Бог – одинокий ребенок

      Насчет его поступления в магический техникум то и дело велись разговоры. Взрослые обсуждали, куда ему было лучше поехать на обучение – в Киото или Токио – изучали информацию о преподавателях, переходя, как казалось Сатору, любые границы. Разве имели они право лезть в приватную жизнь человека, только чтобы убедиться, был ли тот достоин преподавать у него? Да и был ли сам Сатору настолько важным, чтобы из-за него другие попадали под жесткое оценивание со стороны представителей клана? С детства ему твердили, что семейство Годжо занимало высокое положение среди шаманов, что они заслуживали другого отношения к себе, были лучше остальных за счет собственной силы. Он слышал со всех сторон, что был уникальным ребенком, насколько ценились его техники и какое достойное будущее будет ему уготовлено по окончанию техникума.       Что было в том техникуме такого особенного, раз все их разговоры сводились именно к этому?       Многие вещи были непонятны ему по причине недостаточной обоснованности: почему только из-за силы к нему обязаны были относиться по-другому, почему ценили ту самую силу, не обращая внимания на ее обладателя, были ли они правы вообще в своих суждениях. За неимением возможности получить собственный опыт и обдумать, подходило ли ему мнение взрослых, Сатору приходилось изучать мир через слова старших, верить сказанному и строить уже собственные взгляды вокруг их наставлений.       Сатору никогда не ходил ни в детские сады, ни в школы, что, как он узнал от няни, было обязательным этапом в жизни каждого ребенка для социализации. Она рассказывала ему о своих внуках, объясняла, зачем детям нужно общаться со своими ровесниками, вспоминала собственное детство с его развлечениями. Он внимательно слушал ее рассказы, воображая, как если бы сам попал в такую обстановку. Те истории казались ему чем-то фантастическим, и недоступность вынуждала все чаще думать об этом, сожалеть об утраченном. Ему хотелось так же проводить дни за играми с другими детьми и уроками в школе вместо занятий с репетиторами. Они отталкивали его своей мрачностью, отстраненностью, грубостью, когда он совершал ошибки. Сатору упрашивал взрослых отвести его в школу, сходить на игровую площадку, куда угодно, лишь бы не сидеть запертым в доме. На их отказы устраивал истерики, после чего, будучи отруганным, в наказание занимался уроками в своей комнате без возможности выйти.       Когда отец прознал, откуда брали корни его требования, няню – самую приятную из всех, кто у них работал – уволили. На его тогдашние вопросы о том, куда она внезапно делась, ему объясняли, что из-за его постоянных требований и истерик у нее начались проблемы со здоровьем. Навязанное чувство вины вынуждало ощущать себя паршиво и осторожничать, чтобы не нанести больше никому вред. Сатору постоянно спрашивал, вернулась бы она, если бы он вел себя хорошо, не плакал и слушался всегда. Расспросы постоянно заканчивались какой-то грубость, вызывающей у него горькие слезы.       – Нет, Сатору, – отвечал ему отец. – Няня сказала, что ты был ужасным ребенком, и она никогда не захочет к тебе вернуться. Ты сам виноват в этом, сынок.       Когда Сатору вырос, он не без злости осознал, что ее убрали за дурное влияние на него, за то, что она не внушала ему то, что было им выгодно. Дело было не в его просьбах, непослушании или обычных детских желаниях. Клану были невыгодны люди, которые не следовали их указаниям. Сам он был так же невыгоден, систематически получая наказание за любую проделку. Изменить события прошлого у него возможности не было, потому он лишь надеялся, что ту женщину оставили живой, написав разве что плохую характеристику. Мысли о более мрачном исходе беспокоили его и навеивали едва выносимую тоску.       – Не тряси ногой, – представительница клана ударила его по колену. – Ты проявляешь слабость, а это недопустимо для Годжо. Ты же не слабак и не простолюдин, верно?       Он вымученно кивнул, складывая руки на коленях. Эту женщину к нему приставили около пяти лет назад. Для клана она подходила идеально: не особо эмоциональная, всегда следующая указаниям, не дающая никому поблажек. За эти годы, сколько бы он ни пытался, она даже не назвала ему своего имени. Тебе незачем забивать голову такой ненужной информацией, раздраженно объясняла она, я здесь, чтобы следить за тобой, а не выстраивать доверительные отношения. Сатору привык к ее молчаливому хождению за его спиной, к постоянным наблюдениям. Он научился чувствовать ее присутствие даже через камеры. Благодаря обостренному восприятию ему удавалось ощущать отчетливо чужие взгляды, безошибочно находя наблюдающего в комнате. Возможно, предполагал он, это было чем-то извращенным и неправильным, но даже та молчаливая слежка стала ему комфортной и скрашивала ощущение полного одиночества и покинутости. Кому-то ведь все же было дело до его благополучия.       Сатору беспокоило обучение в техникуме. Что там его ожидает? Будет ли он жить один или ему придется делить с кем-то комнату? Сможет ли он привыкнуть? Выйдет ли поладить с другими студентами? Как ему вообще с ними общаться? У него раньше и не было нормальной возможности пообщаться с другими людьми, шаманами. Единственными собеседниками были представители клана и работники дома, но, даже не имея опыта достаточной социализации, Сатору знал, что отношение между ними отличались от простого общения. В доме их связывали ни то родственные связи, ни то рабочие.       Равных никогда не было: он либо был ниже кого-то, либо возвышался.       – Я…беспокоюсь из-за учебы, – неуверенно признался Годжо.       Дома они не разговаривали о чувствах и переживаниях. Сатору иногда казалось, что взрослые и вовсе не имели ничего такого, чувствуя себя от этого неправильным. Будучи слишком эмоциональным и чувствительным, он не вписывался в клан.       – Тебе не из-за чего переживать, Сатору, – она вздохнула, вглядываясь в окно машины. – Ты лучше других и знаешь это. Пусть они беспокоятся.       Взрослые практически никогда не стремились понять его. Когда в детстве он просил подарить ему хотя бы котенка или щенка, если нельзя было даже на игровую площадку к другим детям, они отмахивались от него фразами о детской безответственности и собственной занятости. Нам некогда будет возиться с животными, когда ты наиграешься. В том огромном доме он чувствовал себя совершенно одиноким и отчаянно искал кого-то, кто мог бы побыть с ним. Ему хотелось родительской любви, внимания, хотя бы редких слов о гордости и поддержки. Сатору пытался найти кого-то, кому он мог бы отдавать свою любовь без страха быть отвергнутым, привязаться к кому-то без ожидания потери и получать в ответ то же.       Они не придавали значения его переживаниям перед учебой. Ему казалось, что не заметить его волнений было невозможно. Либо же никто и не был внимателен к нему. Взрослым и представителям клана повезло родиться не шестиглазыми, думал он, учиться в школах, университетах, иметь возможность разъезжать по городу, когда вздумается, общаться с разными людьми и знать, как это вообще делается. Как приветствовать их, о чем разговаривать, какие вопросы были уместны, насколько личным можно делиться. Им было легко отмахиваться от него, ссылаясь на детские переживания и забавы, упрекать в слабости, лишь бы отстал. Но никак не попытаться понять и помочь справиться со сложными для него чувствами. Сатору в моменты отчаяния, закрываясь в комнате, успокаивал себя мыслями о том, что таким, как они – безэмоциональным, по виду лишенным какого-либо счастья – наверное, проще всего так реагировать. Что они могли знать о поддержке, когда сами всегда молчали?       Ему хотелось верить, что причина была в этом. Не в нем.       – А что, если…       Машина затормозила. Представительница выглянула в окно, кивая.       – Мы приехали, – она открыла дверь со своей стороны. – И напомню: про любые твои выходки мне доложат, и тогда ты будешь общаться с отцом. Надеюсь, мы поняли друг друга.              Их встретил, как объяснила представительница по дороге, один из преподавателей техникума. Высокий коренастый мужчина с выбритой головой. Он поправил свои солнцезащитные очки, приветствуя их кивком. Сатору неосознанно отобразил его движение, касаясь дужек собственных.       Территория техникума была достаточно ухоженной и большой, напоминая ему больше монастырь. Вымощенные каменные тропинки, клумбы с различными цветами, раскидистые деревья. Это напомнило Сатору дом: идеальная картинка снаружи, ухоженные палисадники и напряженная тишина. Здания техникума и, как он предполагал, общежития были выполнены в традиционном стиле. Скромно, но интересно. В отличие от их особняка, который пусть и не был далек по стилю, но кричал всем своим видом о неуместной роскоши.       – Здравствуйте, – мужчина поклонился, – Годжо Сатору, рад приветствовать тебя в Токийском магическом техникуме.       – Яга-сенсей, здравствуйте, – представительница вышла вперед, делая легкий поклон в знак уважения. – Мы благодарны Вам за возможность обучить в техникуме наследника клана Годжо. Надеюсь, у Вас не возникнет никаких проблем.       Сатору пока импонировал этот преподаватель. Он не расплывался в улыбке, не сиял от счастья и не выпрашивал всем своим поведением благосклонности представителей клана. Самолюбие Годжо явно будет задето. Они привыкли к тому, что их возвышали, уважали, чувствовали себя меньше рядом с ними. Сатору знал, какими жадными к власти и контролю были его родственники. Как подпитывались восхищением и чужой лестью. Яга-сенсей же сдержанно кивал, слушая пожелания и наставления представительницы. Казалось, что ему было все равно, кто стоял перед ним: родитель студента из обычной семьи или чуть ли не величайшего клана среди шаманов.       Для Сатору это было непривычно. С детства вокруг него бегала прислуга, репетиторы, хоть и были строгими, грубыми в моменте, но все же боялись высказываться слишком резко. Пример не одного работника показывал, как клан обходился с теми, кто проявлял открытое неуважение к ним. Такое безразличие со стороны преподавателя не совсем его задевало, нет. Сатору лишь ощущал себя уязвимо, не имея возможности понять искреннего отношения к себе.       Благодаря обостренному восприятию ему обычно удавалось уличать людей в фальшивой вежливости и иллюзорном уважении. Ему не была чужда доброта или сочувствие. Он поддерживал легкомысленные беседы с поварами или садовниками, расспрашивая у них детали работы или, если те были в располагающем к этому настроении, частной жизни. Помогал им, когда работы было слишком много, а у него не было занятий. Когда к нему относились с искренним уважением, он не скупился проявлять его в ответ. В случае, когда Сатору чувствовал скрытую агрессию или фальшивость в проявлениях от собеседника, он начинал испытывать чужое терпение в попытках раскрыть это перед остальными. Взрослые часто лгали ему. Они пользовались его доверием, искажая правду, подталкивали к нужным решениям и выводам. Когда в детстве ему удалось поймать их на этом, он горько расплакался от обиды. Его волновало, почему с ним так поступали и было ли в нем что-то, из-за чего взрослые стремились использовать эту слабость.       Доверие, которое предали, невозможно было вернуть в полной мере.       – Я проведу Вам экскурсию по территории и познакомлю Сатору с его одноклассниками.