте, наблюдает своими кроваво-красными глазами, готовится... Уф, зря я это начала, кто старое помянет — тому глаз вон! Но нельзя допустить, чтобы этот ужас когда-нибудь возобновился, пусть виновник будет наказан по всей строгости закона. А ты — навсегда останешься моим любимым старшим братом. P.S. Толя нарисовал для тебя рисунок, очень попросил, чтобы ты его сохранил. Люблю тебя, твоя сестра, Оля.» Антон тыльной стороной ладони вытер нос, стянул очки, отдавившие переносицу, и протер глаза. Милая Оля счастлива, помнит его и ждет встречи. Каждое её слово он запоминал и воспроизводил в памяти, когда становилось совсем уж тоскливо. Каждую букву из этого письма он был готов вырезать и носить под сердцем. Родители, чьи вечные скандалы, наконец, прекратились. Сестра, такая взрослая, самостоятельная, но все ещё его малышка. Его семья. Рисунок лежал внутри конверта, свернутый на четыре части. Антон развернул его и улыбнулся. Лист был криво закрашен неровными штрихами цветных карандашей. В центре стоял небольшой дом, окруженный лесом, а я рядом, в милицейской форме, сам Антон, с огромной круглой головой и красными щеками. Очки, закрывающие пол лица, были нарисованы филигранно, кажется, что на них было потрачено больше времени, чем на весь рисунок в целом. Безмятежность, спокойная тишина, отражённая на листе, как будто передалась самому Антону. Он снова улыбнулся, устало протер лицо и вернулся на кухню, где полусонный Пятифанов с тарелкой холодного супа вчитывался в ворох каких-то старых бумаг. Антон вздохнул, поставил на огонь ковшик, половником налил суп, заварил обжигающий черный чай и облокотился на столешницу, вглядываясь в разбросанные по столу листы. Такой самостоятельный и взрослый Рома, привыкший с детства заботиться о себе сам, в быту оказался абсолютным инвалидом. Или, может быть, он знал, что все сделает Антон. Такие вот у них странные отношения, как были, так и остались. — Посмотри сюда, — Пятифанов хрипло выдохнул и показал на небольшое письмо, затерявшееся в бумагах. — Ты знал, что Тихонов дружил с дедом Полины? Тот, когда Тихонов еще маленький был, обучал его всякому, тут ведь с учителями напряг, даже школы еще, вроде как, не было. А, еще он охотником был. Я этого не знал. Антон взял в руки письмо и вчитался в аккуратный каллиграфический почерк. «Костя, по поводу нашего последнего разговора. Не бойся тех, кто поджидает в темноте. Легче погасить свет в себе, чем рассеять тьму вокруг. Пусть она станет тебе другом. Верным псом, лижущим твою руку по ночам. Только тогда я смогу взять тебя на охоту. Ведь если ты так и будешь прудить в штаны при виде медведя, лисы, лесного бурелома или болота, куда не проскальзывает солнечный свет, никакого толку от тебя не будет. Здесь текст заканчивался, но с обратной стороны Антон заметил небольшой листок с коряво выписанными буквами, пришитый к письму тонкой красной ниткой. «На острове Буяне, на синем океане, стоит домовина, в ней — сало и глина, волосы седые — чертям еда, а раба божьего [Костю] не тронут никогда. Бесы забудут дорогу к дому. Мёртвое — к мёртвому, живое — к живому.» Запомни эти слова, и читай их, когда покажется, что смерть дышит тебе в затылок. Если ты так и останешься слабым — тайга тебя сожрёт и не подавится. Учись жить с ней рука об руку, мой милый Костя. И, всё-таки, заходи. У меня для тебя кое-что есть.» У Антона перед глазами возник образ тёмного леса со смыкающимися елями, заросшими тропами, в глубине которых таилось древнее, скрытое зло. Тенями, скользящими по опушкам, тихими голосами, рычащими, свистящими и шипящими. Готовыми завлечь тебя в свою смертельную игру. Скырлы-скырлы, бяшки-бяшки! Заходи скорей, дружок! В тишине ночного леса, Мы устроим пикничок. За тобой идём с опушки, Прижимаемся к земле, Навостри скорее ушки, И прислушайся к тайге.