Влюбить, а не влюбиться

      Чонвон не помнил, когда у него в последний раз появлялись большие проблемы. Если напрячься, то в памяти всплывали тяжёлые времена в университете, где мороки и нервотрёпки хватало с головой: сессии, экзамены и зачёты — главные враги студентов. В пример так же можно взять работу помощником неумелого и ленивого следователя, отдававшего мелкие и скучные дела ему и оставлявшего себе самые интересные, но это уже совершенно другое.       На данный момент у Яна имелись две огромные проблемы, соизмеримые с глобальными, ведь над тяжёлыми думами, как их решить, пролетали дни. Первая и самая жгучая, словно лесной распространяющийся пожар, — это Пак Чонсон. Он уже не прежний и любимый Джей, а именно Чонсон. От Джея в парне преступнике не осталось ничего. Одно только имя, но и то, как звук пустой. Чонсон.       Ему на замену смену пришёл безжалостный, равнодушный и кровожадный Пак Чонсон.       Даже имя Джей звучало намного мягче и нежнее, чем второе, новое. Чонсон ассоциировался с кровью, безумием и эгоистичностью.       Чонвон дал себе клятву, чуть ли не обет, что придёт в квартиру исключительно после окончания суда байкеров. Он не сможет нормально воспринимать свой единственный дом, потому что в нём находился ранее любимый человек, а ныне убийца, сидевший за прогнившей решёткой.       Следователь снова находился за столом, но на этот раз работал не с бумагами, папками и прочей макулатурой, а… Просто сидел. Теперь у него нет дела, то есть, буквально нет работы. Что делать? Чем заняться, чтобы отогнать все навязчивые мысли, которые и без того терроризировали уставший разум? Самый лучший выход из ситуации — это самокопание и анализ собственных чувств, эмоций. К сожалению, не удастся избавиться от них за ближайшие три дня, но найти просвет к устранению можно попытаться.       Опустив голову себе на руки, чтобы заглушить свет от утренней рутины участка, Ян начал перебирать полочки со всеми мрачными мыслями, приводя себя к бездонной пропасти. Эта пропасть даже не тупик, куда можно прийти и развернуться обратно, а именно бездна, откуда нет пути назад: один шаг и ты больше никогда не сможешь вернуться в обычную жизнь. Он до ужаса боялся оступиться и провалиться, сломать конечности и до конца покалечить сердце.       Но стоило ему только закрыть глаза, оказаться в темноте и полной власти мыслей, как появлялся Джей. Светло улыбающийся, такой радостный и счастливый, шествующий с распростёртыми объятиями; светящийся от любви взгляд говорил всё сам за себя. И чем дольше были закрыты кошачьи глаза длинными ресницами, тем ближе подходил Пак. В ушах шептал его бархатный голос, без остановки повторяющий, — люблю тебя.       Чонвон чувствовал, как совсем мелкие и редкие слёзы скапливались в уголках глаз, затем срывались и оставались на синей форме погасшими звёздами. Пак смог показать ему два кардинально разных неба. Пальцы зарылись в пушистых и волнистых волосах, с силой оттягивая за корни, чтобы привести в чувства.       Ему нельзя оставаться в своих фантазиях. Ему нужно открыть глаза и отогнать все наводящие размышления. Но как Чонвон может сделать это, если при виде Джея сердце начинало бешено колотиться, а руки переставали слушаться? Он будто перехватывал контроль над телом, душой и разумом: их хозяин не мог справиться с управлением. Парень подошёл совсем близко, так близко, что Ян внезапно ощутил его дыхание на своей щеке. Затем услышал запах терпких и прижившихся духов, которые так нравились двоим.       Джей… Джей… Джей.       — Люблю тебя, Вон-и.       Следователь резко распахнул глаза и задержал дыхание. Он снова позволил подойти Джею близко. Настолько близко, чтобы ощутить фантомное дыхание и услышать запах духов. Снова.       Чонвону нельзя забываться и скрываться в своих мыслях, мечтах, иначе расшатанные нервы воспримут подобный побег очень плохо. Как-то не хотелось доходить до стадии выписки успокоительных, а в дальнейшем и снотворных от невролога. Парень был уверен на все сто и один процент, что больше не сможет нормально спать в квартире, особенно в спальне.       Стоило вернуться ко второй проблеме — отсутствию потенциальной работы. Ему буквально нечего делать, сидя в кресле следователя под званием офицера. Одно и самое масштабное дело отдано Хисыну, а второго у него нет. Он бы просто не смог разгрести два задания одновременно, даже если дополнительное было мелким. Однако, если дело больше не в его руках, как и соответствующие бумаги, то… Это ничего не решает. Есть копии, лично расписанная хронология грабежей и убийств, так почему же тогда не начать расследование в тайне? Основная часть работы выполнена и осталось только собрать все преступления в единый пазл.       Этим Чонвон и занялся в ближайшие четыре часа. На самом деле, двести сорок минут — это ещё маленькое количество времени, уходившего на логические думы и анализ хронологии. Если бы не прилетевший в кабинет Джеюн, то следователь смог бы и дольше просидеть за огромными схемами и кучей имён.       — Я догадываюсь, что ты давно не обедал и кушал в принципе, поэтому приглашаю на совместный ланч! — Скороговоркой произнёс кинолог предложение, нависая нал столом. Тот поспешно закрыл бумаги пустыми папками, делая вид, что якобы думает над ответом. Однако урчание живота ответило раньше.       — Решено, ты идёшь с нами, — радостно воскликнул Шим, улыбаясь во все тридцать два зуба.       — С нами? — Немного не понял Чонвон. — Кто-то ещё идёт?       — Сону и Рики обещались пойти, вроде бы, — невзначай ответил он, а после спохватившись, дополнил: — Ой, ты же не знаешь, что у них произошло!       Джеюн у Чонвона ассоциировался с музыкальной открытой. Интересно, почему? Да потому что рассказ какой-нибудь истории всегда затягивался на весь обед, минимум, на половину обеда. Только сегодня был день-исключение, когда Шим смог проболтать всего пятнадцать минут. Ян узнал о вчерашнем примирении Сону и Рики, чему был несказанно рад. Он так-то тоже устал видеть, как эти двое страдали друг по другу, боясь проявить инициативу.       Однако теперь им требовалось немало времени, чтобы обрести прежние, а, может, и новые хорошие отношения. Именно поэтому один Нишимура выглянул из кабинета и кратко сообщил, что они не пойдут на обед.       Кинолог по-хитрому подмигнул криминалисту, на что ему показали фак и захлопнули дверь.       — Вот чертёнок, даже пошутить нельзя! — Взбунтовался Шим, топнув ногой. Ян только посмеялся, напоминая, что времени на обед у них ограничено.       Рики закрыл дверь и разжал кулак, которым показал средний палец Джеюну. Развернулся внутрь кабинета и светло улыбнулся открывшейся картине. Сону, не бравший и крошки в рот за полдня, был, естественно, голоден, поэтому прямо сейчас остужал излюбленный рамён. Он успел приготовить его за считанные минуты, пока японец устраивался рядом и пытался потянуть время до момента сиденья друг против друга.       Если бы не звериный голод, то Ким не смог бы и в глаза взглянуть напарнику по обеду. Он не привык с кем-то разделять трапезу и, в принципе, рабочий процесс. Так, ко всему случившемуся, долгую ночь из мыслей не выходил Нишимура. Его длинные пальцы вцепились в разум, пропуская всего себя внутрь, чтобы укорениться и более никуда не уходить. Сказанные вчера слова подтвердили чужую серьёзность в плане отношений с ним.       Когда японец наконец-то уселся напротив, держа в руках коробочку с рамёном, Сону захватил палочками лапшу и, вытянув малиновые от зализываний губы, попробовал. Сырная — его любимая. От божественного вкуса закатились глаза, а пальцы ослабили хватку на палочках. Наверное, к лучшему то, что Ким не заметил на себе влюблённого взгляда Нишимуры. В противном случае точно бы подавился лапшой и пришлось откачивать прямо в кабинете. Ему крайне полюбилось наблюдать за парнем в… Да почти всегда. Мучал голод, но не физический, а тактильный и зрительный. Ох, японец отдал бы всё, что есть, только уловить бы на себе такие же влюблённые лисьи глаза.       Взбитые от сегодняшней спешки на работе бледно-розовые волосы закрутились на концах, весело болтаясь в воздухе. Пунцовые впалые щёки, пушистые ресницы и пухлые губы притягивали всё внимание. Рики любовался бы Сону всё оставшееся время, если бы, во-первых, не собственное смущение, во-вторых, вопросительный взгляд на себе. Для него он выглядел, как прекрасная и древняя статуя: столь же красивый и изумительный. Ким быстро отвёл глаза, сожалея, что сел профилем, а не анфасом. Было видно его краснеющие кончики ушей и выпирающие щёки, которые ему так не нравились.       Отчасти подобная голодовка — трапеза два или один раз в день — попытки избавиться от «пухлости» на лице и в теле. Он очень не любил свои щёки, руки и ноги. Они всегда казались слишком большими, из-за чего развились угнетающие мысли о лишнем весе.       Если бы Нишимура услышал чужие мысли или узнал, чем и когда питался Ким, то, вероятнее всего, начал бы читать лекцию о здоровье. Хотя сам ни черта не лучше, с едой может где-то переборщить, а где-то наоборот. Однако за лаборанта криминалист будет тревожиться намного больше, чем за себя. Он никогда и не думал над какой-то «пухлостью» своего возлюбленного, никогда. Всё совершенно наоборот. Ему очень нравилась… мягкость? Боже, как же странно звучит.       Рики попросту не представлял Сону без милых щёчек, поэтому испугался худобе после их ссоры. Хотелось верить в то, что она появилась не из-за него, а из-за объёма работы. Хотелось, но как-то не особо верилось.       Но сейчас нет смысла думать над этим; пришло время исправлять ошибки и налаживать общение.       Наверное, для них будет удивлением, когда в один из дней их мысли сойдутся, и они решат признаться в своей влюбленности. В один вечер и один голос. Два сапога пара, если можно так сказать.

***

      Хисын был полностью прав, говоря о мороке и нервотрёпке в предсудебном процессе и самом суде. Куча бумаг, документов, улик и прочего нужного барахла перешла к нему в руки. Теперь только он в праве руководствоваться и управлять материалами, но, перед тем как использовать, надо изучить, а на это уходило… Достаточное количество времени. Достаточно — примерно месяц, как минимум.       Стоило вспомнить, как долго Чонвон карпел над уликами, пропадая в кабинете Сону и Рики часами, рассматривая оставленные фотографии. Как долго пытался сложить всю логическую цепочку с шифром. Как он часто забирал некоторую информацию домой, чтобы повторно изучить и перепроверить. Сколько же нервов следователь потратил на сборку и расшифровку материала. Об этом страшно думать, что уже говорить о том, чтобы прикоснуться к столь масштабной работе.       Стало стразу ясно, почему горькая ложь вызвала у Яна такие эмоции. Перво-наперво, это его первое и самое серьёзное дело, которое вот-вот и было бы решено. Однако судьба, а, по правде говоря, один жук решил по-другому. Хотелось верить, что Чонвону станет лучше без встречи с Джеем Чонсоном. Об обратных побочных эффектах, предстоящих пережить после плана Шима, думать не хотелось.       Господи-боже, зачем Ли вообще согласился на сделку с чёртовым Джеюном? Какой-то один ужин в замызганной забегаловке не скрасит все растраты нервов и зрения. Мужчина правда не понимал зачем согласился. Может быть, под давлением чужой стороны. Может быть, потому что поддался каким-то тихим отголоскам давних чувств, во что верилось смутно.       Юношеские года позади, о чём теперь думать и жалеть? Всё, что совершилось в жизни — опыт. Хисын считал, что жизнь человека — это игра. У каждого есть этапы взросления (повышение уровней), испытания судьбы (накопительные очки опыта), приятные сюрпризы (ачивки, если можно так сказать) и, наконец, нахождение своей любви (обретение дома и семьи). Нравилось думать, что у него есть линия жизнь, которую надо прожить, несмотря на все трудности и глубокие ямы падения.       К сожалению, его главным боссом и сундуком из очков опыта, стала первая влюбленность. Шим Джеюн, всё верно. Он ощущал любовь(?) не к девушке, а к парню, то есть, к своему полу. Многие считали такую любовь(?) ненормальной, а почему слишком долго и муторно объяснять. Поэтому ещё юный Хисын боялся признаться в чувствах Джеюну. Страшился увидеть разочарованный взгляд на себе и прочитать отвращение в столь красивых карих глазах. Он боялся быть отвергнутым.       Ли и сам не понял, как получилось, что они с Шимом… Переспали? Занялись любовью? Или сексом? Как правильно это описать, он не знал. В давно прошедшую и, возможно, забытую парнем ночь, Хисын отдал всего себя, всю любовь и открыл душу, позволяя прочитать, как открытую книгу. Не сказать, что ему плюнули на признание или оправдали ожидания. Нет. Он вообще не знал, что сказать по этому поводу.       Скорее всего, они просто переспали, как партнёры на одну ночь. И, скорее всего, отголоски чувств ответили Джеюну на предложение с ужином, а не сам Ли.       Директор держал в руках документы и показатели с прошлого допроса преступников, где они рассказали про Джи Мина. По сравнению с тем, что говорили другие заключённые — полученного материала мало. Однако, зная байкеров и их немногословие, одного А4 листа даже предостаточно.       Именно с этим листом и другими бумагами Хисын допрашивал Чонсона и Сонхуна. Но, если говорить откровенно, то это адвокат разговаривал с ним, опровергивая попытки завести диалог с Паками. Какой бы вопрос он не задал, прежде чем успел бы ответить один, в диалог влезал юрист. И говорил хваленный Хван какой-то сумасшедший бред: Ли не хотелось слышать о каких-то отговорках и опровержениях всей правды байкеров.       Как их вообще можно оправдать? Улики на лицо, да и вчерашний допрос доказал их вину в содеянных убийствах и грабежах. Все аргументы, придуманные за них, максимально странные и ненадёжные. Они буквально выжаты из всего дерьма, что натворили руки преступников. В какой-то момент появилось желание задать вопрос: вы хоть сами верите в то, что говорите? Однако должность и ситуация не позволяла.       В конце концов, допрос с байкерами диалог с адвокатом был закончен через два с лишним часа. Ли вышел раздраженным и выжатым, как лимон. По-крайней мере это было видно по большим впалым синякам под глазами, сухим губам и ровному ледяному взгляду.       Боже, почему ещё существовали такие профессионалы своего дела? Он был полностью уверен, что Хван и сам не верил в свои россказни. Есть большая вероятность, что над байкерами стоял и стоит кто-то выше. Тот, кто направлял на убийства и грабежи. И если эта теория правдива, то адвокат подставной. И если этот кто-то настолько влиятельный и могущественный, тогда… Он может подговорить судью.       Он только вышел из серой и промозглой комнаты допроса, как на широкие плечи свалилась ещё одна беда. Если связи некого главаря (если он вообще есть) дойдут до суда… Страшно подумать, что свершится. Хисын стряхнул головой и размашистым шагом направился на верхний этаж, к себе в кабинет. Теперь у него ещё больше информации для размышления и сопоставления всех имеющихся фактов с полученными. Он обязан завершить дело, начатое Чонвоном и не дать байкерам уйти от правосудия.

***

      Чонвон не знал можно ли проводить личное расследование с заданием, которое уже не принадлежало ему. Скорее всего, нельзя, однако… лично никто не говорил можно или нет. Больше касалось Хисына, ведь теперь только он имел доступ к делу красных байкеров и только его могло как-то беспокоить скрытое расследование.       От первого названия столь масштабного и запутанного, будто комок из нитей, дела остались только слова. Ян не хотел думать, как переименовать, но… Он чертыхнулся себе в ладонь, закрывающую лицо. Разум будто не желал принимать отстранение от задания и постоянно подкидывал идеи для разрешения конца. Свой мозг и есть твой главный враг. Что он только не придумывал в экстренных и тревожных ситуациях.       Чонвон не хотел, да и нельзя было, рассказывать о личном расследовании дела. Вообще, звучало пафосно, ведь так-то бо́льшая часть работы нацелена на нахождение фактов и мелких улик, которые с прошлого дня находились у Хисына и достать их довольно... проблематично? Естественно, никто теперь не отдаст парочку фотографий ему за одну просьбу.       Что ж, приходилось самостоятельно выкручиваться из всего болота, что утягивало на дно с каждым днём быстрее. Никто не поможет тебе, если ты сам не начнёшь решать проблему.       Чонвон разметил на двусторонней доске некую цепочку из жертв и убийц. Как бы трудно не было писать родное знакомое имя, ему следовало закончить начатое.       Две стрелки вели к шести фамилиям, а над двумя другими возвышался вопрос. Кто? Кто он — предводитель байкеров? Следователь провёл логическую схему между всем, что случилось за господство двух Паков в преступном мире и понял две вещи. Первое, были убиты люди, работающие на высоких должностях: директора, замдиректора и так далее. Второе, все пять смертей имели в себе особую хронологию. Так или иначе они все были соединены с последней жертвой — Джи Мином. Он же являлся владельцем крупной корпорации и имел множество бизнесов в разных точках Сеула. То есть, крайняя(?) цель — это Джи Мин.       Но смысл байкерам убивать его? Зачем они завезли его в лес, подальше от людских глаз? Прошлые жертвы такого почёта не удостоились. Здесь как раз-таки большая вероятность того, что за Чонсоном и Сонхуном стоял кто-то ещё. Возможно, некто тоже являлся владельцем крупной корпорации, имел свой бизнес и тому подобное. Тогда понятно почему следовало устранить Джи Мина: он(?) жаждал избавиться от конкурентов.       Опять же, одно но… Зачем тогда первые и последующие убийства? Неужели нельзя было обойтись одним директором, а не тремя?       Черт, снова тупик! Чонвон всплеснул руками и случайно перевернул доску, открывая заднюю чистую часть. Он вновь оказался в нескольких сантиметрах от падения в глубокую тёмную бездну. В голове только Чонсон, Чонсон, Чонсон. Парень не мог перестать о нём думать. Казалось, что ещё секунда и он сойдёт с ума, потому что голова невероятно болела, кости ощущались слишком мокрыми внутри, а волосы слишком тяжёлыми. Состояние, когда ничего и никого не хочешь застало слишком резко, сломило наповал прямо в участке, у себя в кабинете.       Следователь тяжело выдохнул и упал на диван, держась трясущимися руками за голову. Безумно болели виски и задняя часть головы, словно кто-то подошёл и со всей силы бахнул по ушам барабанами. Боль, страх и тьма приследовали его каждый день, каждый час и каждую минуту. Он стал заложником своих мыслей и фантазий, страшась взглянуть на всю ситуацию с реальной стороны, а не придуманной.       Чонвону хотелось, чтобы всё было хорошо. Чтобы Джей был рядом, обнимал так крепко, как прежде больше не обнимет. Чтобы чувство тревоги затмило тёплое и родное ощущение безопасности, которое он по-настоящему чувствовал только наедине с Джеем. Ему было сложно дышать, осознавая всю серьезность и опасность ситуации, в которую, не ведая сам того, попался Ян.       Его могли убить в любую минуту, даже секунду, потому что в компании Пака Чонвон всегда был расслаблен, спокоен и уязвим, как только что поигравший и радостный кот. Перед убийцей стояла обезоруженная слепой любовью жертва. Каждая проведенная вместе ночь могла стать для Яна последней, ведь открытость и наивность позволяла быстро и без помех убить.       Джей мог лишить Чонвона жизни в любое мгновение, но не сделал этого.       Почему?

***

      Кабинет следователя для кинолога вскоре станет, как свой собственный. Кажется, чтобы зайти нет надобности и стучать, потому что Ян знал, кто к нему пришёл.       У Джеюна есть свои дела и задания на рабочий день, но все они слишком скучные и легко выполнимые. Относительно недавно поступил вызов о выезде на задание с двумя большими натренированными собаками. Он подготовил всё и вся, на отлично выполнил вызов, поймал преступников с помощью Несс — ещё одной немецкой овчарки, — которая взяла след преступников и привела к ним. Сделал за Сиона рапорт по этому делу, самостоятельно отнёс наверх. На этом все дела закончились.       Шим сам по себе человек, который не может не месте усидеть дольше двух минут. Ему постоянно надо находиться в движении, куда-то идти, что-то делать. Отчасти по этому поводу была выбрана работа кинолога, ведь это, во-первых, тренировки с собаками, частые проверки и комиссии, то есть всегда «весело» и никогда не скучно.       Проверки и комиссии — сложная часть работы, верно, но Джеюн настолько компанейский и душевный человек, что с самым угрюмым проверяющим договориться, ещё и связи новые заведёт. То есть, каждый контроль выливается в разговор с главой где-то в сторонке, обсуждением минусов, если вообще есть, и договором, что смотреть больше нечего: всё чисто.       Вот и сейчас все дела сделаны, но на часах только четыре вечера. Остались совсем немного до конца рабочего дня, поэтому следовало проверить Чонвона. А после, может, и к Хисыну зайти, но это уже отдельный разговор.       — Открыто! — Крикнул Чонвон за дверью, после трёх стуков в дверь. Он уже знал, кто пожаловал.       — Не занят? — Спросил Шим, позабыв о недавнем разговоре с кабинете директора.       — А ты как думаешь? — В ответ глоток сарказма и равнодушие в бездонном взгляде.       На мгновение он засмотрелся в чёрные, будто два кусочка драгоценного камня обсидиана, глаза. Но мгновение и есть мгновение. Парень поспешно перевёл внимание на скомканные под ладонями бумаги. Почему взгляд его стал невыносим? Настолько мрачным и тёмным никогда не был.       — Ты пришёл меня проверить? — Без капли стеснения поинтересовался Чонвон. Джеюн неуверенно кивнул, не зная какой реакции ожидать.       — У меня всё хорошо, сам ведь видишь, — на удивление, спокойно, точнее, смиренно произнёс тот, разводя руками в стороны. — Я не вижу смысла заходить ко мне пять раз на день, если всё нормально. У тебя полно работы…       — Чонвон.       Он медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза, желая остановить ещё не начатые опровержения своих слов. Однако Джеюна не остановить. Только слепой скажет, что у него всё в норме, ведь все красные флажки на лицо, в буквальном смысле. Синяки под глазами, бледная кожа как у Сонхуна, сухие губы и заметная дрожь в ладонях — это и есть показатель нормального состояния?       Шим понимал, что Ян хотел побыть один, наедине с мыслями, но… Ему слишком страшно оставлять парня одного. Никто не знает какие на самом деле размышления у него в голове. Ситуация с Джеем, естественно, подкосила, но чтобы настолько… Кинолог и подумать не мог, что чувства Чонвона столь серьезные. Даже если они переспали, то главное ведь не процесс, а именно ощущения, чувства. Вот если бы этот ублюдок не был за решеткой, во время прихода Джеюна, он бы лично вырвал ему кадык. Почему именно Чонвон? Он ничего не сделал, только влюбился и отдавался весь сначала работе, разгадывая его дело, а после и самому Паку.       — Ты сам веришь в свои слова? — Парень наклонил голову набок, задавая вопрос и в глазах.       Следователь замолчал. Думал достаточно долго, но не мог подобрать нужного ответа. Хотя, что сейчас можно говорить?       — У тебя твои дела, у меня свои, — специально грубо отрезал он, резко вставая из-за стола. Глаза в глаза, но ни один не хотел сдавать своей позиции. — Джеюн, прошу, не заботься обо мне, как о неразумном ребенке.       Второй хотел было возразить, но вверх была поднята дрожащая рука. Ян пытался унять тремор, но не мог. Однако это не помешало выставить себя и свои слова в серьёзном свете.       Шим с несколько минут простоял напротив следователя, заглядывая искренними глазами в душу. Затем просто кивнул, поклонился и вышел из кабинета, тихо закрыв дверь.       Что ж, его грубо отшили и, можно сказать, послали куда подальше с помощью и поддержкой. Но он ведь хотел как лучше, чтобы друг не чувствовал липкого одиночества. Хотел пережить с ним столь трудный период в жизни, а не наблюдать, как живой блеск в глазах потихоньку угасал. Он не простил бы себе, если бы остался стоять в стороне и смотреть на всё свысока.       Джеюн не попадал в подобные жизненные ситуации, но знал, что в любых трудностях важна поддержка близкого человека. Нужно и самому в тишине и покое побыть, поразмышлять над всем, что произошло. Но парень знал, что Чонвон домой не ходил и все размышления хранил в кабинете, в зудящей от боли голове. Он ночевал в участке, потому что квартира напоминала и ближайшее время будет напоминать о Джее. Последнее тоже узнать было нетрудно.       Если отправили за дверь в одном кабинете, то во втором должны принять с благоговением в глазах. Путь лежал на второй этаж, к Хисыну. У того сейчас завал в работе, это было известно уже всем, и при чём этот завал образовался из-за Джеюна. Крайнее не знал никто. Потому хотелось побыстрее сходить на обещанный вечер, отплатить за согласие и взятие такой ответственности на плечи.       Когда Шим подошёл к кабинету, то секретарша приставла с места и, мило улыбнувшись, сказала, что Ли нет в кабинете.       — Где он тогда, не знаете? — Вежливо поклонившись, поинтересовался он. Большая редкость, что у них устроились работать добродушная и честная секретарша.       — У господина Ли важная встреча, которая проходит вне участка, — проговорила скороговоркой она, просматривая сегодняшний план занятости. — Вернётся приблизительно к семи вечера, если не задержится.       — Хорошо, спасибо, — парень недолго поразмышлял, раскинув оставшиеся дела на ближайший час, затем развернулся на пятках и хотел было идти, как вопрос, влетевший в спину, остановил.       — От вас передать что-нибудь? — Молчание заставило женщину подтолкнуть к внятному ответу. — Господин Ли всегда спрашивает, не приходили ли вы. Скорее всего, он вас… Ценит, раз интересуется.       — В каком смысле «ценит»? — Джеюн развернулся всем телом, заинтригованно блистая карими глазами.       — Никому, кроме вас, не позволено входить в кабинет без предупреждения и только о вас господин Ли спрашивает, — секретарша невинно похлопала ресницами, будто не понимала, как звучит сказанное предложение.       — Просто скажите, что завтра к нему зайду.       Скрывшись за поворотом на лестничный пролёт, кинолог остановился, зацикливая внимание на высоком цветке в горшке. Ему одному можно заходить без предупреждения в кабинет? Он и не знал о такой… Уполномоченности.       Странно, чего задумываться над тем, почему занятой директор может впускать тебя в кабинет без стука и оповещения от секретарши? Да потому, что, во-первых, Хисын и есть занятой директор и единственный человек, который обращается к нему с «Джеюн-и». Во-вторых… Первого хватит. Тем более, зная всю предысторию и недавнее сближение в общении.       Получается, он в каком-то смысле… Особенный? Как же много вопросов, а ответов совсем мало.

***

      День превращался в неделю, часы — в день, минуты — в секунду, а секунды — в минуты. Чонсон не ощущал, что стрелка часов двигалась по привычному режиму, что в мире вообще что-то происходило.       Тьма сгущалась с каждым беззвучно пробитым часом всё больше, шептала уже надоевшие имена зудящим голосом и давно поселилась в раненом сердце. Она заполнила собой всё: от самых пальцев на ступнях, до кончиков отросших тёмных волос. Пак не поднимал головы наверх и не отводил в сторону взгляд, пялясь в измазанный чем-то склизким и тошнотворным пол. Да и смысла глядеть перед собой или в стороны не было. Всё равно одна и та же картина: пустая решётка напротив, ржавые и поломанные прутья и небольшое окошко над куском железа, громко названного лавкой.       Ему казалось, будто мир, люди и время остановились. Будто жизнь больше не текла у всех своим чередом, а просто застыла, как капелька воды на морозе. Казалось, потому что Чонсон сам застрял в одном временном периоде.       Хотелось вернуть всё назад, очутиться в тот час, когда он под ночь пришёл домой со свидания; расспросить Сонхуна о том, зачем потребовался байк или машина в столь поздний час. Тогда парень узнал бы всё и сумел бы предотвратить наступившие события.       И тогда Чонсон и Чонвон не встретились бы на месте преступления под проливным дождём. На него бы не взирали с безумным страхом любимые кошачьи глаза. Не отдёрнули бы руку от прикосновения с ледяными подушечками пальцев.       Нет. Ничего этого не случилось, если бы Сонхун рассказал, что в тот проклятый день положил чёртову полароидную фотографию на стол мёртвой Рюри.       Виноват Чонсон. Виноват Сонхун. Виноват отец. Они главные виновники.       Однако Пак знал, что все корни образовались в мгновение, когда он оставил подпись под длинным и мелко написанным текстом. Всё началось с первого контракта, оформленного год назад. Но отец не говорил, что весь криминал мог дойти до суда и тюрьмы. Да он сам не думал об этом, только и делал, что нажирался на деньгах от каких-то спонсоров, прекрасно помня, что собственный сын в тот момент убивал его конкурента по бизнесу.       Мерзость. Вокруг сплошной эгоизм, двуличие и нарциссизм, от которого Чонсона всегда тошнило и наизнанку выворачивало.       Даже сейчас, не глядя на их жёсткую ссору с отцом, знал, что адвоката у них не заберут. Тем более, если сегодня тот присутствовал на допросе. И до колонии дело, с большой вероятностью, не дойдет. Интересно, почему? Здесь не играла роль какая-то любовь к сыну и Сонхуну. Хах, далеко не любовь: там ей и не пахло даже.       Всё дело в не выгоде для отца. Легко понять почему, и гением быть не надо, чтобы догадаться. Если какой-нибудь особо дотошный спонсор или будущий «товарищ» по бизнесу захочет залезть в личные дела Пака, то тут же вскрылось бы то, что сын, Чонсон, сидел в тюрьме и, в принципе, имел дело с судом. Это неприемлемо для сотрудничества и такого бизнесмена, как он. Из-за попадания в реальную тюрьму у отца высок шанс потерять очень многое. Отсюда можно понять, что адвокат был найден так быстро, чтобы замять следы и выпустить парней на волю.       Как и говорилось ранее, один эгоизм. В отце его было столь много, что хоть тазами вычерпывай и выливай в океан. Хотя, тогда бы они загрязняли воду отходами.       И самое противное, что Чонсона слушать никто не хотел. Его слово с самого детства равнялось пустому звуку. Родной отец не признавал сына, ставя ещё не сформированную психику в ноль, тем самым унижая до самого низкого уровня. Даже когда Чонсон вырос, занялся личной жизнью и стал полноценной личностью, мужчина продолжал наносить удары в виде постоянных перебиваний в речи и заглушений собственного мнения. Парень принимал их с привычным равнодушием и мастерски отталкивал обратно, будто защищаясь огромным прозрачным щитом.       Но всему есть предел. Если не вчера, то в следующие дни Чонсон бы не выдержал и ссора обязательно случилась бы.       Пак усвоил одно: взрослых невозможно переубедить в мыслях и решениях. Если он так сказал, то так тому и быть, ничего не поменяется до происшествия того или иного дела. Пусть ребёнок в истерике бьётся, пусть плачет до потери сознания, да пусть хоть самобичеванием занимается. Взрослому глубоко всё равно. Для него главное — своё мнение, а не пустые слова какого-то дитя рядом.       Чонсон резко дёрнулся, на секунду отгоняя тьму и навязчивые мысли. Из воспоминаний восстал момент, когда отец впервые поднял на него руку. Самое болезненное и страшное клеймо, которое детский мозг пытался скрыть в подкорке сознания. Это у него успешно получилось, до момента взросления.       Размышления о детстве пропали так же быстро, как и появились, унося за собой и безумное наваждение, вскружившее разум. Голову заполнил анализ сегодняшнего допроса, проходившего целых два с половиной часа. Надо же, сколько времени он и Сонхун просидели молча, сложив сцепленные наручниками руки.       Этот расфуфыренный и хвалёный адвокат, «господин Хван», говорил всё за них. Простые показания и рассказ информации, не затрагивающей криминал, то есть, биографическую, диктовал он. Складывалось впечатление, будто этот адвокат и являлся байкером, а не простым юристом. Может быть, поэтому Хисын бросал на него неоднозначные взгляды, а после переводил на Сонхуна и Чонсона. Те в свою очередь старались избегать пересечений глазами.       Проблема на проблеме, общим словом. Опустим странную методику работы Хвана и возьмём вопрос, какого хера вместо Чонвона, настоящего следователя, напротив них сидел директор участка, Ли Хисын? Это раздражало, запутывало и сводило с ума от уймы предположений.       Чонвон… Почему он не появлялся? Во-первых, может быть, потому что допросы и всё связанное с судебным процессом вёл не он, а Хисын. Во-вторых, парень специально сделал так, чтобы не видеться с ним.       Второй вариант казался более правдоподобным, чем первый. Слова Джеюна тут же воспроизводились скороговоркой в голове. Естественно, кто бы на месте Чонвона хотел бы встречаться с Чонсоном после вскрывшейся правды? Верно, ни одна живая душа.       Это означало, что он не увидит свой объект любви ещё долгое время. Без лишних раздумий это было ясно, но ошмётки надежды лелеяли сердце из последних сил, бальзамом пытаясь оживить.