Влюбить, а не влюбиться

      За прошедшую ночь Чонвону, к большому удивлению, никаких кошмаров не снилось. Впринципе, ничего в сновидении не появилось; чёрный квадрат, если можно так сказать. Наверное, потому что побочный эффект от валерьянки долго проходил, или потому что он уснул на рабочем столе.       Ян не припомнит на своей памяти и довольно долгой работе следователя, чтобы его ночь проходила в кабинете, лёжа половиной тела на помятых бумагах и каких-то папках. Это определённо самые неудобные, холодные и тревожные пять часов за долгое время.       За один вечер сделать все отчёты и рапорты невозможно, ведь Чонвон тоже человек, а не робот с печатной машинкой под рукой. Примерно в два ночи он закончил работу, оформляя последний лист, чтобы после отправить директору. Только после окончания он соизволил взглянуть на время, разблокировав экран телефона. Смысла собираться и идти домой не было, или парень не хотел замечать его.       Чонвон знал, что, если откроет громадную железную дверь специальной «пикалкой», зайдёт в подъезд, поднимется на лифте и отворит дверь в квартиру ключами, то конечной истерики не избежать. И на этот раз она не будет тихой или слезливой, потому что накопившиеся эмоции просто так не отстанут, не испарятся в воздухе, как бы этого не хотелось.       Каждая вещь: одежда, диван, кровать, да даже книга, к которой тот не прикасался, — будет напоминать его. И это ужасно. Это безумно, мерзко и неприятно. Чонвон не сможет спать спокойно в спальне, где ему бархатным голосом признавались сотни раз в любви и обнимали так крепко, будто хотели сломать рёбра. Не сможет и видеть большого кота, который прошлую ночью провёл на полу. Тогда он так радовался, что Джей подарил ему мягкую игрушку: сам выиграл и отдал приз за поцелуй в щёку. А теперь парень не в силах и вспоминать всё это, ведь красные глаза предательски начинали щипать.       Как он мог впустить к себе в квартиру, в свой единственный уголок рая, где было хорошо и спокойно, убийцу? Почему же не уследил? Почему не заметил, точнее, не хотел замечать явных признаков вранья?       Но Чонвон никогда не ощущал, что Джей врал ему. Это и ещё одно чувство вводило в глухой тупик, заставляя обессиленно падать на колени перед очередной стеной. Он окончательно запутался. Все мысли слились в единый ком и катались из одного уголка мозга в другой.       Проснулся следователь от настойчивых ударов в дверь. Он резко поднял голову и подтянул руки, расправляя плечи. Угораздило же уснуть прямо тут, на твердом рабочем столе, мог хотя бы до потёртого жизнью дивана добраться.       Ян был на все сто и один процент уверен, что к нему пожаловал Джеюн, по сию секунду стучавший в дверь. Какой настойчивый, до невыносимости. Парень вяло поднялся со стула, стараясь передвигать ногами быстрее, чем черепаха лапками, но изнеможение от неудобной позы и простая усталость не позволяли. Это был последний раз, когда он спит за столом. Но не последний, когда сон застукает его в личном кабинете.       Перед тем как открыть дверь, которую вот-вот и выбьют ударами, Чонвон посмотрел в маленькое висящее зеркальце. Не дай бог Шим заметит его помятость... Тогда ещё одного серьёзного разговора не избежать.       — Ян Чонвон! — Наверное, чужой возглас услышал весь отдел вместе со вторым этажом. Разгневанный Джеюн влетел в кабинет столь быстро, что чуть не сбил хозяина с ног, толкнув руками. Ян вцепился в вешалку и куртку, находящиеся справа, стараясь держать баланс.       Дверь с грохотом закрылась. Карие щенячьи глаза метали молнии по не поменявшемуся образу Чонвона, оценивая потрёпанный вид, мешки под глазами и бледную кожу. Спустя мгновение он развернулся к нему всем телом и нахмурил брови. О нет, сейчас начнётся, — пронеслось в мыслях у следователя. Он сильнее вжался в уже высохшую куртку. Вдруг его начнут за шкирку тянуть, как нашкодившего кота? Надо крепче держаться.       — Чонвон, я стучал к тебе..., — начал гневную речь Джеюн. Достав телефон, он взглянул на циферблат и ещё больше удивился. — Целых пятнадцать минут! Я думал, что тебе плохо стало, что дома что-то произошло, что...       — Я просто закрылся, хён, — Ян пытался сбавить чужой тон словами, но никак не действиями. — Что такого?       — Что такого?! — Буквально взревел кинолог, всплескивая руками, а после ударяя себя по бедрам. — Ничего, что тебе вечера невесть, что причудилось, и ты испугался меня? Ты вчера в обморок падал, очухивался от него полтора часа, Чонвон! Полтора часа!       — Хватит кричать, — абсолютно спокойный, даже тихий тон прозвучал после гневной реплики, как шёпот ветра после грома. — И без тебя голова кругом идёт.       Всё-таки это его кабинет и только он в праве здесь кричать и командовать. Парень отцепился от вешалки и гордо, как только позволяло состояние, прошёлся до рабочего стола. Джеюн будто успокоился, усмерил и свои расшатанные нервы, но вскоре снова заговорил.       — Ты дома-то вообще был? — Спросил он, как бы не в намёк, хотя сам уже догадался.       — Конечно, к чему такие вопросы? — Удивлённо переспросил следователь, начав убираться на столе. Мастерски скрыл фальш и дрожь в голосе, которые в миг бы его выдали. Но другу не нужно иллюзий перед глазами выстраивать, он и так всё понял.       — Ты не хочешь возвращаться домой, потому что там был он?       Чонвон, ранее развернувшийся к шкафу, чтобы положить две папки с документами, замер. Рука мелко задрожала от всего вихря осознаний и, в принципе, мыслей. Джеюн сзади сложил руки на груди и выжидающе молчал. Странно, но даже так он не нагнетал обстановку. Вопрос повис в плотном воздухе на долгие пять минут. Папки так и не были возвращены на полку, оставаясь на столе.       — Это неважно, хён, — главное сейчас — это не отводить глаза, иначе от него не отстанут до конца дня. — Совсем неважно наряду со всеми проблемами. Мне в срочном порядке нужно их уладить.       Пусть взгляд и не отвёл, и голос не дрожал, вопреки всем ожиданиям, зато его фигура поспешила выйти из кабинета. В нём вдруг стало так резко и дурно, аж голова начала кружиться.       — И куда ты? — Шим не отставал, следуя по пятам, будто щенок, любящий привлекать к себе внимание. Ян незаметно закатил глаза и шумно выдохнул: вот надо было именно при нём в обморок грохнуться? Можно было б и при Хисыне, он хотя бы работой завален по горло и допытываться не будет.       — К директору, на тебя жаловаться, — без зазрения совести ответил парень, двигаясь по оживлённому коридору.       Даже здесь вниманием не обделили. Видимо, уже весь отдел знал о поимке байкеров и их заточении в камеры строгого режима. Поэтому на следователя свалилась куча поздравлений от коллег. Пришлось некоторым руку пожимать и давить улыбку из последних сил, пока щёки не начали болеть. Какие-то десять минут для него растянулись в вечность, из которой вытащила крепкая хватка Джеюна на плече, пока ледяная ладонь хлопнула с чьей-то тёплой.       — Пошли, звезда местная, — негромко проговорил кинолог, с силой оттаскивая в сторону лестницы. Ян не мог противиться, поэтому отшатнулся и поспешно стал подниматься на второй этаж.       — Спасибо, — произнёс тот, оглядываясь назад. Если бы не Шим, то бедного Чонвона начали на руках таскать по всему отделу, крича, что им достался самый прекрасный следователь. Как-то раз ему удалось застать такую картину и даже поучаствовать получилось, но никто не мечтал оказаться на месте сотрудника, плывущего по рукам.       В ответ кивок и сосредоточенный взгляд, прожигающий дыры в невысоких каблуках туфель. Они дошли до кабинета Ли и так же вместе зашли, предварительно постучав костяшками пальцев два раза.       — Я вас как раз хотел звать, — мужчина на минуту отвлёкся от компьютера, оглядывая пришедших. — Чонвон, видел, ты отправил мне отчёт и рапорт.       — Сделал всё, как вы и просили, — добавил следователь, двигаясь ближе к столу. На самом деле, он забыл зачем пришёл сюда. Вот и первые красные флажки, выдающие стресс организма: большие провалы в памяти или частая забывчивость. Начинается с малого, а заканчивается страшным.       — Так быстро. Не ожидал, честно говоря, — хмыкнул Хисын, на всякий пожарный пробегаясь взглядом по содержанию документов. Однако смысла сомневаться в таком хорошем сотруднике не было.       Расслабленный взгляд проследил за фигурой Джеюна, вставшей сзади ничего не подозревающего Чонвона. Чужие выразительные глаза, подрагивающие ресницы и поднятая бровь, всеми силами намекали рассказать следователю о недолгом отстранении от дела. Ли, естественно, понял своеобразный язык жестов, поэтому неспеша поднялся с кресла, подготавливая речь в голове.       — Чонвон, ты проделал много работы за последние месяцы, — плывущей походкой он оказался возле парня. Карие глаза пытались поймать другие карие, но попытки не увенчались успехом. Ян не хотел играть в гляделки, потому что некогда. Надо спешить, надо закрыть дело с байкерами в ближайшее время. — Думаю, тебе стоит немного отдохнуть...       — К чему вы клоните, хён?       — К тому, что люди, стоя́щие выше меня, приняли решение передать дело байкеров мне.       Следователь резко вскинул голову вверх и столкнулся с совершенно спокойными шоколадными радужками. Что? Как это отдать его дело другому человеку? Он разве плохо справлялся?       — Чонвон, это не из-за того, что ты плохо работаешь. Нет, совсем не из-за этого, — Хисын тут же принялся оправдывать себя за враньё, ведь никакие люди свыше не говорили такого. Он выполнял личную просьбу Джеюна, который в это время затаил дыхание и ждал реакции.       — Тем более, дальше их ждёт суд и тебе придётся ломать голову с документами и адвокатом. Его, кстати, уже сегодня приведут на допрос. Тебе ведь не нужна вся эта морока?       — Но это ведь я начал дело, я его продолжил, и я практически завершил, поймав байкеров. Почему моё дело отдают вам? — На последнем предложении тон Чонвона опасно повысился, а бледные ладони сжались в кулаки. — Это я должен поставить последнюю точку в деле.       — Я..., — Ли нервно глянул за рассерженного не на шутку Яна. Шим мотал головой, мол, молодец, продолжай в том же духе. — Таков приказ. Я не могу ослушаться.       Чонвон с минуту гневно взирал на Хисына, будто хотел испепелить его одним только взглядом. В нём читались раздражение и чистый гнев.       — Всего хорошего.       Следователь развернулся и с громким хлопком двери ретировался из кабинета. Директор шумно и красноречиво выдохнул, осознавая, что сейчас навлёк на себя беду, состоящую из двух байкеров, и заодно гнев Чонвона. Ещё вчера он долго думал над речью Шима, взвешивая все за и против. Естественно, Джею, как объекту любви Яна, сталкиваться с ним слишком опасно. Никто не знает, что у него на уме: вдруг его нынешняя цель — лишить жизни Чонвона? Звучит странно и на деле так же.       Однако смысл ему было заводить отношения со следователем? Зачем? Чтобы отвлечь внимание, или чтобы последней жертвой стал он? Это как раз-таки оставалось неизвестным.       — Доволен? — Прохрипел Ли, снимая очки-полумесяцы и потирая переносицу. — Помимо Джея он не будет и со мной видеться.       — Хён, он уже взрослый, но влюбленный парень, — поговорил кинолог, изучая взглядом сегодняшний образ мужчины. Всё же обтягивающие брюки сидят лучше, чем прямые. — Дай ему время и он смирится.       Хисын промолчал, просто возвращаясь на место и продолжая работу в компьютере. В тот момент Шим в какой раз разочаровался в том, что люди не могут читать мысли других. Однако теперь он задолжал директору ужин.

***

      Кромешная и всепоглощающая тьма липла к заключённым, как вестники смерти — вороны на свежую падаль. Она обвивала длинными руками поначалу только бока, болезненно сдавливая рёбра до изнеможения и звёзд, пляшущих перед глазами. Затем поднималась тонкими и острыми ногтями по груди, бесцеремонно царапая до крови и залезая внутрь, под самую кожу, в поисках ненормально бьющегося сердца, чтобы охватить и его. Мерзко, противно и безумно больно.       Тьма заботливо гладила по голове и тихо шептала на ухо самые отвратительные вещи, которые только могли придумать. Она без остановки произносила все имена мёртвых, которые были убиты по вине двух Паков, пока липкие пальцы пробирались в сознание, окутывая дымкой сумасшествия.       Чонсон сходил с ума, сидя на мокрой и скрипящей от одного неверного движения железной лавочке. Он уже не ощущал собственных ног из-за промозглого холода, который теперь будет сопровождать верным другом до самого суда. Сегодня к ним должен приехать адвокат. Только на кой чёрт он нужен, ни Чонсон, ни Сонхун не понимали. Их преступлениям нет оправданий и даже самый опытный юрист, со стажем в громкие сорок лет, не сможет решить проблему.       Пак не хотел увиливать от закона. Смысл? Его настигнет кара свыше в виде жизненных испытаний, если он не отсидит положенные года. А Чонсон взаправду заслужил.       Сонхун, сидящий через толстую, ледяную и покрытую плесенью стену, болтал одной ногой, пока вторая согнулась и покоилась на той же лавочке. Парень просто сидел и молча ждал чего-то или кого-то. Он и сам не знал, что хотел, ведь вместо мозгов в голове серая каша.       И на этот раз её не разберёшь, не рахлебаешь, даже если возьмёшь огромный половник, начиная пожирать всё дерьмо, что сам и натворил. Это тебе не разногласия в семье или отношениях, нет. Всё это куда более сложнее и запутаннее. Наверное, такое никто и никогда не смог бы разобрать. Тогда, что говорить о Сонхуне?       Тьма и отчаяние заполонили, кажется, все дыры в нём, не оставляя шансов отвлечься от тяжёлых размышлений. Однако, в отличие от Чонсона, в самом маленьком и незаметном уголке сердца затаилась надежда. Надежда, дающая силы на простые вдох-выдох и моргание слипшимися ресницами. Надежда, которая тихо, казалось, совсем бесшумно, шептала о том, что они смогут выбраться из трёх стен и решетки и смогут впустить в лёгкие свежий воздух, а не вонь смрада, капающего с потолка.       Внезапно, когда двое заключённых сидели в камерах, кроясь в крепких объятиях тьмы, входная дверь громко хлопнула. Они сначала никак не отреагировали, даже глаза с пола не подняли. Но первым деградацию прервал Сонхун, вяло вскинув голову. Не зря всё-таки надеялся на какое-то чудо. Перед ним стоял сам Шим Джеюн, бойко оглядывая то Чонсона, то его.       — А я всё гадал, когда наше спасение придёт, — сладко произнёс, Пак, резво вскакивая с жалкого подобия скамьи. — Джейк-и, ты как луч солнца в непроглядной ть...       — Завались, иначе я прострелю тебе язык, — как раз в этот момент карие глаза заметили табельное оружие, привязанное на бедре специальной подтяжкой. Угроза звучала, как минимум, убедительно из-за гнева, колыхающегося во взгляде.       — Чонвон..., — Шим обратил внимание на вставшего и прижатого к решётке Чонсона. Его глаза наполнились влагой, губы сильно кровоточили, а на щеке покоилась глубокая ссадина, которая, вероятнее всего, была получена в схватке с охранником. — Он с тобой?       — Одно твоё имя вызывает у него панику и слёзы, как думаешь он хочет тебя видеть?       Чонсон обессиленно скользнул руками по решётке, невольно цепляясь пальцами за прутья. Чего он ожидал? Что следователь собственной персоной нагрянет к нему, прямо сюда, в грязную и ледяную камеру, чтобы поговорить по душам?       — Тебе нечего обсуждать с Чонвоном, — будто прочитав чужие мысли, отрезал Шим, подходя ближе к нему. Голова Пака опущена вниз, глаза еле-еле прикрывала отросшая тёмно-синяя чёлка. — Без твоих слов ясен итог.       Его равнодушный взгляд действовал, как яд с замедленным побочными эффектами. Если на месте Джеюна оказался бы Чонвон, то парень умер бы на месте. Он не в силах вывозить такое напряжение и такой гнев, которым были пропитаны глаза напротив.       — Зачем ты пришёл? — Подал голос Сонхун, привлекая внимание ударами по дряхлой решётке. Не нравилось то, что отведённое время в прибывании отдавалось Чонсону, а не ему. Тот всё равно ничего толком не скажет, слишком шокирован происходящим.       — Чтобы ваши физиономии в последний раз увидеть, — фальшиво улыбнувшись произнёс кинолог, оставляя Чонсона размышлять над словами. — Вы ведь будете в особых камерах сидеть, как их там правильно... Карцеры?       Джеюн совершил ошибку, когда подошёл буквально вплотную к решётке. Сонхуна взбесила только первая фраза, что уже говорить про последующие.       Неожиданно и резко его бледные руки просочились сквозь отверстия в решётке, с силой хватая за синий ворот рубашки. Они притянули опешившего кинолога прямо к прогнившим прутьям, заставляя вжаться одной стороной лица к ним.       — Думаешь, что вы победили над нами? — Двое слышали, как приближались гулкие шаги охраны, которая заметила неповиновение в действиях заключённых.       Джеюн не пытался убрать чужие руки, потому что пальцы судорожно искали наручники, взятые у той же охраны. Чужое дыхание резало барабанные перепонки, словно раскалённый нож масло.       — Мы с тобой ещё встретимся, и ты увидишь мою «физиономию» на свободе, Джейк-и.       Ровно после этих слов послышался лязг. Это наручники с грохотом скрепили тонкие запястья, цепляясь за решётку. К этому времени подоспел и один охранник, оглядывая взбесившегося Сонхуна, трясущего руками о прутья, чтобы ощутить свободу.       — Не снимать наручники до выпуска из камеры, — прохрипел Шим, поправляя воротник любимой рубашки.       Равнодушные глаза столкнулись с раздраженными, метавшими молнии и немыми «лестными» словами в кинолога. Надо же, какой уверенный нашёлся. Таких, как он чаще всего забивают заключённые. Таких не любят.

***

      Наручники с Сонхуна и вправду не снимали до определённого времени. Руки успели занеметь до отказа, как и ноги, ведь сесть обратно на скрипящую лавку никак не получилось бы. Да вообще, как её можно назвать лавкой? Это простой кусок железа, небрежно прикреплённый к стенам. На ней даже ладони неприятно лежать, что уже говорить о заднице.       Чонсон в соседней камере прокручивал слова Джеюна и пытался дожить до прихода обещанного адвоката, не отключившись от всех испытываемых чувств и ужасного голода. За всеми размышления он не услышал тяжёлых шагов направленных в его сторону. К слову, кроме них никого не было; они в одиночестве сидели во временных камерах.       — На выход, — разрезал тишину ледяной голос. Пак незамедлительно встал и протянул руки, которые тут же сковали наручники. — Если попытаешься сбежать, как в прошлый раз, я тебе нос сломаю.       Его, под строгим наблюдением, вывели из камеры, захлопнув решётку, и с силой толкнули на выход. Рядом пристроился и Сонхун, злобно зыркавший на впереди шествующего охранника. Они не говорили, просто переглянулись и продолжили путь до кабинета, где вчера происходил допрос.       Ранее, при первом выходе из камеры, Чонсон, будучи заряженным расшатанными нервами, попытался удрать из камеры. В голове спонтанно выстроился план, в котором он дёргает руками, перехватывает наручники и бьёт по лицу охранника. Тогда у него появляется время и он убегает. Что только мозг не придумает при экстравагантных ситуациях.       Получилось всё, однако охранник не совсем тупой и ещё при замахе наручниками блокировал удар, выхватил своеобразное оружие и провёл им по чужому лицу, оставляя глубокую ссадину. После подобного поражения надзор над ним только усилился, что уже говорить о какой-то мягкости в поведении. Это ему не детский сад, где за ручку водят, а тюрьма, из которой пинками толкают в участок.       К большому удивлению, их не обманули. Спустя некоторое время зашёл обещанный адвокат, который, будто вылез из мыслей Чонсона. Мужчина средних лет, с седыми редкими волосами, в деловом костюме и небольшой папкой в руках. Однако за ним появляется и вторая фигура. Её точно никто не ждал, даже всегда вежливый Сонхун тихо сматерился под нос, закатывая глаза.       — Ну здравствуйте, байкеры.       Голос отца резал уши у двоих, казалось, будто из них вот-вот и хлынет кровь. Его, как всегда, игривый тон вызывал только желание отвернуться и проблеваться, потому что от смеха в сложившейся ситуации осталось одно название.       Напротив раздражённого Чонсона и Сонхуна уселся Пак, в то время как адвокат спокойно встал рядом, рассматривая подопечных. Теперь ясно, почему же им в срочном порядке прислали юриста. С ним на пару должен был прийти и отец, и явно не для того, чтобы пожалеть и по голове погладить. Одни только суровый взгляд и сжатые в полоску губы чего стоили. Однако второй Пак явно не намерен был слушать все тирады, заранее приготовленные отцом. Карие радужки приобрели кофейный оттенок, опасно приближаясь к чёрному цвету. Сжатые в замок руки на железном столе говорили о том, что агрессивных дебатов семье Паков не избежать.       — Выглядите лучше, чем я вас представлял, — усмехнулся мужчина, оглядывая бледного, будто лист бумаги Сонхуна. Парень, в отличие от второго, вёл себя более сдержанно и в глаза не пытался смотреть. — У тебя даже лицо чистое, — заключает он, обращая внимание на сына, глядящего на него из-под лоба. — Успел с кем-то сцапаться?       — Тебя это колебать не должно, — хотелось добавить, мол, самый внимательный пожаловал, но язык задержался меж зубов, останавливаясь. — К делу переходи.       Он дёрнул головой вверх и, нарочно громко брякнув наручниками, уселся на жёстком стуле поудобнее. С первой секунды стало ясно, что ссоры не избежать. Только на этот раз Пак не позволит себе затыкать рот всякими контрактами и подобной дрянью. Они уже не играли никакой роли.       — Указывать в другом месте будешь. У меня для вас один важный вопрос, — пришедший отвёл глаза, не желая ощущать открытую ненависть на себе. — Как много вы рассказали?       — Достаточно, чтобы и тебя посадили.       Сонхун шикнул на друга, под столом больно ударив ногой по стопе. Но это движение никак не повлияло на Чонсона. Если к нему относятся, как к куску дерьма, то он будет отвечать тем же.       — Сказали только про Джи Мина, больше нас не спрашивали, — ответил Пак.       — Вчера был вступительный допрос, сегодня предстоит обычный. Вас прогонят по всем вопросам и статьям, чтобы повесить, как можно больше, — Сонхун и Чонсон переглянулись, задаваясь одним и тем же вопросом, откуда это знает отец?       — Ваша задача на данный момент — рассказать господину Хвану всю правду. От начала до конца, чтобы все детали были у него. Он будет вашим адвокатом на суде, поэтому в ваших правах скрывать или признаться.       Мужчина тяжело выдохнул, закрывая глаза. Он прекрасно понимал, что звучал абсурдно, но это единственный выход. Парням придётся довериться в руки его юриста, иначе свободы им не видать.       — Господин Хван превратит всю правду в аргументы за, а не против вас. Если вы не признаетесь, то можете загреметь в настоящую колонию, а вы ведь не хотите этого?       — А если хотим? — Чонсон спокойно встретил раздражённый взгляд отца. — У меня нет никакого желания скрывать нашу и твою виновность. Я готов понести соответствующее наказание.       — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — Злостно прошептал отец, сжимая ладони в кулаки. Парень на подобные движения и глазом не повёл: попробуй поугрожать сейчас и через пару минут будешь сидеть в соседней камере.       — Абсолютно понимаю, — пришло время и ему поиграть с чужими эмоциями. — Я устал скрывать всю правду, тем более, если она такая ужасная.       Пак хотел было что-то возразить, но его заткнули одним взглядом.       — Нас искали полгода. Мы успели убить более пяти человек и выполнить твоё задание, не нарушая никаких условий в двух контрактах, — Сонхун, сидящий рядом, глянул на друга, замечая, что руки его ушли под стол. — Это ты поставил нас на дорожку из убийств. Во всём происходящем виноват ты, и отдуваться будешь ты.       — Заткнись, а иначе...       — Что иначе? Врежешь мне? — Чонсон сделал грустную мордашку, упиваясь гневом, плескавшимся во взгляде рядом. — Бей сколько тебе влезет, но я не отступлю. Я имею полное право рассказать всю правду, и если я это сделаю, то тебе светит пожизненный срок.       — Ты хоть понимаешь, как глупо звучишь? — Пак нависнул над столом, приподнимаясь со стула. — Тебе никто не поверит: все улики указывают на вас и только на вас. Единственный шанс выбраться из этого болота — сделать так, как сказал я.       — Сука, я всю жизнь живу по твоей указке! — Чонсон неожиданно и громко ударил руками по столу, отчего тот затрясся, привлекая внимание охранников, стоящих за дверью. — Сделай то, сделай это! Хотя бы раз поднял свою задницу и сам решил проблему, а не нас посылал!       Сонхун сбоку пытался успокоить друга, отвлечь внимание на себя, но все попытки безуспешны. Парень не видел ничего кроме накопившейся обиды и неконтролируемого гнева.       — Блять, да ты всю жизнь используешь меня, как личную марионетку! Я устал от такого отношения и хочу, чтобы ты понёс заслуженное наказание за всё! — Он начинал невольно греметь наручниками. Руки не слушались, отбивая некий бит по столу в треморе, пока глаза застилала пелена злости и слёз.       — Ты сломал мне всю жизнь и ответишь за это.       Сонхун затаил дыхание, как и пришедший адвокат. Кажется, даже он был не в курсе всех дел. На лице Пака подрагивали желваки, а губы то открывались, в попытке возразить, то закрывались. Чонсон смотрел на него, не скрывая ненависти, потому что, смысл? Он высказал всё в лицо.       По впалой щеке прокатилась слеза, беззвучно упавшая на стол. Отец проследил за ней и в следующую секунду поднялся со стула и ушёл. Куда именно никто не увидел, ведь стёкла были тонированными.       — Понимаю, что сейчас не очень подходящее время для признаний, но мне надо выполнить свою работу, — проговорил, как раньше его назвали, господин Хван, занимая место отца.       Чонсон отвернулся от адвоката и закусил губу, смахивая об одежду пару слёз. Они были показателем обиды и злости, которые копились в нём ещё с соглашения на роспись в первом контракте.       За последние полтора часа говорил только Сонхун и адвокат. Пак молчал, сверля взглядом серый грязный пол и ещё более тёмные стены. Помещение навевало тревогу и отчаяние, которых на данный момент хоть отбавляй.       Парень особо не вслушивался в болтовню друга рядом, потому что знал каждую деталь из одного и большого преступления. Или ему казалось, что он всё знал?       Уже ближе к концу, когда Сонхун стал быстрее рассказывать все минувшие события, Чонсон почувствовал неладное. Что-то не сходилось в его воспоминаниях и словах Пака.       — Когда я зашёл в кабинет, то увидел, что Чон Рюри мертва. Мне оставалось положить фотографию, как специальную улику, и уйти.., — тараторил он, смотря на быстро пишущую ладонь Хвана. Как мужчина сможет превратить из всего этого в аргументы за их сторону?       — Ты оставил фотографию? — Чонсон обратился к парню, желая поподробнее узнать о этом действии. Когда тот пришёл домой, то ничего не сказал. Чёрт, он даже про ту Рюри ничего не сказал!       — Джей, понимаешь, тут..., — тот с опаской глядел в глаза напротив, пытаясь найти ту же злость, какая была выплеснута на отца. Слава всем богам, во взгляде остались только её ошмётки. — Пока ты был у Чонвона, мне поручили задание — расправиться с Чон Рюри. Когда я пробрался в здание, она уже была убита, и тогда я...       Сонхун замолчал, осознавая, что во всём происходящем виноват наполовину и он.       — Я оставил фотографию на столе, — Чонсон расширил глаза, тоже начиная соображать весь образовавшийся пиздец. — На обратной стороне была написана цифра двадцать шесть.       Объяснений более не требовалось. Пак отвернулся обратно, поднимая руки до уровня лица. Черт, черт, черт! Они могли выполнить задание с Джи в другой день и тогда бы не попасться в руки полиции, но одна маленькая деталь подвела их. В этом отчасти был виноват Сонхун, потому что именно он умолчал об этой грёбаной цифре. Двадцать шестое ноября.       После долгого разговора с адвокатом, Чонсона и Сонхуна увели обратно в камеры. Когда они проходили мимо, то заметили, что за тремя совсем узкими, оттого и тёмными решётками сидели несколько человек. Те зло зыркали на охранников, тихо переговариваясь.       Пак заключил только один итог: чем дальше камеры, тем больше и строже они охраняются. Первоначальные сделаны для более безобидных пойманных преступников.       С Чонсона и Сонхуна сняли наручники и закрыли в камерах, оставляя наедине со своими мыслями. Двоим есть над чем поразмышлять, поэтому в длинной и тёмной временной тюрьме настаёт тишина, не сулящая ничего доброго. Теперь их вызволят только перед допросом со следователем.

***

      Джеюн провёл половину вечера у Хисына в кабинете, внимательно слушая свои задачи на предстоящую неделю. Точнее, пытался слушать.       За прошедшие дни в мыслях постоянно мелькал директор, как бы странно ни звучало. Другие могли вспоминать его при упоминании работы, но только в одном из тысяч сознаний он всплылав в абсолютно другом свете. Ли бесцеремонно поселился у него в голове, опасно засматриваясь на колотящееся при его виде сердце.       Да, Шим не мог отрицать красоты и привлекательности в Ли, потому что от одного только взгляда, брошенного вскользь, и одной только хитрой усмешки на тонких губах хватало на учащение пульса и взаимной улыбки. И, да, парень не мог отрицать, что с мужчиной хотелось проводить всё больше и больше времени. Однако работа не позволяла этому свершиться.       Двое сидели в кабинете, не разговаривая уже больше двух минут. Для Джеюна это было катастрофой, а для Хисына обычным явлением. Кажется, через пролетевшие ещё пять он вообще успел забыть о чьём-то присутствии рядом.       Ли был полностью погружён в работу, отчего ссутулился над столом, глядя в компьютер непозволительно близко даже в очках. Все его мысли поглощали только байкеры и больше никто, потому что сейчас не время о ком-то другом думать. Даже если этот кто-то сидел около руки и забвенно смотрел на тебя, хлопая длинными ресницами.       — И когда я смогу скрасить свой должок? — Шим изначально предпринимал попытки привлечь внимание, но они не увенчались успехом. Однако шорох рядом с рукой, в буквальном смысле, всё-таки смог отвлечь Ли ненадолго.       Тот привычно подмигнул, словив непонимающий взгляд на себе, после сразу смутившись. Господи, что он творит? Язык перестал слушаться, выговаривая простой вопрос не соответствующими словам.       — Я про ужин, — негромко проговорил Шим, отворачиваясь в сторону.       — После суда байкеров, — директор, как ни в чём не бывало, вернул внимание к электронным документам, которые, вроде бы, написал Чонвон. — Раньше не получится. Слишком много дел, прости, Джеюн-и.       — Я всё понимаю, — тот уверенно кивнул, радуясь тому, что его странно поставленный вопрос много желанного внимания не привлек. Или ему показалось, что предложение прозвучало не с той интонацией?       Как бы там ни было, кинологу пора было возвращаться к себе в кабинет. До конца рабочего дня осталось не более пятнадцати минут, а у него есть ещё кое-какие дела незаконченные.       Он спешно поднялся с мягкого стула и, поклонившись, ретировался в коридор. Ли смотрел на уже закрытую дверь и пытался угадать, с чего началось такое рвение в общении с ним. Чужое поведение ранее родного человека настораживало и... Интриговало?       Джеюн, по приходе в кабинет, ожидал увидеть своего напарника — Сиона — или несколько собачек, которым сегодня нужно было проверить лапы. Некоторые, после приезда проверки, почему-то стали хромать. Парень беспокоился, что кто-то мог повредить подушечки или загнать в них какую-нибудь занозу, поэтому вызвался лично осмотреть.       Однако, как только нога ступила на порог кабинета, глаза привлекла чёрная рубашка и такого же цвета брюки.       — Ты что тут забыл? — Удивлённо спросил Шим, оглядывая Рики, играющего с немецкой овчаркой.       — Я у тебя перекантуюсь ещё минут двадцать и уйду, — поставил перед фактом японец.       Его фигура сидела на светлом полу, сгорбившись над лежавшей собакой, не боясь простудиться или замёрзнуть. Четвероногий друг принимал криминалиста, как хозяина, без зазоров совести играя мощными лапами или толкаясь мокрым носом в острые колени. Джеюн не мог не засмотреться на столь милую и уютную картину. Но в воздухе тяжестью летала тревога, которая пыталась прилипнуть и к пришедшему.       — Что случилось? — Нишимура и Шим не первый день знакомы, поэтому старший с лёгкостью понял, что его присутствие несло какой-то смысл. То есть, не просто погостить же он пришёл.       — Если всё получится, то сегодня мы с Сону помиримся.       Помимо тревоги в воздухе нависло молчание. Двое думали на одну и ту же тему, только по-разному представляя предстоящий разговор. Кинолог сначала не поверил в слова, сказанные так быстро и будто вскользь. Он даже пару раз незаметно приложил ладони к ушам, заглушая шорохи. Неужели? До него наконец-то дошло, что сидеть сложа руки на жопе ровно ничего и никому не даст, поэтому перешёл в наступление.       — Тогда почему ты всё ещё сидишь здесь? — Недоумевал Джеюн, усердно угадывая план начала крайне важного разговора.       — Потому что половина плана — это ожидание Сону, — так же молниеносно ответил парень, поправляясь. — Точнее, когда Сону зайдёт в кабинет.       — Не боишься, что опоздаешь? — Тот поднял бровь, усмехаясь уверенности в говоре. — И вообще, откуда знаешь, что Сону зайдёт в кабинет?       — Я чувствую это. Интуиция редко подводит меня, — подытожил японец, стреляя далеко не весёлым взглядом в друга. Будто поставил точку в начавшемся допросе.       Шим и не хотел сбивать боевой настрой, всего лишь уточнил детали. Как-то не охота видеть этих жуков по-раздельности, с кислыми минами, так ещё и молчаливыми. Ему всегда приятнее общаться либо с теми, кто умеет слушать и показывать заинтересованность в разговоре, либо с теми, кто отвечают словесно. А эти двое мало того, что ничего не говорят, так ещё и молчат на вопросы.       Через обещанные двадцать минут Рики поднялся с пола, переставая играть с Холли в собачьи ладушки. Джеюн, ранее заполнявший какие-то бумаги за столом, повернулся на шорох и в немом жесте поднятого кулака пожелал удачи. В ответ кивок, а после тихий скрип закрывающейся двери.       Кинолог обернулся всем телом и поймал отчасти грустный взгляд овчарки.       — Вот и не влюбляйся никогда, Холли, — проговорил он, посмеиваясь. — Иначе будешь за ним гоняться по пятам.       Нишимура вышел из кабинета, но более трёх шагов не смог сделать. Ноги будто онемели, перестали слушаться ежедневные приказы мозга, передающиеся по нервам, останавливаясь на месте. Черт, прямо сейчас не хватало ему замереть на месте от животного страха! Его единственный шанс обещался провалиться через считанные секунды, если ноги снова не заработают, начиная шествовать.       Рики не слабак, Рики не трус. Рики тот, кто хочет разрушить стену холода и молчания, возведённую им же. Он искренне хочет восстановить отношения с Сону, видеть искрящиеся счастьем лисьи глаза, ощущать чужое(?) тепло и слушать ванильный запах духов рядом. Он не слабак и не посмеет сдаться на полпути к победе, к важному разговору.       Шаги выходили не лёгкими, а тяжёлыми, будто его нагрузили чем-то, и такими гулкими, что невольно начинало казаться, что отдалённые кабинеты слышат его топот. Главное не напугать этим Кима, если он вообще в кабинете находился.       Парень пересёк мрачный коридор, встретив всего двое сотрудников, и оказался перед заветной белоснежной дверью. Нишимура Рики — криминалист. Ким Сону — судмедэксперт: гласила табличка наверху. Если его ладонь ляжет на ручку, то серьёзного разговора не избежать. Интуиция нашёптывала, что Сону всё-таки находился внутри когда-то совместного кабинета.       Рики выдохнул в сторону и с удивительной лёгкостью открыл дверь. Она была не заперта. Перед своим недолгим уходом ключ провернулся в замочной скважине, замыкая помещение. Это ещё один и лишний раз показывало то, что цель угодила в засаду.

***

      Больно ссутулившись над огромными анализами, написанными мелким шрифтом, Сону отчаянно пытался перевести информацию к себе на ноутбук. Время рабочего день подошло к концу, а сама работа была не закончена на сегодня. Парень решил взять материал на дом, чтобы в участке не задерживаться допоздна. Лучше дочитать, сидя на удобном кресле и в тепле, чем здесь на жёстком стуле и в холоде.       Молочного цвета ладони крупно дрогнули от прозвучавшего хлопка сзади. Ким застыл, замер, словно глиняная статуя, осознавая всю оплошность ситуации.       За белой дверью, которая какого-то черта осталась приоткрытой, стоял он. Рики.

***

      Беззвучными, как ему казалось, шагами японец пробрался в кабинет. Ощущалось, будто он не поговорить пришёл, а украсть что-то, ведь глаза перебегали с одного предмета на другой.       Преодолев первую комнату, где располагались два стола и необходимая техника для работы, Нишимура оказался во втором и самом большом кабинете, который освещался одной несчастной лампочкой. Высокие стеллажи нагоняли страх, превращаясь в громадных металлических чудовищ, нависающих сверху. Парень пытался не концентрировать внимание на каких-то деталях, собираясь с мыслями, чтобы извиниться перед Сону.       Приоткрытая дверь в техническую комнату манила загадочностью и тьмой, которая просачивалась ледяными лучами в тёплое помещение. В пяти шагах от него сидел Сону. Он притих, стал мышью в огромном поле, но Рики слышал его нервное дыхание.       Они чувствовали друг друга.       Японец боялся напугать и, в принципе, повести себя неправильно и слишком резко по отношению к парню. Но времени на обдумывания не оставалось, следовало действовать быстро, но аккуратно.       Ладонь скользнула по ручке и чуть больше приоткрыла дверь. Высокий силуэт Нишимуры нарисовался в проёме, оценивая обстановку тревожным взглядом. Но как можно обращать внимание на посторонние вещи, если в комнате находится Сону?       Взгляд тёмных омутов сосредоточился на маленькой фигурке Кима, стоявшей над столом. Его руки покоились на бумагах, невольно сминая их от нервов и чужого внимания на себе. Последнее ощущалось физической пыткой, словно кто-то сзади проводил лезвием ножа по спине. Длинная и тонкая настольная лампа подсвечивала светлый халат, представляя глазам худобу и даже костлявость парня.       Рики, вовсе не замечая этого, прошёл в кабинет, остановившись возле какой-то тумбы. Сердце было заворожено близостью, которая не была близостью (между ними находилось два шага) и красотой Сону. Как же чарующе он выглядел в полумраке с его бледно-розовыми волосами, длинными ресницами и острыми скулами. Тот отчаянно пытался отвернуться, не смотреть в ответ, ведь просто напросто не выдержал бы: в горле уже скапливался тяжёлый ком.       Японец сжал ладонями брюки и беззвучно выдохнул. Пришло время делать шаги, а не глядеть издалека.       — Сону...       Он не обернулся. Точно так же сжал руками документы и прикрыл глаза. Рики знал и сам ощущал, что его присутствие тяготит сердце, но поделать ничего не мог. Ему нужно объясниться. Если не сейчас, то больше никогда, ведь такой храбрости нигде не набраться.       — Нам надо поговорить.       Слова давались трудно, язык предательски заплетался, а пальцы мелко дрожали. Они были похожи на школьную пару, где и парень, и девушка были до ужаса стеснительными. Только вот девушка при столь серьёзном разговоре не посмела бы смотреть в пол, а во все глазёнки наблюдала бы за объектом любви.       Ким, к огромному удивлению, медленно, на пятках, повернулся к Нишимуре. Ресницы часто моргали, но глаза не старались поймать чужие, изучая старые и потрёпанные кеды. Одна очень непримечательная деталь, которая была замечена: парень, если смущался, то всегда смотрел себе под ноги. Затем немного кивнул, отчего мягкие волосы колыхнулись, выставляя напоказ отросшие тёмные корни, мол, продолжай, я слушаю.       — Я виноват перед тобой.., — японец тяжело сглотнул, в попытках вспомнить подготовленную речь. Но спустя пару секунд послал её к чертям, чувствуя, что сейчас каждая секунда на счету.       — Сону, я знаю, что сейчас тебе противно на меня смотреть, со мной наедине находится в комнате, но...       Рики снова замолчал. Сердце забилось в два раза быстрее, начиная походить на реальный мотор, качающий кровь в груди. Рёбра протяжно стонали и болели, будто ещё секунда и они сломались бы, разорвав и лёгкие. Почему же так трудно было находиться рядом с Сону?       — Но я каждый день надеюсь, что наше общение вернётся, — чёрт, что он вообще говорит? Нишимура бегал глазами по фигурке Кима, надеясь найти каплю заинтересованности. — Что мы сможем работать вместе, в одном кабинете, что я смогу вновь слышать твой голос, видеть твой образ, обнимать тебя при встрече и перед уходом. Ты очень дорог мне, как человек. Без тебя моя жизнь... Она стала другой.       Полумрак и ламповая атмосфера знали своё дело, подливая масло в разгорающийся огонь. Нишимура мялся на месте, перебирая пальцами длинный рукав рубашки, не замечая, что Ким поднял голову.       — Прости меня. Я не хотел, чтобы всё так вышло.       Рики сжал руками тёмную ткань, как неожиданно до тёплой кожи докоснулись ледяные и дрожащие пальцы, отдёргивая. Скорее всего, он слишком резко поднял голову, из-за чего Сону вздрогнул. По его светлой, будто вовсе фарфоровой коже и мягкой щеке, скатилась слезинка, разбиваясь где-то на полу. Но сейчас это было неважным.       Всесто ответа Ким с разбитой аккуратностью подошёл ближе, раскрыл руки и заключил Нишимуру в объятия, показывая всё доверие действиями. Сладкий запах окутал японца с ног до головы, заставляя вернуться в реальность и обнять в ответ. Однако его объятия вышли намного крепче и надёжнее.       Если светлые руки тряслись от волнения и переполняющих эмоций, цепляясь за спину и широкие плечи, как за спасательный круг, то вторые проскользнули поперёк спины и обвили талию. Ванильный и вишнёвый запах смешался в один, превращаясь во что-то не понятное, но такое родное.       Бледно-розовые волосы взбились в одно большое облачко от постоянной возни на плече, чтобы поудобнее устроиться и не мешать тихими всхлипами в самое ухо. Тёмные, совсем недавно покрашенные пряди жёстких и коротких волос, прикрывали влажные глаза Рики.       Сону пытался успокоиться, перестать плакать, но не мог: ни физически, ни морально. Все эти две недели он не мог нормально есть, спать и, в принципе, работать, потому что в голове поселился Нишимура. Японец заполнил его разум и сердце слишком быстро, из-за чего, после ссоры, эмоциональный фон у парня стал нестабильным, крайне шатким. Сам по себе он максимально восприимчив и на каждую, даже незначительную перепалку реагировал остро, а особенно, если она происходила с близкими людьми.       Нишимура прекрасно знал, что Ким переживал не меньше его, поэтому сейчас подобным образом выходили копившиеся эмоции. Он и не старался вытереть слёзы, заглушить всхлипы, просто нежно и практически невесомо гладил по голове, помогая оставаться в реальности, а не в мире грёз. Ким за это был безумно благодарен, поэтому прижимался сильнее и поддавался тёплым рукам.       В тот тёмный длинный и важный вечер двое ещё долго стояли в объятиях друг друга, слушая биение сердца и неровное дыхание. Они не спешили наговориться, рассказать что произошло за период молчанки, нет. Они просто хотели ощущать друг друга рядом, близко настолько, насколько это возможно после примирения.       И всё же хорошо, когда рядом есть близкий человек, который понимает тебя с полуслова.