Свет твоего окна

На зеркале заднего вида в такт движениям машины слегка качается небольшой крестик. Антон не сказать, чтобы верит во всё это. Просто когда-то повесил, а потом и думать забыл о нём. Крест никогда не мешал, лишь изредка заставляя за себя цепляться ленивые и тяжелые мысли. Иисус в одной набедренной повязке, может, и не защищает его, но уже привычен. Как жёсткий руль под руками. Как человек в синей клетчатой рубашке на соседнем сидении. Олег смотрит куда-то вниз. Антон наслаждается тишиной между ними — она мягкая, обволакивающая и спокойная. Не похожая на привычный белый шум повсюду — в городе, в универе, в метро, в разговорах с другими людьми. Непривычная, но приятная. Рядом с Олегом постоянно так — непривычно, но приятно. И для Антона, который привык всё контролировать, такие моменты просто необходимы, чтобы глубоко вздохнуть, расслабиться и набраться сил. Антону просто нужен один конкретный человек, чтобы жить. И это немного пугает. — Слушай… Можно кое-что спросить? — вдруг прерывает их молчание Олег. Антон отвечает «Да, конечно» как что-то само собой очевидное, но Олегу это скупое разрешение явно необходимо. — А… Почему ты вообще этим занимаешься? — сводя вместе указательные пальцы, спрашивает он, явно имея в виду Дипломатора. — Не пойми неправильно, я ничего не имею против, просто… зачем? Антон задумывается, подбирает слова. Ответить хочется честно, а не выученными заранее фразами, что годится лишь для толпы людей, для преподавателей — для далёких от себя людей. Антон не хочет общаться так же с самым близким для себя человеком. — Это моя судьба, понимаешь? — произносит он медленно и аккуратно. — Говорить о том, о чём говорить не хотят. Должен же кто-то это делать, и я чувствую, что это мой крест. Антон смотрит на Олега и не упускает из виду, что тот как-то странно напрягается. — Что-то не так? — Просто… Просто иногда хочется понять, какой у меня крест, — Олег некоторое время молчит, а потом вдруг вздрагивает и отворачивается. — Извини. З-забудь что я сказал, ладно? Антон хочет сказать, что это абсолютно неважно. Что свою дорогу в жизни найти можно лишь случайно. Что нести свой крест — тяжело и иногда почти бессмысленно, но раз за разом приходится. Что у Олега пусть и нет пути, но есть свобода и воля идти, куда вздумается. Но заставляет себя поджать губы и произнести: «Как скажешь». Потому что Антон уважает своего друга. А ещё — потому что говорить такое должны не друзья. И не помощнику героя города, в которые Олег очень быстро себя записал. На удивление, вначале всё идет хорошо. Настолько хорошо, что Антон начал подозревать неладное задолго до того самого момента, когда они ссорятся. Не впервые, разумеется — взять хотя бы их обсуждение, должна ли маска Дипломатора быть матовой или глянцевой. Но таких разногласий между ними никогда не было. И, несомненно, Антону приятно осознавать, что о нём заботятся, но что его поведение считают безрассудным? Разве это хуже митингов, преследования полицией и регулярного пребывания в КПЗ? В глазах Олега читается — намного хуже. Олег выходит из себя и почти кричит на Антона, что это неправильно — Антон и не знал, что он так может. Антон многое не знал — что сам мгновенно вспыхнет, что наговорит так много таких слов, о которых сам потом будет жалеть. За которые потом не сможет извиниться. Антон переводит взгляд на крестик над приборной доской. Мама говорила, что он всегда будет защищать его от всех неприятностей. Что же, ему и правда не навредили, даже когда Дипломатор сдался полиции в попытке найти убийцу самого дорогого для себя человека. Так, синяк оставили — но разве это травма? Не перелом шейных позвонков, не травма позвоночника, не раздробленные ключицы и даже не сломанные руки и ноги. А Олег всё это пережил — правда, ненадолго, всего на три дня. Но зато, кажется, это были самые длинные три дня в жизни Антона. Каждую секунду хотелось куда-то звонить, что-то делать, но оставалось лишь ждать. И это ожидание, когда разум говорил о смерти, а что-то внутри ещё верило, ещё надеялось на лучшее, выматывало. И даже на похороны Олега Антон опоздал, потому что не верил, что всё кончено. Что всё исчезло. Антон всегда ведь думал — всё под контролем. Вот Олег закончит обучение, вот Антон уговорит его пожить с ним, вот они сблизятся, поговорят, и, возможно, даже перейдут на следующую стадию отношений. И даже если нет — Антон отпустит, смирится, приложит все усилия, чтобы его любимый был счастлив. А потом — кто знает — разлюбит, встретит кого-нибудь ещё и будет рассказывать историю этой нелепой любви, чтобы развеселить пьяных собутыльников. И Олег вместе с Антоном сами рассмеются в ответ. Антон понимает, почему люди в тяжёлых ситуациях начинают безудержно, фанатично молиться. Антон и сам бы так поступил, но он слишком долго был атеистом. От того, что он не верит, теперь горчит на языке, но Антон не позволяет себе сдаться. Не позволяет обмануться напрасной надеждой, пустой, как сахарная вата. Антон вздыхает. Он не хочет думать, но мысли сами лезут в голову — что, если Олег должен был умереть? Или если героем города должен был быть кто-то другой, не Антон? Олег вот прекрасно справлялся бы с этим. Быть может, это и был его крест? Олег всегда думал об этом, а вместо этого крест поставили на нем. Могильный, деревянный, покосившийся. Это неправильно. Олег заслуживал чего-то большего: стабильной работы, долгой жизни до глубокой старости, любящей семьи. Антон уверен, что Олег бы не хотел себе такой судьбы. Олег заслуживал чего-то большего, чего-то более… живого. Точно не такого оборванного конца, из-за которого бы ругались все зрители — что это, мол, такое, когда одного из двух главных героев просто взяли и убили? Антон боится, что его судьба теперь — смотреть на могилу Олега с трагичным лицом. Возможно, ни на что большее он просто не годится — геройство оказывается слишком тяжёлым, когда надо сосредотачиваться на подъёме каждый день. Воспоминания давят, и крест на шее тянет вниз, к земле, к Олегу. Приходится напоминать себе выпрямляться, улыбаться, напрягаться. Даже не жить — существовать. Дипломатор сам собой исчезает — не может вдохновлять людей тот, кто сам почти умер внутри. Антон смотрит на крест в машине. Иисус не смотрит на него — его голова с закрытыми глазами направлена вниз. Иисус умер за грехи всего человечества, но ведь после него остались апостолы и вера. Олег умер за ошибки Дипломатора, и после него осталось всего ничего: якобы проклятая комната, немного личных вещей и что-то между ним и Антоном. Только дружба, только работа — Антон думает, подозревал ли Олег хоть раз, что в светло-карих глазах скрывались нежность и любовь, а не просто уважение к помощнику Дипломатора? Антон вздыхает и привычным движением приглаживает волосы. Всё, он уже достаточно времени потратил в пустоту — непозволительно много, откровенно говоря. Но без Олега Антон чувствует себя полностью опустошенным, так что собирать себя приходится через силу, напоминая раз за разом, что не все дела доделаны. Надо ещё найти убийцу. После Иисуса осталось двенадцать апостолов и толпы поклонников, а после Олега — лишь Антон. Это значит, что теперь на его плечи ложится и память, и скорбь, и поиск убийцы. И если в этом его крест, кто такой Антон, чтобы отказываться от него?