Бог – одинокий ребенок

      – Так что, действительно боялся нас с Секо? – Сугуру повернулся набок. Они лежали на его кровати, едва умещаясь вдвоем. Нога Сатору свисала, как и добрая часть тела, пока Гето жался к стене. Кровать была слишком узкой, чтобы уместить сразу двух рослых парней.       Сугуру по-доброму улыбался, рассматривая что-то на его лице. Он умел улыбаться по-разному. Вежливо при общении с кем-то, и это почти всегда была вынужденная любезность. В таких случаях улыбка касалась только уголков его губ. Когда Сугуру был искренен, у него появлялись ямочки на щеках, а в уголках глаз собирались морщинки. Обычно эту добрую, теплую улыбку – ему все еще было сложно давать характеристику чужим эмоциям и их проявлениям, так что Сатору заимствовал описания из размышлений или описаний героев из книг, когда те говорили о близких и дорогих им людям – он наблюдал у Сугуру, когда тот рассказывал о родителях, делился размышлениями о том, что любит и что ему нравится. Ему легко удавалось прочувствовать его состояние, перенимая искрящее изнутри, по ощущениям, настроение.       До знакомства с ним он и не думал, что чьи-то эмоции и чувства бывали настолько заразительными. Те непонятные фразы из книг об их влиянии на героя, которые раньше вызывали у Сатору грусть, приобретали смысл. Он не воспринимал их больше как банальный набор слов, который, как ни старайся, не удавалось вообразить или сымитировать, чтобы хоть отдаленно ощутить что-то подобное. Когда Сатору впервые осознал, что чувствует нечто похожее, он с облегчением заплакал. Внутреннее напряжение, которое годами сковывало его грудь, спадало вместе с падающими на щеки слезами.       Его столько лет преследовало и выкручивало ощущение, что он не был похож на других. Пока остальные легко говорили о чувствах, понимали состояния других на каком-то интуитивном уровне, у него в голове мысли путались в попытках разучить чужое поведение. Эта улыбка – напряжение или насмешка. Такой вздох – разочарование. Такая реакция – раздражение. Это – стыд. То – неуверенность. Сатору отчаянно, до горьких слез, хотелось быть нормальным. Чувствовать, как другие. Понимать, как другие. Не переживать, как другие.       Рядом с Сугуру ему было удивительно спокойно. Поначалу их общение складывалось напряженно. Сатору тревожно приглядывался к нему, выискивал всевозможные угрозы. Ты меня точно не осуждаешь, Сугуру? Зачем тебе это? Ты что-то хочешь от меня что ли? Нет, я не понимаю… Ему все так же было непонятно множеств правил человеческого общения и поведения. Его тревожило незнание и непонимание базовых вещей. Признание в этом перед Гето ему наперед чувствовалось унижением. Сугуру бы не осудил, скорее всего. У него была какая-то врожденная, по мнению Сатору, черта – проникаться чужими чувствами, отбрасывая собственные. Своеобразная магия, которую у него не получалось никак постичь. Он представлял, как маленьким Гето так же выслушивал друзей или взрослых, давая им советы, как лучше справиться с этим, утешал с тем же заумным видом, что и сейчас. Мысленные картины с маленьким Сугуру вызывали у него улыбку. Было что-то приятное, разливающееся теплом в груди, в том, чтобы иметь такого человека рядом.       Сатору ожидал, что его могли застыдить. Он представлял это признание, и щеки у него покалывали и наливались жаром. Ему хотелось даже в воображаемом сценарии увести взгляд и перевести тему, чтобы убрать внимание с себя. Сугуру легко понимал людей. Он каким-то секретным, непонятным ему образом моментально проникался чужим настроением, осознавая его причины. В зависимости от собеседника он менял интонации и строил диалоги по-разному. С кем-то был резче, с кем-то – мягче.       Сатору ревностно наблюдал за этим. Тайно он хотел бы уметь так же.       – Боялся, да, – сказал он, поворачивая голову в сторону Сугуру. – Я даже не понимал, о чем с вами разговаривать, что вообще можно говорить, чтобы не спугнуть. Не смей хохотать сейчас, понял?       Он шутливо пригрозил ему пальцем. Так обычно взрослые отругивали детей. Сугуру на этот жест показал ему язык, схватив за протянутую руку. Сегодня у них был дополнительный выходной от учебы и миссий. После вчерашнего задания Яга-сенсей сжалился над ними, разгоняя по комнатам.       – Да из тебя можно было веревки вить, – Сугуру склонился над ним. Он посмеивался себе под нос. Или насмехался над ним? Темные волосы шторкой спали на лицо Сатору, щекоча кожу. Он показательно начал отплевываться, сдувать мешающие чужие волосы. – Прекращай, Сатору! Хотел бы – сбросил меня с кровати. Только спутываешь мне прическу.       – Нечего было такие длинные отпускать.       – А тебе что, не нравится? – он зашевелил бровями. За время их общения Сатору хоть немного, но все уже удалось научиться различать реакции Гето. Когда он шутил, веселился, заигрывал, злился. Ему определенно нравилось издеваться над Сатору. Он обычно использовал приглушенные – такое странное описание ему казалось самым подходящим – интонации, менял взгляды.       – А тебе что, – ответил он, отталкивая Сугуру. Тот со смехом перевернулся на спину. – Не хватает комплиментов? Нужно потешить свое самолюбие, да?       – Хватает вообще-то, – заметил Гето. – Если ты забыл, то девчонки без ума от моей челки. Они считают это очень привлекательным.       – Ты просто подлиза. Умеешь располагать к себе, вот они и наговаривают.       – Кто бы говорил, Сатору, – Сугуру с неприкрытым обвинением в голосе ткнул его в плечо. – Если говорить об умении подстраиваться и забалтывать людей, то ты, считай, претендуешь на звание мастера. Только если речь не идет о наших ровесниках, конечно.       Он вздохнул.       Это было его ахиллесовой пятой. Сатору отлично чувствовал границы со взрослыми. Он знал, где нужно было промолчать, с кем можно спорить, какие настроения располагали к уговорам, какие – к конфликтам. Уболтать учителя или садовника ему не составляло труда. Когда речь заходила об одноклассниках или других студентах, он впадал в ступор.       Сатору не грезил о вселенской любви, чтобы из каждого угла ему кричали о его величии и кланялись в ноги при встрече. Такой фанатизм настораживал его с детства: обычно слепо верили только отчаявшиеся и боящиеся чего-то люди. Им необходимо было положиться на чьи-то взгляды, чужую философию, переложить ответственность за выборы в своей жизни на объект обожания. Может, у них и были свои мотивы, но Сатору находился по другую сторону с детства, чтобы вовремя отказаться от такого желания. Быть ответственным за такое количество людей было даже не то, что страшно, а скорее тягостно.       Его опыт насчитывал лишь две позиции: быть ниже кого-то или возвышаться над кем-то, что научило Сатору увиливать и располагать к себе. Для дружбы этого оказалось недостаточно, к его сожалению. Дружба была про равные позиции, где никому не приказывали, и никто не подчинялся. Эти сложности и тонкости в общении вызывали у него тревогу, и узлы в груди болезненно закручивались снова.       Сугуру был настойчивым. Он приходил к нему в комнату, выпытывал у него различные подробности, звал его с собой на прогулки, выходил с ним на тренировки по утрам. Садился рядом за обеденным столом, интересуясь его жизнью. Сатору это настораживало. Он с задержкой дыхания обдумывал, что мог значить этот интерес. Анализировал чужое поведение на подвохи и выгоды. Осторожничал, выдерживал дистанцию.       Если бы Гето не делал так много шагов, Сатору бы, вероятно, не решился сделать и первого сам. Сугуру учил его проявляться, показывал своим примером, что делиться чувствами и разговаривать о разных жизненных моментах – нормально. Это не стыдно, а напротив, естественно. Сугуру был внимателен к нему. Он чувствовал его границы и не лез, когда Сатору хотелось быть одному. Он прекращал расспросы, когда повисшая тишина и обрывки фраз между ними давили на внутренности. Не смеялся, когда Сатору сталкивался с новыми, непонятными ему ранее вещами и не знал, как реагировать и вести себя.       Взрослым было до него мало дела. Сатору чувствовал себя функцией в клане: вырасти достойным и обеспечь семью наследником, выполни наши требования, не опозорься, не проявляй слабости. Его беспокоило совершенно отличное отношение Сугуру к нему и тот интерес, что так сильно контрастировали с тем, к чему он привык. Хотелось нырнуть с головой в чужую заботу и внимание и в то же время запереться, пока тревожные мысли не начинали распирать череп изнутри, давить болезненной пульсацией в висках.       – А тебе нравится? – Гето подпер щеку ладонью. Он смотрел на него выжидающе, даже не моргал.       Сатору нахмурился.       – Что нравится?       – Челка моя, – напомнил Сугуру. – Нравится?       Сатору вздохнул.       Снова. Странные вопросы, значение которых он не понимал. Сугуру могло быть важно его мнение, с одной стороны. С другой, с чего бы? Имеет ли значение, нравится ли ему челка Сугуру или нет? Он же не сострижет ее, только потому что Годжо она не нравится?       – Ну, нравится, – задумчиво ответил он. – А что?       Сугуру поджал губы, подавляя улыбку. Он с какой-то странной эмоцией во взгляде отвернулся, таинственно ответив:       – Да так…