Влюбить, а не влюбиться

      Со дня пребывания в зловонной, тёмной и грязной тюрьме прошла неделя. Целая неделя, все семь дней Чонсон и Сонхун сидели за решеткой, сделанной из прогнивших и хлипких прутьев, с ужасным запахом, от которого кружилась голова, и падающими сверху каплями чего-то непонятного. Скорее всего, сверху находилась уборная, ибо из чего ещё могло протекать неизвестно.       Каждый день двое преступников ходили на допросы к директору участка — Ли Хисыну. Отвечали, точнее, пытались отвечать, перебивая подставного адвоката, на поставленные вопросы, давали показания. В общем, по их громкому делу полным ходом продвигался судебный процесс. Хван всеми силами старался ему способствовать в сторону подопечных и это, к сожалению Чонсона и счастью Сонхуна, удавалось успешно. Хотя по лицу Хисына можно было увидеть раздражение и гнев.       Сидя напротив Ли, Пак, царапая чуть отросшими ногтями костяшки на ладони, старался собрать в себе ошмётки сил и спросить о Чонвоне. Естественно, в подобном положении говорить о нём, как минимум, странно. Но ведь понятное дело, что Хисын знал о следователе и о ведении им дела байкеров. В голове поселился только один угнетающий вопрос. Почему Чонвон не присутствовал на всех допросах?       Прошла целая неделя, тянущаяся, будто сладкий мёд, сводящий острые скулы в неприятной судороге. За семь чёртовых дней ни Чонсон, ни Сонхун не увидели Чонвона. Второму было как-то, мягко говоря, фиолетово, но вот первому… Понятное дело, слишком тревожно за следователя.       За собой такой нервотрёпки не замечалось, как за Яна. Не проходило и часа без мысли о нём. О том, как парень чувствовал себя, что думал и чем теперь занимался, жил и дышал. Если ранее три дня разлуки представлялись жёсткой пыткой, то сейчас неделя казалась смерти подобной.       Пак больше всего боялся привязанности. Не один Чонвон попался под сомнения по проявлению доверия, открытию души и рассказу мыслей. У всякого человека в жизни присутствовал болезненный опыт дружбы или отношений, после отпечатанный клеймом на сердце на долгое время. Скорее всего, в дружбе даже не столь обидно, чем в отношениях. Один раз парень уже доверился своей любви и допустил ошибку.       Тогда он поклялся, что никогда не сделает столь мерзкого предательства, которое пришлось пережить ему.       Двадцать шестого ноября Чонсон нарушил клятву и предал Чонвона. Поступил так же, как когда-то поступили с ним.       Он стал тем, кого всегда страшился увидеть в отражении.

***

      Сонхуна и вправду волновало другое. На первом месте, к собственному удивлению, стоял не Джеюн и его чарующие хитростью глаза, а шанс выйти на свободу с помощью обмана. Звучало странно, мол, почему какой-то мент затмил все другие проблемы и затуманил разум. Пак ответил бы, что где-то с месяц назад готов был свернуть горы и достать звезду с неба для одного единственного Шима. Готов был находиться всегда рядом и лелеять за один только милый взгляд, пойманный на себе. Он готов был отдать себя или убить любого, на кого изящная рука возлюбленного показала бы.       Сонхун, на самом-то деле, не умел любить нормально. У него либо одержимость, либо полное равнодушие к выбранной персоне. Насущная проблема, которую сложно было решить, как и обуздать желание присвоить Джеюна себе. Естественно, подобное притуплялось на уровне мыслей, не давая пробраться наружу и показать парня в красном свете.       Он и сам знал свою проблему и какой-то период жизни пытался покончить с ней, но это не удалось. До момента встречи с Шимом, всё шло гладко. Его появление пробудило притавишееся желание собственника.       Чонсон назвал тот самый период перебежками. На данный момент Сонхун мог согласиться, но ранее обиделся бы и наградил бы друга трёхдневным игнорированием.       Долгое время у парня не было и намёка на настоящие чувства к кому-либо. Как-то получалось за одно свидание уломать симпатичного партнёра на горячую длинную ночь. Ни разу не задумывался о продолжении общения; под утро забирал манатки и по-быстрому сматывался из дорогого отеля, заметая следы присутствия. Такой расклад событий происходил чаще всего. То есть, в большинстве раз попадались довольно состоятельные парни или девушки, которые без вопросов могли оплатить ужин и отель за красивые глазки и обворожительную харизму.       По мнению Джея, такие перебежки из постели в постель плохо могли бы кончится. Но Пак смахивал такие слова на некую зависть. Мол, он может, а друг нет, ведь противно спать с тем, кого совсем не знаешь. Ему всегда хотелось по любви, чтобы всё чувственно и нежно, на долгие часы и с надёжными объятиями, а не пятнадцать минут перепихон с мыслями: быстрее, быстрее. Ну, у каждого свой вкус, здесь уже говорить нечего.       Зачастую все подобные свидания заканчивались хорошо и только пара из них сорвалась побегом, а после и чужой слежкой. Тогда Сонхун бежал домой, поджав хвост, прячась в дверях комнаты и надеясь, что вскоре от него отстанут.       Время тогда было другое и мышление у Сонхуна было другое, что уж говорить. Джеюн в лицо ему сказал, что не желает больше иметь с ним дело. Ещё с два дня он просидел, погрязший в своих мыслях и анализу вышедшей ситуации.       После прихода отца Джея всё поменялось в лучшую сторону. В груди зародилась надежда на реальный выход из тюрьмы, а не пустые обещания от адвоката. Тот, к слову, справлялся хорошо, только слишком часто перебивал и не давал вставить своего слова. Скорее всего, после сильной ссоры двух Паков, Хван решил, что лучше говорить всё самому. Вдруг Чонсон ляпнет что-нибудь такое, отчего вся работа насмарку пойдет? Тогда проблем станет ещё больше.       Естественно, немаловажную роль играл и отец. Он должен был договориться с судьей, подкупить что ли, то ли по старым связям пробить: никто из троих так и не понял. В общем, вершина суда тоже будет подставным, как и адвокат.       Но Сонхун больше склонялся к теории, что Пак бегал по участку с Хваном, чтобы вытащить двоих по доброте душевной. И хорошо, что думал подобным образом. Чонсон не стал бы морочить голову и рассказывать весь пиздец, пережитый под одной крышей. Да и половину из всего ему было известно. Просто человек устроен таким образом, что всегда хочется надеяться и верить во что-то лучшее. Реалистов в мире осталось очень мало.

***

      После короткого разговора с секретаршей прошло достаточно много времени, но Джеюн не мог перестать думать о своей особенности в глазах Хисына. Его раздражали подобные мысли, порой выводили из себя, однако избавиться от них было слишком сложно.       Ранее, примерно четыре или три месяца назад, кинолог заходил к директору только по срочным делам, или когда тот сам вызывал. То есть, исключительно деловые и рабочие отношения, никаких сближений — зачем они? А с какого-то момента в голове что-то щёлкнуло и Шим стал замечать двусмысленные намёки на более тесное общение со стороны Ли. Сначала такое не удостоилось его внимания. Но после прихода Сонхуна в размеренную и обычную жизнь мышление и мнение о многом поменялось. Взгляд на большинство вещей изменился, как и отношение к людям.       Сам парень заметил это в момент, когда сидел рядом с Хисыном и слушал забавную историю, произошедшую с ним на днях. Секундное оцепенение обеспокоило собеседника, но Джеюн мастерски выкрутился, сказав, что просто заслушался, погрузившись в мысли. Тогда ему тепло улыбнулись и продолжили рассказ, параллельно печатая отчёт.       И что-то с появлением светлой улыбки на тонких розовых губ сломалось внутри Шима. И что-то его всегда красиво одетая фигурка и любопытные глаза стали забывать в кабинете Ли. Сам того не осознавая, он пытался сблизиться с ним, привлечь больше необходимого внимания и услышать уставший смех на очередную шутку.       Джеюн до безумия желал сблизиться с Хисыном. Узнать, что теперь нравится ему, чем занимается помимо работы, какие фильмы смотрит, что читает и кому теперь рассказывает свои красочные сны. Как в те беззаботные года, проведённые в университете, буквально под одной крышей. Часто вспоминались моменты, когда Ли повествовал о своих снах. Что-что, а пёстрые сновидения никогда не заканчивались. Но знать о них могли минимум два человека: Джеюн и старшая сестра. Такое доверие вновь подчёркивало его особенность. Даже в то время он имел отдельное место в чужом сердце.       Парень очень жалел, что бросил будущего напарника по работе, испугавшись своих чувств и серьёзного разговора. Он сделал больно не только себе, но и ему, вначале думая, что так будет лучше. Все мы желаем делать добро, но выходит зачастую всё наоборот. Шим не стал исключением.       Последнюю неделю Джеюн провёл в кабинете Хисына. Так же молча сидел рядом и наблюдал за сосредоточенным и столь симпатичным лицом, либо болтал о чём душе угодно. Последнее случалось реже, ведь у того сейчас много работы и отчётов навалом, а на носу ещё и суд с байкерами.       Было всё ещё не по себе от мысли, что его так берегли и подпускали близко к себе. Он мог приходить в кабинет, когда вздумается, в пределах разумного, естественно. Мог тихо сидеть около, случайно (?) касаясь пальцами руки или ноги в случае если нуждался во внимании или тревожил какой-нибудь вопрос. Всё так странно и при том неимоверно близко… От осознания всего этого кружилась голова, а мысли разлетались на ошмётки.       Шиму не привыкать к отдельным взглядам на своей персоне. Если бы Сонхун одарил его подобным вниманием, то и задумываться не над чем не пришлось бы. И так ясно было, что кинолог симпатичен ему. Но в ситуации с Ли… Здесь непонятно практически всё.       — Джеюн-и.       Прикосновение к ладони, лежавшей на коленке, и бархатный голос, прозвучавший чуть ли не над ухом, привели в чувства. Шим резко вскинул голову, из-за чего на секунду столкнулся кончиком носа с щекой Ли. Тот сразу отшатнулся, тоже собираясь с мыслями.       — Ты слишком задумчивый в последнее время, — пояснил свою обеспокоенность мужчина, убирая руку и заглядывая в карие глаза. — Что-то случилось, — даже не вопрос, а прямое утверждение.       — Знаешь, хён…       Ещё с мгновение они неотрывно смотрели друг на друга, но первым увёл взгляд Джеюн. Не выдержал напряжения, стараясь по-быстрому подобрать оправдания себе. Он вновь отвлёкся во время важного монолога Хисына. Вновь внимание привлекли тонкие и розоватые губы, безумно манящие аккуратностью и красотой.       Боже, Шим свихнулся. Чтобы до конца потерять голову, стоило только спросить, почему ему уделялось так много чрезмерного внимания? Один шаг и всё разрешится, может быть, закончатся и мысленные мучения.       А вдруг Хисын решит, что Джеюн слишком много себе стал позволять? Сидит рядом, наблюдает за работой, так ещё и про внимание зарекается. Парень стиснул в ладонях темно-синюю ткань брюк, опуская глаза на чужие чёрные туфли с небольшим каблуком. Слишком много крутых поворотов после одной фразы.       — У тебя просто голос слишком успокаивающий, — не смог даже намекнуть на реальные проблемы. Отчасти произнесённое было правдой. — Убаюкивает слегка.       — Спасибо? — И снова на губах его нарисовалась ухмылка. Ли развернулся лицом к компьютеру, а после негромко произнёс. — Ты, наверное, устал, поэтому и витаешь в мыслях. Сегодня можешь уйти пораньше. Вся работа сделана, ты молодец.       Джеюн запоздало кивнул, переваривая всё услышанное. Молодец и можешь уйти пораньше слились в один большой комплимент. Знал бы Хисын что, точнее, кто тревожил его, то выпал бы из реальности.

***

      Дни, проведённые наедине с собой и навязчивыми, мрачными мыслями, тянулись, как густая кровь, стекающая на асфальт. С одной стороны быстро, с другой — невыносимо медленно. Голова болела, раскалывалась на частицы от размышлений, которые никак нельзя было вытащить замёрзшими пальцами или забыть. Грудная клетка крайне неприятно зудела, заставляя то и дело поднимать ладонь и массировать место, прогоняя по лёгким спертый воздух на манеру три и шесть .       Чонвон изо всех сил старался успокоиться и привести разум в порядок, но не мог. Никак не получалось. Ему казалось, что план «возьми скальпель и вскрой себе черепную коробку» — совсем не плохая идея.       Прошла неделя. Чёртова неделя. Ян плакал каждый поздний вечер, ночевал в участке до утра и каждый день смотрел на схему преступлений. Картину, лично нарисованную на доске, он успел разглядеть до дыр. Естественно, давно уже было понятно, что байкеры одни не продвигались в криминале. Их кто-то либо спонсировал, либо заказывал убийства тех или иных конкурентов.       Но при одной мысли, даже допущении её, у Чонвона начинали сильнее трястись руки, выпадал из них же маркер, ноги подкашивались, а глаза, уже не ощущая боли от потока слёз, краснели. Джей Чонсон забирал жизни людей собственными руками и играл со смертью на билет в один конец каждый раз, когда касался руля байка и машины.       Пак подвозил Яна до дома на своём автомобиле. Неделю с лишним назад в ней привезли Джи Мина. Затем убили в лесу и провалили задание.       Сам факт, что разгадка такого масштабного и серьёзного дела всегда находилась где-то рядом, буквально под рукой, напрочь выбивал из колеи. Чонвон ощущал себя крохотной рыбкой, которой ежедневно питался кит, плавающей в огромном тёмном и холодном океане; маленькой каплей, упавшей в сухую землю, больше никогда не появившейся на свет; или мотыльком, что глупо летел на свет лампы, а, прикоснувшись к ней, потерял крылья и лапки.       И везде он видел себя чем-то маленьким, совсем-совсем крохотным, будто один стоящий человек среди миллиона зеркальных небоскребов. Парень будто смотрел на фигуру со стороны, как третий человек. Но всегда рядом замечал ещё одну пару глаз. Карие с кофейной радужкой и такие же красные от слёз.       Джей.       Рядом с его тонкой и хрустальной фигурой возникал силуэт, точнее, тень. Она везде следовала за ним, иногда, при виде угрозы, перерастала во что-то жуткое и огромное, отпугивая такой же образ смерти. Тень помогала и находилась рядом, выставляя себя в свете надёжной опоры.       Чонвон терялся меж двух миров: реальным и выдуманным. Второй был слишком привлекателен спокойствием и хорошими исходами плачевных событий, недавно произошедших. Первый отталкивал своей суровостью и желанием затоптать в любой удобный момент. Жизнь никого и никогда не щадила. Если ей надо было, то она без предупредить била по щекам ледяными ладонями.       Судьба и жизнь две лучшие подруги, от них никто не знает чего ожидать. Хуже всего, что одна покажет тебе тернистый путь, а вторая пинком заставит бежать по нему без оглядки.       Чонвон оказался в плену своих мыслей и желаний, объятиях тьмы и безумия. Если вскоре он не возьмётся за голову, то вытаскивать из бездны нескончаемой тоски и обиды будет некому.

***

      Хисын провозился с бумагами достаточно много времени. Бегал по разным отделам, договариваясь по поводу предстоящего суда байкеров, показывал документы и работал с Сону и Рики, ведь они главные связующие эксперты. Стоя на тёмном и прохладном цокольном этаже, предупредил второго, что через две недели личный кабинет будет полностью готов. К счастью, что в спешке он не заметил разочарованного взгляда Кима и поджатых губ Нишимуры. Но сейчас их размышления по поводу раздельных кабинетов не волновали. Главное — навести все справки, улики и соответствующие документы для суда.       Неделя выдалась тяжёлой, но, как говорил его наставник, никто не обещал, что в дороге будут кормить. В рабочую субботу, то есть, уже сегодня, состоится судебный процесс. Первый этап — подготовка — был наконец-то закончен. Семь дней и всё готово. Хисын давно не работал в таком бешеном темпе. Да что уж там, это дело — одно из самых трудных, которое так быстро преодолело стадию розыска улик и сбора информации.       Ли знал, что Чонвон не остался дома в эту субботу, а пришёл на работу. Интересно, чем он занимался прошедшие дни, если байкеры перешли в его руки? Как бы там ни было, мужчина, вопреки речи Джеюна и личным соображениям, не отдал приказ не впускать следователя крыло, где будет происходить суд. Знал, что он в любом бы случае пробрался к заветному окошку, ведущему внутрь огромного зала. Кто Хисын такой, чтобы запрещать смотреть на окончательный провал байкеров?       Директор был уверен, что у навороченного адвоката не хватит информации и бумаг, чтобы перекрыть его документы. Сам судья должен понимать, что столь опасных преступников отпускать на волю — просто преступление. Если он сделает это, вынесит такой вердикт, то можно считать, что суд зажрался в подкупных деньгах. Все факты тяжёлых уголовных дел на лицо двух парней. Они обязаны понести наказание.       Помимо директора, пришедшего на замену следователю, в светлом, несмотря на вечер за окном, зале находились: прокуратура, органы дознания, криминалист, судмедэксперт и все вышестоящие лица, принимающие решения в пользу суда. Со стороны защиты: адвокат, обвиняемые и остальные «щиты» для байкеров (так их называл Хисын).       Поначалу всё проходило хорошо, в лучшую сторону для замены следственного комитета и других людей. Однако а один момент судья громко ударил молоточком по деревяшке и передал слово адвокату обвиняемых. С этого момента этап подготовки, даже задержание байкеров пошёл под откос.

***

      Если бы Чонсона спросили два месяца назад, как думаешь, ты всё-таки окажешься за решеткой, то он бы засмеялся человеку в лицо. Потому что, как можно попасть за железные прутья с идеальным планом убийств?       Но сейчас парень сидел на более-менее нормальном куске железа, со скрещенными запястьями наручниками, глядя на судебный процесс через решётку. И всё же каждый план имеет свои пробелы, за которыми нереально уследить.       Рядом молча сидел и Сонхун, свесив голову вниз. Пак не слышал чужого голоса больше двух дней. Неужели внутренний оптимист друга сгорел в апатии, как и его хозяин? В это не хотелось верить, но другой вариант сложно подобрать. Шум в голове стих, будто специально давая парню возможность слышать реплики адвоката и Ли Хисына.       В самом начале судья объявил о неявке следователя Ян Чонвона по уважительной причине, но отголоски интуиции кричали Чонсону обратное. Ближе к середине всего процесса, у него начала болеть грудная клетка, да так сильно, что дыхание спирало на долгие секунды. Он не понимал, что происходило с ним. Резко, будто сам того не ожидая, подняв взгляд вверх, его покрасневшие от слёз и не моргания глаза встретились с малиновыми кошачьими.       Чонсон хотел кричать, шептать, молить одно имя. Чонвон. На него сверху, со второго этажа здания, через маленькое, заляпанное окошко, смотрел Чонвон. Насколько бы крохотным и грязным не было стекло, Пак разглядел бледную, будто чистый лист бумаги, кожу, тёмные синяки под красными от слёз и слипшимися ресницами глазами, закусанные до крови губы.       Чонвон. Его любимый Вон-и стоял наверху, возвышался, как недоступная и самая яркая звезда, взирал на такого жалкого человека, как он. По бледной щеке скатилась хрустальная слеза, а губы в беззвучном выдохе распахнулись.       На столь большом расстоянии между их лицами сверкнули молнии, ослепляя Чонсона лишь на мгновение. И это мгновение стало для него роковым. Вскинув голову вверх, он не нашёл Чонвона. В следующую секунду грудную клетку перестала одолевать жгучая боль, расползаясь по всему телу маленькими электротоками.       Пак знал, что это последний раз, когда он увидел Яна. В ближайший год он не сможет встретиться с кошачьими глазами вживую, ведь будет запрет.       Вскоре суд вынес приговор.