Та боль, которая не моя

До девятнадцати лет Какузу живет простой и понятной жизнью. Ну, может быть, не такой простой. Он из небогатой семьи. Приходится попотеть, чтобы получить грант на поступление. Какузу подрабатывает на разгрузке товаров в местном супермаркете, по полночи просиживает за учебниками и играет в школьной команде по баскетболу, потому что спорт обеспечивает дополнительные баллы. Ему трудно, но он добивается своего – места в престижном университете, которое в будущем сулит интересную работу с более чем достойным окладом. Теперь Какузу играет в баскетбол за университетскую сборную и носит толстовку с ее логотипом. Все считают его крутым: он держится отстраненно, мало говорит и смотрит сурово. Девушки подбрасывают ему записки – приятная глупость, но Какузу больше занимает учеба. Второго апреля – эту дату он запомнит навсегда, – мирному течению дней приходит конец. У Какузу латынь. Он отчаянно хочет спать, но продолжает следовать за голосом преподавателя на одной только силе упрямства. Внезапно Какузу накрывает чувством, будто окружающий мир стискивает его и пытается выдавить, как пасту из тюбика. Кожа по всему телу становится болезненной. Трение ткани сводит с ума. Какузу касается лба – у него что, жар? – Простите, – говорит он, наспех собирает вещи и покидает аудиторию. Он почти успевает добраться до зоны с сидениями в конце коридора, как его нагоняет новый спазм пространства. Какузу готов спорить, что никогда не испытывал ничего подобного. Таких приходов у него не было ни по пьяни, ни после первого косяка на первой «взрослой» тусовке. Почти не получается дышать. Он кое-как втягивает воздух пересохшим ртом, балансируя на грани паники. Воздух уплотняется, пока не достигает консистенции мотка стерильной ваты. В нем не остается ни единой молекулы кислорода. Легкие пылают. Какузу боится, что полностью потеряет себя в давлении, жаре, духоте и боли, как они вдруг отступают. Ноги ослабевают, и он падает на колени. Окружающее давление меняет траекторию – теперь оно идет не отовсюду, а только сверху. Беспощадная гравитация вбивает Какузу в пол. Одновременно с этим он начинает мерзнуть, будто и не пылал секунду назад. Паника струится по венам. Истерично колотящееся сердце перегоняет ее, как насос. Свет выедает глаза Какузу – он не помнит мир настолько ослепительным, но все меняется, и он больше не представляет, как разлепить веки. Под ними пронзительно-ало. Так бывает, если зажмуриться и повернуть лицо к солнцу ясным летним полуднем. Да, почти один в один, если игнорировать давление, леденящий холод и недостаток кислорода. Последний – страшнее всего. Голова плывет, и к Какузу приходит полубредовая идея, как вырваться из этого состояния. Он орет. Ему все равно, что о нем подумают, ведь единственная альтернатива этому воплю – смерть. Но крик помогает. Что-то происходит в груди Какузу, легкие магическим образом расправляются, и он снова дышит в полную грудь. Нет удовольствия слаще. Открыть глаза, правда, он пока не рискует. Судя по звукам, начавшим просачиваться в мир Какузу, вокруг собралась нехилая толпа зевак. Никто из них не торопится помочь. Разумеется, ведь в мире так много болезней, которые подхватывают от простого вопроса: «Ты в порядке?». Люди – дерьмо, но Какузу и до этого инцидента был в курсе. Кто-то зовет преподавателей и административный персонал. Те, чувствуя тени надвигающихся судебных исков на своих лицах, разгоняют одних и призывают других отвести Какузу в медпункт. Пару минут возни вслепую, и два неизвестных качка уже волокут его вниз по лестнице. Один из них опасно тороплив. Какузу подмывает сказать ему: «Эй, полегче», – но он по-прежнему сосредоточен на дыхании. Ему та-ак нравится дышать! Воздух, который не застревает в глотке, – особый вид наркотика. В медпункте пожилой врач выясняет у Какузу всю подноготную, от семейной истории болезней до того, что он ел на завтрак, а после заявляет с необычайным оптимизмом: – Поздравляю, у вас родился нейролинк! Вот и все объяснение. Нейролинк. Тот, кто от рождения и до смерти связан с тобой подлой, морально устаревшей магией зеркальных нейронов. Тот, кто обязательно почувствует на себе твои переломы, грипп, все виды бактериальных инфекцией, а после вернет сторицей. Тот, кто ощущает твою боль как свою и дарит взамен собственную, словно в этом действительно есть какой-то великий смысл. «Чертово отродье», – думает Какузу. Если бы право выбора было за ним, он бы предпочел автономию. В последующие месяцы, а затем и годы он узнает, что нет ребенка более болезненного и проблемного. С ним постоянно что-то случается, а Какузу остается только гадать, что именно. Он не может ничего изменить, не может повлиять на ситуацию или как-то улучшить жизнь своего нейролинка, поэтому играет в игру под названием «Ну и что с ним не так на этот раз?». Он не знает, идет ли речь о мальчике или о девочке. Он мог бы нафантазировать себе, что, если это девочка, однажды она вырастет, станет настоящей красавицей, они несомненно встретятся, влюбятся друг в друга и поженятся. В былые времена все только об этом и думали. Считалось, что людей, способных почувствовать недомогание друг друга, связывает красная нить судьбы, поэтому они должны быть вместе, в законном браке, и не важно, идет ли речь о кровных родственниках или о ребенке и дышащем на ладан старике. Теперь по всему миру ставят скульптурные композиции «Памяти жертв принудительных браков» в память о тех временах. Одна из подобных статуй стоит прямо напротив университета Какузу. Каждый день он видит две высокие и тонкие, усохшие фигуры, отлитые из черного металла: мужчина и женщина, прикованные друг к другу цепями. Из головы одного в голову другой прорастает нечто вроде инопланетного щупальца – очевидно, метафора нейросвязи. Порой Какузу готов поверить, что именно такая хуйня, только невидимая, прицеплена к нему, чтобы передавать сигналы о бесконечных муках. Хорошо, что времена меняются. Теперь в то, что нейролинки ниспосланы друг другу небом, верят разве что дети и сентиментальные тетки за сорок, которые провели всю жизнь в одиночестве. И хотя наука не дает однозначного ответа, почему годы эволюции лишили людей хвостов и подарили им нейросвязь, бытуют несколько популярных и процентов на девяносто доказанных теорий. Самая расхожая строится вокруг того, что во времена первобытно-общинного строя у древних людей не было ни мобильной связи, ни Интернета, и даже процесс воспитания почтовых голубей они не успели толком освоить. Однако у них имелось какое-то подобие семьи, и когда кто-то надолго уходил на охоту, родичи должны были как-то узнавать об их судьбах, об опасностях или бедах, которые подстерегали за пределами родной пещеры. Как известно, любое развитие начинается со стресса. Никто не станет меняться, изобретать или предпринимать попытки, если его все устраивает. Древние люди боялись диких зверей, холода, голода и болезней, но самый стойкий страх вселяло в них разъединение. Они могли выжить только вместе, сообща, поэтому и отрастили способность передавать информацию о том, что кто-то из них пострадал. В зависимости от силы связи менялась интенсивность боли, ее характер и даже точность локализации. Во времена дивной старины, понятно, никто не вдавался в такие подробности, но сейчас нейроисследования процветали. И хотя планку девяностопроцентной доказанности сдвинуть не удалось, кое-какие прорывы случались. Например, выяснилось, что, раз нейросвязь появилась вместе с формированием общин, то и ее действие привязано к географии. Да, бывают случаи, когда один из нейролинков рождается в США, а другой в Сингапуре, но они не распространены. Зато ситуаций, когда связанные люди живут в соседних домах или как минимум в одном городе, бесчисленное множество. «Если станет совсем невмоготу, просто развешу объявления на всех главных улицах», – успокаивает себя Какузу не без доли сарказма. Он ненавидит человечество. Тупой людской улей не придумал ничего лучше, чем позволить одним прорастать в других. Весьма паразитарно, не правда ли? Отродье, например, паразитирует на нем. Почему Какузу должен постоянно ощущать на себе злоключения другого человека? Он бы не хотел. Он бы даже заплатил, чтобы отказаться от этой сомнительной чести, но платить некому. Какузу, в конце концов, не верит в бога. Если тот и существует, а Какузу припрется к нему в храм со своими деньгами и дарами, он не будет его слушать. Так, во всяком случае, говорят. Но говорят много чего. Например, что при желудочных коликах у нейролинка помогает выпить сок алоэ. В обычный день адекватный и уверенный в себе Какузу посмеялся бы над народной медициной, но колики у невыносимого ребенка, насылающего на него чуму, просто чудовищны. Чем кормят этого сопляка? Ему меньше года, так что он, вероятнее всего, сосет сиську. Тогда другой вопрос: чем питается его мать? Судя по всему, сигаретными окурками и гравием. Какузу глотает анальгетики, словно пастилки для свежего дыхания, но они не помогают. Потому что купировать надо причину, а не симптом – хотя это и не симптом вовсе, а эхо боли другого человека, долетающее до него. Какузу снова подумывает об объявлении. «Отвези свое исчадие ада к врачу, сука!» – вот что он бы написал в послании женщине, породившей корень его проблем. Когда ярость отступает, как океанская волна, он думает о своем нейролинке с тоской и чем-то похожим на сочувствие. Ему двадцать, и порой его чуть ли не выворачивает от рези в животе, а ребенок… Ну, он маленький. И если его боль точно такая, как боль Какузу, то у него очень хуевая мать. Впоследствии он неоднократно убеждается в том, что мать его нейролинка отвратна и никчемна. Возможно, у него и вовсе нет родителей. Этот маленький человек целиком и полностью предоставлен себе. У него режутся зубы, и Какузу готов грызть стены. Десны зудят невыносимо. От безудержного и непрекращающегося свербежа почему-то слезятся глаза. Какузу добывает косяк и тайком скуривает его в надежде, что забудется хотя бы ненадолго. Но, видимо, связь работает в обе стороны, поэтому Какузу полностью теряет покой. Он садится и встает, наворачивает круги по своей малюсенькой квартирке, где и в одиночку тесно, задергивает шторы, раздвигает их, собирается в больницу и немедленно передумывает. «Может, это и не эффект ребенка под травой, – рассуждает он, – может, это эффект меня под травой? Я курил всего раз, хоть тогда и было иначе». У него высокий порог восприимчивости к алкоголю; он с трудом пьянеет, быстро трезвеет и не делает глупостей. Так почему сейчас он ведет себя так, будто его подрубили к источнику бесперебойного тока? Точно, во всем виноват ребенок. То есть, отродье. Отродье понемногу подрастает, и его злоключения растут вместе с ним. Какузу чувствует на себе каждый ушиб, царапину или ожог. Они не проявляются на его теле, но он точно знает, где они находятся. Он бы выявил этого засранца по одному расположению синяков. Какузу начинает приглядываться к детям, явственного осознавая, насколько смахивает на маньяка-извращенца. Но выбора у него нет: у пиздюка начинаются безумные головные боли. У Какузу иногда бывают мигрени перед дождем, но и они подобны сладкому отдохновению в летний день, если сравнивать с тем, что разрывает его голову теперь. Он почти уверен, после очередного раунда зверской боли над ним воспарит новорожденная Афина Паллада. Какузу отправляется к врачу. Он знает, эта боль не его, отчего вовсе не становится понятней, как с ней бороться. – Большая разница в возрасте, да? – похихикивает доктор. Это упитанный, розовощекий дядька средних лет, больше похожий на стереотипного мясника. Окровавленный фартук смотрелся бы на нем органичнее халата. – Ох уж эти малявки. – По-моему, родители над ним издеваются, – поджимает губы Какузу. – Или он очень болен. – Он? – уточняет доктор с усмешкой. – Откуда знаешь? – Ниоткуда. Время покажет. Разумеется, покажет. С его-то удачей, Какузу обеспечены невыносимые менструальные боли. Опасаясь неминуемого, он заканчивает университет, бросает баскетбол (в том числе любительский) и принимается строить карьеру. Между делом Какузу исполняется двадцать шесть. К октябрю он определяется с эскизом татуировки на спину. Он почти уверен, у него «синяя болезнь», хоть и в крайне вялой форме. Свои первые татуировки на руках он сделал в восемнадцать и с тех пор непрестанно думает о том, как забьется с ног до головы. И вот, почти десять лет спустя, он готов продолжить. Татуировки – дорогое удовольствие. После завершения работы его спина будет стоить как подержанная тачка (не самая роскошная, но вполне неплохая). Как тур в Европу на пару недель. Как... много чего ещё, о чем принято мечтать, но Какузу все решил. Сидя в тату-салоне, он мстительно думает, как там отродье. Нет, он не собирается ждать до совершеннолетия этого пиздюка, чтобы стать той версией себя, которую он хочет видеть в зеркале. И да, он перетерпел все детские хвори, почему бы и малолетнему уебку не потерпеть, пока ма-а-аленький комарик кусает его (несколько часов подряд). Они начали с цветочков, а именно – с контура, но ягодки в виде сессий плотного закраса уже маячат вдали. Какузу говорит себе, что ситуация, которую он инициировал, совсем не делает его плохим человеком, а если и делает, то ему все равно. Он устал. Это не его ребенок. Это его нейролинк. Пусть адаптируется или катится к чертям. На полное завершение татуировки со всеми коррекциями уходит полгода. Какузу врёт себе, что ему не стыдно. Татухой он доволен, а собой – нет. В двадцать девять он наконец покидает компанию, в которой работал с самого выпуска, и в последний день, после прощальной вечеринки, приводит к себе домой Джесс. Джесс работает секретаршей в его (бывшем) отделе. Все, что о ней надо знать: она а) недалекая б) голубоглазая блондинка в) которая всем дает. Одна из любимых кулуарных тем на (бывшей) работе Какузу – кто, когда и как ебался с Джесс. Казалось бы, после всех этих восхитительных историй Какузу и подойти к ней должно быть противно, но он ее хочет. Не потому, что он, видимо, единственный, чей хуй не успел побывать в ней. Джесс в каком-то смысле… милая? Она не пьет кофе, закладывает волосы за ухо с одной стороны и смеется над его шутками, которые приводят людей в недоумение (если бы Какузу сам смеялся в конце, было бы понятнее, но его максимум – многозначительно оттянуть угол рта). Еще у нее Джесс белые волосы. Для Какузу это вроде кинка. В свой последний рабочий день он наконец решается, потому что это его последний шанс. Больше не удастся случайно столкнуться с Джесс в копировальной или на кухне. В груди не ноет от осознания этого. Если у Какузу не выгорит, он не расстроится, но если он не попытается, то будет удручен. Когда в почтовый ящик подкидывают купон на скидку в ресторане, который давно мечтаешь посетить, обидно им не воспользоваться. Поэтому Какузу отправляется в ресторан – точнее, в неказистый бар, куда он зовет коллег отметить свой уход, – и целый вечер обтирается вокруг Джесс. Он не спаивает ее, но всячески следит, чтобы она не заскучала. Джесс чересчур красива, чтобы проводить вечер среди других помощниц и секретарш. У них свой клуб; они говорят о детях, обедах, спортивных секциях и о том, как растут цены на продукты, пока их завистливые взгляды обгладывают ее лицо. От этих барракуд сводит зубы даже у Какузу, причем не только фигурально. Озадаченный, он прикасается к щеке, пытаясь определить источник проблемы. А ведь у Какузу отличные зубы. Гены порой бывают благосклонны. Впрочем, Какузу не пропускает плановые осмотры и делает чистку каждые полгода – ничего серьезного развиться не должно. Впору скрестить пальцы: на новой работе стоматологическая страховка станет активной только после испытательного срока. Какузу приносит Джесс бокал «Космополитена» и рассказывает очередную шутку, над которой никто бы никогда не засмеялся (серьезно, ему следует поработать над подачей финального твиста). Она очаровательно хихикает. Когда все прочие заканчивают пропивать деньги Какузу и отправляются по домам, он галантно интересуется, не хочет ли Джесс посмотреть на его коллекцию винила. В шкафу Какузу пылятся какие-то пять пластинок, в крайнем случае их действительно пустят в ход, хотя вроде бы все взрослые люди и все понимают. «Поехали ко мне» звучит по-уродски. Какузу же не одноклеточное. Он приоткрывает перед ней дверь автомобиля. Она садится, закидывая одну восхитительно длинную ногу на другу. Какузу уверенно ведет, время от времени поглядывая на свою спутницу. Она привлекательна, и очень, но от этих коротких взглядов в груди не идет рябь, как от вспарывающих озерную гладь капель дождя. Джесс – сочетание всего, что нравится Какузу. Светлые волосы, светлые глаза, светлая кожа. Ему интересно, как она выглядит голой, как ведет себя в постели, как сбивается с дыхания, когда в нее входят. Да, ему определенно интересно, но в груди штиль, и если там, за оградой из ребер, кроется метафорическое озеро, то оно отлито из стекла. Когда они добираются до его квартиры, Какузу следует классическому сценарию и предлагает выпить. Джесс соглашается. Она забирается с ногами на диван, баюкает бокал в ладонях, смотрит на Какузу снизу вверх из-под длинных ресниц. Самое время отставить напиток, который она едва пригубила, и потянуть ее в сторону спальни. Какузу подбирается ближе… и его чертов зуб, подававший вечером странные сигналы, просто взрывается болью. Такого в планах не было. Какузу невольно округляет глаза. Рука сама взлетает к лицу. – Все в порядке? – проявляет беспокойство Джесс. Какузу проходится языком по ряду зубов изнутри. Наощупь они такие же, как всегда. Гладкие. Привычных форм. Так который из них разнылся? Шестерка? Семерка? Чем ближе к концу челюсти, тем больше нервных волокон включены в процесс. Сигнал растаскивает по более обширной площади, а точка, откуда он распространяется, теряется. Иррадиация, вот как это будет по-научному. – Да, – говорит Какузу, мысленно приказывая зубу – любому из них – перестать болеть. Это ведь Джесс и его последний шанс. Стеклянное озеро внутри костяной тюрьмы никак не реагирует. Проклятый зуб с ним солидарен. Боль в нем разгоняется от единицы до сотни, словно какой-нибудь суперкар, и Какузу начинает казаться, что зуб визжит. Чего он, конечно же, не делает. – У тебя странное лицо, – замечает Джесс. Естественно, он же облизывает свои зубы, хотя давно пора начать облизывать ее. Какузу дает себе зарок, что это маленькое дерьмо его не остановит. Он взрослый мужчина. Он способен управлять своим телом. Боль – всего лишь иллюзия. Мозг играет с ним в игру. Ну да, точно, мозг. Именно поэтому Какузу не в силах найти пораженный зуб. Болит-то не у него. Он чувствует, что потратил на обдумывание ответа больше времени, чем требовалось. Теперь попытка все замять бросится в глаза. Это как захлопнуть ноутбук при чьем-то появлении – вызовет много вопросов и оставит осадочек. Какузу смиренно выдыхает. – У меня вдруг заболел зуб. – О нет! – ахает Джесс. – Я могу что-то сделать? Разумеется, нет. Какузу видит, с какой скоростью она теряет к нему интерес. Примерно тридцать секунд назад он был могучим завоевателем, которому неведомы провалы, а теперь он – слизняк, поверженный зубной болью. Зубной боли нечего противопоставить. Вот кто идеальный враг, способный поставить на колени любого. – Нет. Спасибо. Все в порядке. – Отвезти тебя в круглосуточную стоматологию? – хлопочет Джесс. – Тачка с тебя, но я могу сесть за руль. Все настолько плохо? Какузу мог бы наврать, будто ситуация его не компрометирует. Джесс так заботлива. Из нее бы получилась отличная подружка… Но Какузу не ищет подружку. Он всего-то хотел использовать свой купон на обед в ресторане, куда давно мечтал попасть. Да, это мерзко, он в курсе. И сам он мерзкий. А кто нет? Точно не парни с его работы. Но небо насылает кару именно на него. Всегда. Оно всегда это делает. – Нет. Не волнуйся. Я лучше подброшу тебя домой, а потом… поеду разбираться с зубом. Какузу отвозит Джесс туда, куда она говорит. Перед тем как выпорхнуть в ночь, она почти любовно оглаживает его лицо ото лба до подбородка и говорит: – В следующий раз все обязательно получится. Само собой, следующего раза не будет, Какузу это знает. Ему досадно – но в груди все то же стылое молчание. Как приятно ничего не чувствовать. Ты проебываешься, похериваешь невероятные возможности, показываешь себя неудачником – и купаешься в спокойствии. Правда, относительном. Зуб, вот что волнует Какузу в этот момент. Сраный безмолвно визжащий зуб. Кое-как Какузу дотягивает до утра. Ему не хочется коротать ночь в больничном коридоре, поэтому он одиноко лежит в собственной кровати и пялится в темноту. Он почти уверен, болит зуб отродья, но ему необходимо подтверждение. На следующий день он чуть ли не с боем прорывается на незапланированный визит в клинику. Стоматолог направляет лампу в рот Какузу, крутит зеркальцем так и сяк, что-то поковыривает инструментом. Какузу бы передернулся, но он изнурен десятью последними часами. Он не может спать, не может есть. Анальгетики не помогают. – Все чисто, – выносит вердикт врач. – Нейролинк? – уточняет Какузу. – Нейролинк. Это не болезнь – не ваша болезнь, – значит, это нельзя вылечить. Хотя недавно вроде появилось экспериментальное средство… Какузу не заинтересован в блокаторах нейросвязи. Он в них не верит. Те до сих пор на стадии разработки, и побочек от них больше, чем пользы. Какузу решает, что справится и так. Если отродье чувствует то же, что и он – а оно чувствует, – то рано или поздно обратится к врачу. С такой интенсивностью боли скорее рано, чем поздно. Впоследствии Какузу очень неприятно удивляется. Он и представить не мог, что его ждет неделя агонии. Зуб не перестает напоминать о себе ни на минуту. Единственное доступное облегчение: когда боль перетекает из острой в тупую и тянущую. Ее Какузу тоже ассоциирует со звуком – с хрипами после долгих часов надрывных воплей. Он берет отгулы на новой работе, где еще не провел ни дня. Сидит дома, изредка выбираясь в магазин. Все, что он способен в себя затолкать, – овсянка и минералка с ароматом лимона. Время от времени Какузу думает позвонить в полицию. Где-то на этом свете, вероятно, даже в этом городе – ребенок с острой зубной болью, которую не купируют. Он уверен, это преступление. Пока он смотрит телевизор, на глаза попадается реклама: какая-то шарашкина контора обязуется найти нейролинка всего за пару тысяч долларов плюс налог на добавленную стоимость. Какузу зло кривит губы. Ага, может, они еще и цвет ауры определят за такую сумму? Не существует технологии, выявляющей нейросвязь. Под этим нет научной базы. Какузу ложится в постель, готовясь к очередной бесконечной ночи, все думая и думая, дал бы он деньги, чтобы найти отродье, если бы мог. Сейчас? Естественно, дал. Он бы приехал туда, где находится это недоразумение, схватил бы его за запястье и поволок к стоматологу, даже если бы на его пути вырос целый корпус морской пехоты или сам Будда. Какузу просыпается в обед, непривычно отдохнувший. Зуб не то чтобы не болит, но болит по-другому. Будто его как следует пролечили. Какузу позволяет себе длинно выдохнуть и немедленно спохватывается: нельзя расслабляться! Не зря. Спустя какое-то время начинается новая напасть: у Какузу чешутся руки. Чешутся весьма специфически. Все начинается с короткой, но пронзительной боли, как от царапины, но вскоре переходит в фазу непрекращающегося зуда. Поначалу Какузу думает, у его нейролинка аллергия, но время идёт, а симптомы не меняются. Неужели никто не замечает красную сыпь (или что там) на руках этого невыносимого ребенка? Не ходит же он день-деньской замотанный. Наверное. Но если он из мусульманской семьи, то, может, и ходит. Понемногу Какузу одолевают сомнения в природе его ощущений. Эта недолгая боль сильно напоминает ту, что вызывают маленькие ранки. Чешется потом совсем как после татуировок, когда кожа заживает. Самоповреждение? Ублюдскому отродью лет одиннадцать-двенадцать. Не рановато ли? Какузу не разбирается в детской психологии. У него нет собственных отпрысков, да он и не горит желанием ими обзавестись. Чего он хочет – так это перестать расчесывать предплечья до крови. Как-то раз, в качестве эксперимента, Какузу берет обычную швейную иглу и вкручивает ее в кожу. Ему интересно, насколько боль будет отличаться от той, которую он испытывает не по своей воле. Если честно, разницы нет. Внезапное открытие беспокоит его, но не слишком, ведь у повседневности достаточно острых углов, чтобы постоянно отвлекать от всяких пространных теорий. Какузу сидит на совещании – говорят о бюджете на следующий год, – когда вдруг открывает, что у него болит задница. В смысле, внутри. В смысле, очень радикально болит. Это явно не то открытие, которое хочется сделать в окружении мужиков в костюмах, зомбированных деньгами. Какузу – старший финансовый аналитик. Предполагается, что в ближайший час он отпустит пару-тройку весомых комментариев, от которых будет зависеть все. Но миллионные потоки, направляемые туда и сюда, беспокоят его тем меньше, чем сильнее нарастает неприятное давление сзади. «Геморрой», – трагически диагностирует Какузу. При сидячей работе совсем не редкость, а ведь он практически сроднился со своим эргономическим креслом. Тебе бы заняться спортом, рухлядь. Какузу подпирает подбородок кулаком. Он запишется к врачу. У него есть контакты Дока – ну, того типа, смахивающего на мясника. По воле обстоятельств, они как-то пересеклись снова, и во второй раз Док показался Какузу не совсем пропащим. У него, конечно, своеобразная манера общения, но как врач он неплох. Вроде бы защитил докторскую. Какузу с замиранием сердца перебирает все унизительные медицинские процедуры, которым его подвергнут. И это полбеды, ведь только половина из той херни покроется страховкой. Он будет страдать за собственные деньги. Правда, все лучше, чем срать кровью. Член подозрительно напрягается. Какузу как бы невзначай опускает взгляд на свою ширинку: что во фразе «срать кровью» могло его взволновать? Видимо, ничего, но член каменеет. Это критически странно, ведь Какузу не думает ни о чем возбуждающем. То есть, вообще ни о чем. В заднице все так же больно. Вокруг все так же изобретают, как превратить двадцать миллионов расходов в пятнадцать. Эрекция ощущается чужой во всех смыслах. Какузу начинает тихонько складывать два и два. Отродью… где-то примерно четырнадцать? Периодические боли так и не начались. Прибавим к этому разрывающую боль в жопе, присыплем сверху неуместными сексуальными эмоциями… «Поздравляю, – в голове Какузу звучит голос из прошлого, из ебучего второго апреля тысячу лет назад. – У вас родился нейролинк, и это мальчик!» В тот же момент его продергивает самым стремным за всю жизнь сухим оргазмом. Какузу молится, чтобы это выглядело так, будто он ежится от холода. Пусть лучше совет директоров подумает, что у него корчи. Сердце колотится. Ладони потеют. Все симптомы корч на лицо. Он незаметно опускает руку со смартфоном на колено и, как школьник, набивает сообщение Доку: «Выпьем вечером? Это срочно». Ответ приходит далеко не сразу. Он бы и пешком быстрее добрался. «Ты платишь». Виски обойдется дешевле, чем незапланированная колоноскопия, поэтому вечером они встречаются в баре с красноречивым названием «Не кричи на меня». Док, он же Терри МакМиллан, становится все краснее, щекастей и одышливей. Вот кто совсем не заботится о здоровье. – Сел бы ты на диету, – как бы ненароком замечает Какузу, пожимая его мясистую руку. – Жизнь отвратительна, – парирует Док. – В ней мало радостей, кроме отличного зажаристого бекона. Тут с ним не поспоришь. Они пропускают по одной, после чего Какузу наконец отваживается на рассказ. Он долго мнется, подыскивает слова, но когда начинает говорить, сам от себя охуевает. Выкладывает все как на духу. Во всех подробностях. После – смотрит искоса на приятеля, готовясь услышать, что он уникум с кривой, извращенной нейросвязью. Док подзывает официантку и требует куриных крыльев. Потом пьет, звучно рыгает и замечает, как Какузу на него смотрит. – Выдыхай, парень. В этом нет ничего странного. Человеческий мозг воспринимает оргазм как боль. Куда страннее, что как тебя не колбасит каждого первого. – Полная чушь, – бормочет Какузу. – Никогда о таком не слышал. – А ты почитай, я скину ссылки, – радостно скалится Док. Тем же вечером он выполняет обещание, но Какузу приступает к статьям только на следующий день. Первую половину ночи он слишком занят, надрачивая свой снова и снова встающий член. Отродье – какой-то долбанный маньяк. То ли он только открыл для себя рукоблудие, то ли потеря девственности так на нем сказалась, но теперь он не знает покоя, а вместе с ним не может успокоиться и Какузу. Ему слегка интересно, чувствовал ли пацан хоть раз, как Какузу с кем-то трахается. Может, да, может, нет. Может, нейросигналы такого рода не передаются до полового созревания. Может, надо испытывать какие-то неебические ощущения, чтобы они прорвали пространственно-временной континуум. Что там этот пиздюк с собой творит? Какузу врет себе, что ему совсем не любопытно, и снова лезет в трусы взмокшей рукой. Жизнь становится все безумней. Как-то Какузу отправляется навестить мать в свой родной район. Тот расположен на самом выезде из города, в такой глуши, куда посторонние не забредают по случайности. Добираться до матери общественным транспортом не меньше двух часов, на машине – около часа. Путь весьма живописен: трассы ведут через холмы и реки, мимо леса и тихих маленьких коммун, где царит запустение. Солнце понемногу приближается к горизонту, окрашивая небо в цвета зрелого персика. Какузу открывает окно на полную, позволяя ветру трепать волосы (после, расчесываясь перед сном, он пожалеет об этом), и покачивает головой в такт музыке, льющейся из магнитолы. На автомате он обдумывает, как проведет остаток вечера. Он любит мать, но с ней не о чем поговорить. Она проводит дни, возясь с садом – даже в стенах ее дома настоящее царство растений, – у нее есть пёс Марти, пара подруг, с которыми она время от времени устраивает посиделки, любимый фермерский рынок, слюнявые фильмы от «Холлмарк», которые она без конца пересматривает... И все. Время в ее доме застыло, и не потому, что она потеряла мужа и теперь драматично переживала утрату. Она никогда не любила перемены. Время в доме матери стоит, сколько Какузу себя помнит. Там всегда темновато, включая самые солнечные летние дни, всегда попахивает пылью, старинные заводные часы в человеческий рост всегда одинаково отсчитывают минуты на первом этаже около лестницы. Полки безрадостных коричневых шкафов, которым минул не один десяток лет, ломятся от сувениров на память о временах, до которых больше никому нет дела. В восемнадцать Какузу все порывался избавиться от этой коллекции, но мать не позволила, а ведь она никогда не вспоминала о тех вещах, не считая дней уборки. Что и говорить, Какузу был рад покинуть родительский дом. Для роста и развития ему нужен кислород, восхитительная пустота, пространство для маневра. Его квартира – как со страниц каталога о модном доме. Светло, чисто, свободно. Он не допускает скопления предметов на полках и столах, его бесят даже картины на стенах или корзина с фруктами на кухонном острове – спасибо детству в атмосфере, где предметов вокруг так много, что им в пору строить планы по выдворению хозяев из дома. Мать смотрит телевизор. Она приготовила ужин для Какузу, но заметно, что смотреть сериал ей интересней, чем расспрашивать сына, как дела. У Какузу все хорошо. Всегда. Это аксиома. Как бы у него не раскалывалась голова, как бы его не тошнило утром от чужого похмелья, он снова и снова находит силы принять душ, чисто выбриться, сбрызнуть себя одеколоном и соврать, что у него все отлично. Когда не рассказываешь о своих больных местах, никто не знает, куда тебя бить. Какузу титановый. Все с аппетитом едят эту ложь, и мать не исключение. Он ужинает под «Анатомию страсти». Интересуется, как мать провела неделю, и в миллионный раз выслушивает ее истории про подруг, фермерский рынок и Марти. Пёс спит у электрического камина, который сейчас выключен, – август на исходе, но весь юг задыхается от жары. Думать об багрово-оранжевых переливах электронных углей невыносимо. Через полтора часа, когда становится ясно, что темы для разговоров иссякли, Какузу прощается, быстро обнимает мать и садится в машину. Он испытывает необъяснимую тоску по району, в котором когда-то жил и с которым связано так много; ему хочется остаться тут подольше. Глупо: все его друзья разъехались, а многие из мест, нравившихся ему в юности, закрылись. Кроме, может быть, «Закусочной Стивена». Какузу бросает короткий взгляд на часы на приборной панели. С одной стороны, он бы туда заехал – просто так, забавы ради, – с другой стороны, он только что поел, хоть и не вкусно. Мать посредственно готовит. Ей лень вкладываться в блюда, она режет овощи слишком крупно, почти не использует специи. Какузу не любит готовить, но делает это намного лучше, чем она. Ему нравится пробовать что-то новое. Доставка из ресторанов дорогая, да и к тому времени, когда еда добирается до тарелки, она теряет львиную долю первоначального вкуса. Фастфуд же просто мерзкий – но не «Закусочная Стивена», это другое. Точнее, он тоже мерзкий, но в памяти Какузу хранится целый ворох воспоминаний о тех днях, когда это было лучшим, что он мог себе позволить. Славное комбо из сэндвича с куриным филе и молочного коктейля «Ром и масло» (без капли настоящего рома!) представляется Какузу чуть менее вдохновляющим, чем тридцать лет назад. И, конечно, он едва вылез из-за стола, но... Какузу выворачивает руль, нарезает круг вокруг квартала и пристраивается в конец очереди из желающих навернуть бургер перед сном. «Закусочная Стивена» настолько старая, что у нее нет экранов с микрофоном и динамиками, как в современных Макдональдсах, только окно для приема заказов. Ждать приходится долго, что логично – окно-то всего одно. Какузу невольно задумывается о том, какой ущерб экологии приносят непрерывно тарахтящие двигатели местных любителей жиров и углеводов. Удивительно, что вокруг не митингуют «зелёные». Наконец подходит черед Какузу. Его джип медленно, с ювелирной точностью подтягивается к окну. Какузу отвлекается от руля, переводит взгляд на работника кафе, который будет принимать его заказ, и... ну, наверное, теряется. Напротив оказывается светленький парнишка лет шестнадцати-семнадцати, растрепанный и замученный долгой сменой, но при этом поразительно красивый. Существует категория людей, которых называют красивыми, но при этом они – на чей-то субъективный вкус, а есть те, кто бескомпромиссно, общепризнанно красив, и этот мальчик из таких. У него скульптурно вылепленное лицо, огромные, будто бы мультяшные глаза, и крохотный нос. Он мог бы сниматься для рекламы или петь в группе, но он, весь взмыленный, продает фастфуд в обляпанной футболке. И Какузу становится неловко от его неприличной красоты, которая вызывает желание против воли, поправ все представления о том, как допустимо и правильно. Какузу понимает, что физически не может смотреть на него, словно мальчишка – это атомный взрыв, и все равно зачарованно смотрит, наверное, даже не моргая. – Привет, – парень улыбается ему очень настояще и слегка проказливо, отчего Какузу чувствует себя его старым знакомым, а не посетителем кафе. Он не понимает, нравится ему это или нет. Буря внутри нарастает. – Чего вы хотите сегодня? Улыбка становится шире. Его губы бледно-розовые, с красноватым рельефом, напоминающим прожилки на цветах. Непрозвучавший ответ крутится у Какузу на языке, как юла. Он настолько ужасен, что Какузу хрипнет. – Молочный коктейль «Ром и масло». – Нет, он хотел сказать другое. – И все? – спрашивает парень, прищурившись. Какузу говорит себе: их так учат, чтобы впарить побольше, ничего личного, и выбору слов их тоже учат, есть ведь места, где делают ставку на «приятельскую манеру» сервиса. – И все, – заключает он, чувствуя себя все более не в своей тарелке. Какузу кажется, его раздевают взглядом. И он почти уверен, что придумывает себе это. Ему тридцать семь, пацану лет на двадцать меньше. – Маленький, средний или большой? – запоздало интересуется парень, но речь будто идёт не про злополучный коктейль. Какузу захлёстывает волной жара. Он надеется, в салоне джипа достаточно темно, чтобы не выдать его смущения. – Большой. Мальчишка подмигивает – все кровавые святые, подмигивает! – будто он все понял, и протягивает Какузу терминал. Тот платит, по привычке отменив чаевые (это всего лишь восьмидолларовый коктейль). Юноша исчезает из окна – наверное, уходит исполнять заказ. Какузу упирается взглядом в чёрное колесо руля. Сердце частит. Под мышками отвратительно мокро. Какого хера с ним происходит? Если быть откровенным, Какузу довольно трудно смутить. Он не безумный сорокалетний девственник, который в глаза не видел других людей, поэтому собственная реакция вызывает у него недоумение и раздражение. Он мелочно радуется, что не оставил чаевых, ведь пацан ничего не сделал, чтобы их заслужить, но спустя секунду меняет мнение и бросается искать деньги в бардачке, ненавидя себя при этом. Когда ему приносят гигантский запотевший стакан с коктейлем, он сует в руку белобрысому кассиру мятую десятку. В этот момент Какузу замечает у него на запястье, чуть выше переплетения фенечек, тонкие полузажившие шрамы, и походя думает о селфхарме, о том, что такой улыбчивый пацан не стал бы себя резать, и о том, что отродье бы стал, но, учитывая все прочие обстоятельства, он скорее разлагается заживо. Этот дурак ебется направо и налево, словно завтра никогда не наступит. Бухает по ночам, а у Какузу наутро похмелье. То ли он непроходимо туп, то ли у него какая-то неизлечимая болезнь, с которой нет смысла остерегаться. – Не клади в общую копилку, – говорит Какузу на прощание, забывая, о чем думал секунду назад. Парень смотрит на десятку круглыми глазами. Чаевыми тут явно не балуют. – Не буду, – выговаривает он своими порочными губами. – Приятного вечера. Какузу нажимает педаль газа сильнее, чем требовалось, отчего джип резко дергает вперед. Он не отвечает, потому что все варианты ответа – снова – один другого пошлей. Мрачный как туча Какузу корчит рожи, которые не увидит никто, кроме зеркала заднего вида. Серьезно? Если бы он мог, то отвесил бы себе профилактических пиздюлей. Без них определенно не обойтись. А Какузу полагал, что неплохо справляется с кризисом среднего возраста. Он не потратил все накопления на «Мазерати», не взялся осваивать профессию мечты своего детства, не присоединился к секте и не уверовал в неоспоримую пользу яблочного уксуса. Он, в конце концов, не подкрашивает волосы на лобке! Но почему же ему обязательно надо клюнуть на что-то настолько банальное, как смазливый малолетка? Какузу был о себе лучшего мнения. Он мчится сквозь темноту на автопилоте, пока шальная мысль не заставляет его сбросить скорость. На засаленной футболке того пацана поблескивал бейдж, а Какузу околдовало настолько, что он не потрудился прочитать имя на нем. Упустил свой шанс. Снова. Хрусть. Его внутреннее озеро пробивает посередине гигантской трещиной. Какузу буквально слышит, как ломается стеклянный лед. Если бы ему было девятнадцать, он бы немедленно рванул назад, подкатил к сраному окну выдачи заказов и рубанул напрямую – распинаться бы точно не стал. Выспросил бы все. Предложил подождать до конца смены... Вот только Какузу уже давно не девятнадцать, то, о чем он фантазирует, без пяти минут преступно, и, в конце концов, ему завтра на работу к семи тридцати. Ничего, озеро застынет назад, надо только дать ему время. Еще немного времени. Годы непреклонно отсчитываются. Какузу замечает первую седину. Природа обделяет его благородными висками цвета соли с перцем: все белые волосы концентрируются справа надо лбом, что смахивает на неудачное мелирование. Теперь Какузу с горечью вспоминает, как иронизировал над теми, кто красит паховые волосы. Почему-то седина в интимных местах особенно печальна. Какузу наблюдает свой закат. Он устает сильнее, чем раньше, становится брюзгливей и параноидальней, он уже не представляет, как бы подорвался куда-то среди ночи ради сомнительной авантюры. И да, он ложится спать в восемь вечера. Все плохо, и становится только хуже. Какузу сорок один. Его лучший друг Хэшем (ему сорок три) недавно умер. Подавленный, Какузу возвращается с похорон из соседнего города, куда Хэшем с семьей перебрался несколько лет назад. Похороны проходят как надо – и не сказать, что вдова, по совместительству нейролинк, чуть не оказалась в реанимации после того, как ее супруга не стало. Зал для гражданских панихид выглядит крайне респектабельно, как и Хэшем в своем лучшем костюме в двухстворчатом мраморном гробу. Глядя на него в последний раз, Какузу невольно задумывается о собственной судьбе. У Хэшема большая семья: отец, жена, брат, жена брата, сын… Недавно родилась внучка. У Какузу нет никого. Не то чтобы он скорбел по упущенным возможностям быть окольцованным, но, чего греха таить, он одинок. Если он помрет, его тело найдут по запаху через несколько недель. К тому времени он превратится в груду жировоска и повторяющийся ночной кошмар копа, которого вызовут, чтобы определить, откуда несет тухлятиной. А ведь в последние пару месяцев Какузу начало казаться, что жизнь… налаживается? Отродье подуспокоился. То ли наконец освоил базовые правила безопасности, то ли у Какузу начала вырабатываться устойчивость к его говну. В крайнем случае, он мог тихонько сгинуть, чтобы навсегда оставить Какузу в покое. Мог ведь, да? (Какузу почти не верит в последнюю версию. Если эта паскуда вздумает умирать, у него кишки через рот полезут, сто процентов.) Иногда без него становится как-то пусто. У Какузу начинаются фантомные боли: в животе, зубах, голове, сердце, везде, где они когда-либо были. У него зудят руки, как сотни раз до этого, а после он понимает, что провел в ванне дольше необходимого, и это просто аллергия на воду. Отчего-то ему неприятно находить рациональные объяснения своим состояниям, а то и вовсе открывать, что они иллюзорны и возникают потому, что он ждет их прихода. Способны ли люди скучать по тому, кого никогда не знали? Но Какузу не совсем не знает. Он был с отродьем всегда, начиная с его рождения. Он незримо присутствовал на всех этапах его пути. Они делили на двоих одну бесконечную боль, что было неприятно, но не так неподъемно, как могло показаться. Этот странный симбиоз не облегчал их существования, им не дано было приникнуть друг к другу в порыве скорби, они не узнали, каково синхронно прыснуть над тупой шуткой. Ныне и присно они разделены стеной непримиримого рока, но если так суждено – то ладно, они все равно останутся друг с другом до конца, потому что альтернатив нет… Или есть? Теперь нейросвязь без труда прерывают медикаментозно. Что, если отродье пошел на это? На его радиоволне молчание, которое обжигает сильнее костра, разведенного в мусорном баке. Какузу не винит отродье. Испытывать то, что испытывает неумолимо стареющий мужчина, отнюдь не восхитительно. Дорогу с похорон Хэшема ознаменовывает хрестоматийный дождь. Он собирался весь день, низкое синее небо удачно вписывалось в атмосферу всеобщего горя. И вот – первые капли заряжают по стеклу. Какузу включает «дворники». Поначалу от них есть польза, но вскоре дождь превращается в нескончаемые потоки воды, которые гоняет туда-сюда по лобовому стеклу. Эта часть пути коварна, поэтому Какузу старается максимально сосредоточиться на дороге. Он минует небольшой тоннель, покрытый сверху земляной насыпью. Тот выполняет роль естественного моста, по которому дикие животные могут перебраться с одной стороны трассы на другую. Чего Какузу никогда не понимал, так это как до них дойдет, что переходить надо именно там? Да, во всех остальных местах трассу огораживает сетка, но она вряд ли остановит гризли, если тот поставит перед собой цель прорваться вперед. Зато правительство, конечно, угрохало кучу денег на создание «природных переходов». Какузу проезжал тут, когда мост только возводили. Перед ним выстроилась пробка, а сразу за – чернел чей-то многометровый тормозной путь, заканчивавшийся в кювете. Какузу не знал, что случилось, но от петляющих следов шин ему стало не по себе. Сейчас он припоминает тот случай и вздыхает. Ну что за день. Похороны – он выпил виски на завтрак, провел десять часов в тесных туфлях и произнес речь, – ливень, а теперь эти гадкие мысли. И физическая тишина разъединения. Среди струй, полощущихся по лобовому стеклу, ему мнится громоздкий черный силуэт языческого бога. Новый взмах стеклоочистителей, и Какузу понимает, что впереди – черт знает как выбравшийся на трассу олень. Он выкручивает руль, думая только о том, как долго придется ждать патрульных, если он все-таки собьет этого рогатого придурка. О, он совсем не хочет никого ждать в такую погоду, и не хочет платить штраф за то, в чем нет его вины. Вероятно, стоило бы сильнее обеспокоиться из-за хуевого сцепления покрышек с дорогой, или из-за того, что у Какузу не получается выйти из заноса, как бы он ни доворачивал руль. Джип выбрасывает с трассы. Какое-то мгновение Какузу чувствует невесомость, и свет фар вырывает из текучей, бесконтурной ночи фантасмагорические картины то ли моря, то ли шерсти невиданного зверя. После джип переворачивается и приземляется со всей бессердечностью, свойственной гравитации. Стекло хрустит, как карамель. Осколки сыплются на Какузу. Он висит на ремне, подпертый подушкой безопасности, которая наверняка сломала ему ребра. Из-за шока Какузу не чувствует боли, но уже знает – она здесь, с ним, сейчас еле подает голос, но вскоре освоится, заорет, раззявит пасть и проглотит его. А отродье все-таки молодец. Как подгадал момент с разрывом связи – и мучиться не придется. В последнюю миллисекунду перед полной темнотой до Какузу доходит, что странное море, похожее на шерсть, – это поле спелой пшеницы. Впрочем, для него эта догадка ничего не меняет.