Влюбить, а не влюбиться

      Чонсон очнулся от транса в момент, когда лёгкий молоток судьи ударил по деревяшке, громко провозглашая тюремный срок.       — ... Пак Чонсон и Пак Сонхун приговариваются к домашнему аресту сроком на один год. В следствии чего...       Обладатели имён резко повернулись друг к другу, начиная разглядывать лица напротив с необъяснимым рвением. Создавалось впечатление, что они не виделись больше недели, хотя встречались каждый раз в комнате для допроса. У одного в глазах непомерное и почти детское счастье, пока у второго с ресничного края срывались градом слёзы. Они не слышали дальнейших слов, только собственное биение сердца, ужасный шум в ушах и тихие выдохи друг друга. Даже Сонхун никогда не ощущал подобного адреналина, бурлящего в крови. Старший Пак, отец Джея, помог им и вытащил из тюрьмы. Неважно по каким причинам и как именно, главное — помощь и окутывающий запах свободы.       Карие глаза не чувствовали боли или простых пощипываний при слезах. Чонсону казалось, что за долгие две недели с его ресниц скатилось больше миллиона слёз, а в рубашку впиталась тысяча.       Никаких ощущений, после снятия наручников и выхода из огромного светлого зала, никакой боли от пинков под зад от охраны и никакого наслаждения от чувства свободы, запаха свежего воздуха, обволакивающего лёгкие. Лучше бы их сковали металлические цепи, и парень услышал бы треск сломанных костей.       Он не должен был находиться на свободе, дышать осенним воздухом. За их с Сонхуном криминал срок должен быть пожизненным и проведен в самой строгой колонии всей южной Кореи. Однако судьба решила по-своему, как и всегда. Здесь вмешался и «помог» отец, подкупив судью крупной суммой денег, которая сто процентов уже списалась с двух банковских номеров. Как он обычно говорил, пока на вашем счету есть нули, вы в безопасности и на свободе. Идиотская поговорка, в ней нет логики.       Чонсон не помнил, как его затолкали в машину и буквально на ухо наорали сидеть и не дёргаться. Охрана ушла, а он и Сонхун остались вдвоём в машине.       — Джей, — парня толкнули ногой в икроножную мышцу, возвращая в реальность. — Всё нормально?       Пак ещё с полминуты глядел на друга и пытался понять: как, блять, в такой ситуации что-то может быть нормальным?       — По мне невидно? — На фирменную ухмылку не хватило сил, да и не к месту и атмосфере она была.       Сонхун задержал взгляд на рассыпанные тёмные пятна на рубашке и, поджав искусанные губы, отвернулся к окну. И вправду, к чему пустые вопросы? Чонсон ещё при первой встречи с отцом заявил, что был бы совсем не против отсидеть положенный срок за свои деяния. Но в ответ он получил прозрачный средний палец, а в реальности демонстративный хлопок дверью.       Неожиданно по обе стороны от машины открылись двери и на передние сиденья сели двое парней в форме. Тот, кто находился за рулём, поправил висящее сверху зеркальце и взглянул на Сонхуна.       — Ваши домашние адреса мы знаем. Первым отвезем тебя, — всё тот же водитель вскинул брови и посмотрел на растерянного Чонсона. — После, тебя, — взгляд переметнулся на второго Пака.       — Сейчас я вам ещё раз подробно изъясню, что разрешается делать на домашнем аресте, а что категорически запрещается, — когда машина выехала с парковки и встала в небольшую пробку, брюнет, сидевший на месте пассажира, вытащил какую-то бумажку из кармана и стал зачитывать с неё правила.       — Ни в коем случае нельзя делать в первые полгода: выходить за территорию дома дальше ста метров, пользоваться различными соцсетями, приложениями и интернетом, — после этих слов парень пошарил рукой в открытом бардачке и кинул назад два телефона. Среагировал Сонхун, словив гаджеты и отдав один Чонсону. — В случае не соблюдения вышесказанных правил вы будете наказаны штрафом и ударом тока.       — Какой ещё ток? — Неожиданно встрял в монолог Пак. Он встряхнул головой и два раза быстро моргнул. Глаза начинали болеть после слёз, а не во время.       — А вам не сказали? — Усмехнулся блондин за рулём, поворачивая вправо. — На месте судьи я бы приговорил вас к пожизненному, но дело ясное — подкупили его, вот и дали вам всего год домашнего ареста. Считайте это подарком, а браслет на ноге приятным бонусом.       — Не перебивай, я читаю им устав на ближайший год, — рыкнул и вскинул руками второй, закатывая глаза. Ему кивнули и сделали важный вид, будто очень интересно слушать заученные строчки правил. — Что нельзя делать весь год: связываться любым способом с кем-либо кроме оставленных номеров на вашем мобильнике и всё вышесказанное. Что можно делать: по истечению полугода можно выходить за территорию дома более трехсот метров и открывать интернет сайты. То есть, ограничение снимается только с интернета. В случае не выполнения правил вас ударит током и на счёт намотается штраф.       — Как только вы выйдете из машины, мы наденем на вас браслеты, — пояснил ещё одну маленькую деталь блондин.       Чонсон знал, что за браслет придётся носить ближайший год, как сильно будет бить ток. Он читал и успокаивал себя, мол, на всякий пожарный надо понимать, что за «ошейник» надевают на преступников.       Парень никогда бы не подумал, что его правую ногу сковает металлический и пиздецки тяжёлый электрический браслет. Пак пытался включиться в речь блондина и ответить хоть что-то, но рассеянность не давала возможности и слова разобрать. Только под конец была различима одна фраза.       — Всё понятно? — Он взглянул в приоткрытое окно автомобиля и зацепился глазами с Сонхуном. От счастья на бледном лице не осталось и следа: только тревога и обеспокоенность за всю происходящую ситуацию.       — Да, всё, — Чонсон прервал зрительный контакт и снова опустил взгляд на браслет, видневшийся на открытой части ноги.       Полицейский, не сказав более ни слова, сел на переднее сиденье и завел двигатель. Выжимая тормоз, а после газ, двое полицейских и Пак развернулись, уезжая в обратную сторону.       Вот так просто и быстро парень остался один. Сначала появились предположения, что в первые недели рядом с домом будут патрулировать машины, но с усовершенствованным украшением на ноге никакой сотрудник здравоохранительных органов не нужен. Браслет тебя и ударит током в случае чего, и тяготить будет все... Триста шестьдесят пять дней. Целый год придётся ходить по дому, как цепная собака.       Чонсон вяло повернулся лицом к тёмному забору, дернул ручку и зашел внутрь. Отходить от дома не более, чем сто метров — это ведь та же самая тюрьма, только в своём доме.       Открывая большую и такую же тёмную дверь ключом, парень переступил невысокий порожек и только тогда смог выдохнуть частицу переживаний. Он на минутку отпустил ситуацию и забылся в приевшемся запахе свежесваренного кофе, совсем слабом шлейфе сонхуновых духов и просто родных нотках, обладателем которого был только его дом.       Чонсон стянул с себя туфли и беззвучными шагами прошёл по мрачной гостиной. Длинный и мягкий диван, кроваво-красный плед и идентичного цвета подушки покоились на нём; кресло рядом, кофейный столик с двумя книгами и подставкой под ароматические благовония, два уже умерших цветка на подоконнике, плазма, покрывшаяся пылью, и три маленьких светильника, висящих по периметру стен — это всё родная гостиная. Пака не было здесь довольно долгое время, из-за чего хотелось пересмотреть все комнаты, ощутить себя дома и ещё немного отойти от навязчивых мыслей.       Лестница, точнее, перила тоже покрылись приличным слоем пыли. Стоило бы чуть позже заняться уборкой, подметил в мыслях парень, останавливаясь на втором этаже. Ох, сколько же раз они с Сонхуном стояли и просто болтали по душам, кладя руки на ограждение и рассматривая первый ярус. Здесь они и поссорились из-за Джеюна, и номер его выпросили... Сколько прошло с тех времён? Казалось, больше полугода, но на деле только месяц с половиной.       Парень провёл по ограждению руками и глубоко вдохнул, прикрывая глаза. Сонхун, его карие и въедающийся от гнева взгляд, резкий ироничный смех. Тело окатила теплая волна воспоминаний, тут же заменяясь ледяной.       Он не стал задерживаться в коридоре, спеша скрыться в комнате друга. Дверь открыта, ведь её хозяина здесь нет. До жути непривычно видеть пустую, оттого слишком светлую, комнату, когда-то ранее замусоренную и заставленную всяким хламом. Даже здесь остался шлейф духов Пака, как странно. Здесь не появлялась его фигура уже месяц. Черт, целый месяц парень жил один, тешась звонками и переписками с Чонвоном.       И вновь грудную клетку неприятно сдавило. Рука машинально потянулась к болевшему месту, плавно разминая кожу. Это уже не первый раз, когда так тревожит область около сердца. Чонсону пришлось присесть на белый матрас и откинуть голову назад, начиная дыхательную тренировку.       Сколько эмоциональной и физической нервотрёпки он вынес за неделю прибывания в грязной и ледяной камере? Кажется, годовая норма и рядом не дышала. Однако колющая и режущая боль в грудной клетке распространялась по всему телу чрезвычайно быстро и будто импульсами, доставая до самых кончиков пальцев.       Через пару с лишним минут боль до конца расползалась по конечностям, но Пак не спешил вставать. Ему хотелось ещё немного полежать, предаваясь приятным воспоминаниям. Он знал, что это ненадолго и что вечно тешить себя этим не получится, но так хотелось...       Собственная комната осталась на конец по особенным причинам. Чонсон бесшумно закрыл дверь и направился на кухню, по дороге вновь осматривая первый этаж. В груди поселилось неприятное чувство, давящее на быстро бьющееся сердце.       Длинный тёмный стол, на котором всё ещё стояли горшочек с искусственным цветком и конфетница. От вида пары ирисок живот предательски зурчал, напоминая, что сегодня был выпит стакан воды и съеден засохший хлеб. Да уж, время идёт, а питание у Пака не меняется. Одна несчастная чашечка, превратившаяся из белой в светло-коричневую от кофе, разбавленного водой, стояла в раковине. Её явно стоило выбросить. Кофемашина, ручки шкафов и сами шкафы с содержимым покрылись пылью. Парню вообще нельзя из дома уходить, всё тухнет и умирает в следующие дни.       Выудив из широких карманов брюк телефон, Чонсон разблокировал его и негромко усмехнулся. Из всех скаченных приложений остались только системные, для звонков и какао для переписок с... Двумя людьми. Сонхун и отец. Можно считать, что с одним человеком. Опустив взгляд чуть ниже, его фигура зависла перед панорамным окном. Приложение с доставкой еды, серьёзно?       С этого стало ещё смешнее, отчего тело пробило на мурашки и истеричный беззвучный смех. Они ведь сказали, что связываться с людьми в реальной жизни и в интернете, кроме оставленных, категорически запрещено. Теперь его током будет бить при заказе продуктов на дом и соприкосновении пальцев с курьером, класс.       Отложив гаджет на стол, Чонсон задержал взгляд на открывшемся виде впереди. Нет смысла сомневаться, что выбор постройки и расположения дома был выбран правильно. Широкая и гладкая дорога для машин, обозначающие знаки и таблички — это угодья для людец. А дальше, уходящий за далёкий горизонт, густой высокий и мрачный лес, внушающий некий страх за раскрывающийся масштаб перед глазами. Какие только деревья не росли там, издалека можно было разглядеть огромные и многовековое дубы, чьи корни вросли глубоко в недра земли и даже прорвались где-то на асфальт, создавая кочки. Высокие сосны с длинными, будто растянутыми руками в стороны, кронами и клёны с мощными стволами, сумевшие бы закрыть два таких Чонсона.       За необъятный тёмный горизонт неспешно заходило малиновое солнце. Его прикрывали молочные облака, плывущие либо вместо, либо поодиночке, как киты в ледяном океане. На самом деле, погода начала быстро портиться, часто выливая на землю крупные дожди или нагоняя ветра. Первое было понятно по серым лужам близ леса и тех самых корей дубов, а второе по сломленным веткам и лёгкому мусору на дороге. Странно, давно в Сеуле не замечалось подобных перепадов в погоде.       Солнце тем временем никого не собиралось ждать, спешно садясь за черную нить горизонта. По её бокам, как и обычно, разливались ярко-розовые полосы. Чонсон подошёл ближе к стеклу, стараясь запечатлить столь красивый закат в памяти навсегда. Он не был уверен, что в будущем найдутся силы подняться с кровати и посмотреть за окна. Пак лицезрел бы красоту природы часами, находясь в такой успокаивающей тишине.       На самом деле, ему просто хотелось верить, что через два дня он не сойдет с ума от тоски и горя, дышащих сзади в костлявую спину.       Стараясь не замечать подступающей паники и дикой истерики, парень отошёл от стекла и вновь разблокировал телефон. Пришло время заказать продукты, а то в холодильнике осталось прокисшее молоко и тёмный шоколад на чёрную пятницу.

***

      На улице холодно, по-осеннему мерзко и невероятно людно. Жители огромного города под названием Сеул сновали взад-вперёд, лишь бы успеть на свои важные встречи или на семейное застолье. Они толкали и случайно задевали друг друга ногами, не обращая внимания на какие-то восклицания рядом (если те вообще были). На большинстве из шествующих висели скучные и серые вещи, каким являлся сам Сеул. Такой же тусклый и мрачный, если говорить о простых людях, а не о богачах, шикующих в своих высотках. Говорят, какой житель, такой и город.       Туристам положено показывать только пёструю, почти что ядерную по краскам, и громкую сторону Кореи, но только сотни из миллиона приезжающих знали о скудности и банальности города. Каждый второй просиживал половину своей жизни в душном и тесном офисе, тешась средней зарплатой и не мечтая о чём-то большем, мол, крыша и еда есть и на том спасибо. Азиаты по своему менталитету являлись заядлыми трудоголиками и реалистами в перемешку с пессимистами. Они просто по-другому жить не умели, да и не хотелось им, честно признаться.       Если кто-нибудь сверху смог бы увидеть поток движущихся людей в две противоположные стороны, то зоркий взгляд заприметил бы одну, маневрирующую меж другими людьми, светлую фигурку. Но через секунды о ней бы просто забыли: зачем это помнить?       Чонвон бежал, толкал посторонних руками, не нарочно запинался об их ноги и думал. Думал над всем, что случилось и что будет дальше. Казалось, что глаза в конец высохли, лишая возможности выливать эмоции через слёзы, длинные ресницы слиплись, а ранки на губах время от времени кровоточили.       Чонвон бежал домой, в свою квартиру, прекрасно понимая, что оттуда уже точно некуда деться. Отчасти, за этим его ноги в бешеной скорости передвигались последние пять минут. Светофоры будто играли на руку: красный свет не загорлся, один зелёный освещал дорогу. Парень считал — это знак, как подсказка, что он правильно действовал.       Небо над головой всё сгущалось и сгущалось, тучи находили на город целыми колониями, закрывая закат от любопытных глаз темнотой. Даже если бы сверху неожиданно начал накрапывать дождь, Чонвон не остановился бы, в поисках временного укрытия. Нет, он бы продолжил бежать без оглядки, толкая прохожих. Они его не замечали, автоматически думая, что кто-то слишком спешит по делам. Отчасти такое мышление было верным, только Яна не волновали чьи-то думы. Главное — добраться до квартиры и не упасть где-нибудь по дороге от нехватки воздуха в лёгких.       Следователь увидел металлическую тяжёлую дверь, за которой скрывался сырой подъезд. Открыл её и побежал пролёт за пролётом, перепрыгивая через ступеньку, чтобы прийти, как можно быстрее. Внезапно в голову въелась мысль, что живи у него какое-нибудь домашнее животное, то оно бы начало грызть обои: хозяин слишком долго не появлялся в квартире.       Наконец, перед глазами предстала заветная дверь. Чонвон достал дрожащей рукой ключ и прокрутил его в замочной скважине, дернувшись от щелчкв. Обратного пути не было и больше не будет никогда.       Один шаг внутрь равнялся подписанию договора на то, что никто не несёт ответственность за последствия. Чонвон совершил один шаг и внутри будто что-то взорвалось.       Поначалу всё тихо и слишком мрачно для светлых обоев, рыжих и ярких ковров на полу. Следователь забыл в кабинете плащ, поэтому в коридоре снял только обувь. С трудом подняв голову и туловище вверх, он всмотрелся в конец коридора и ещё раз удивился такой темноте. Не к чему включать маленький светильник, не хотелось нарушать хрупкую тишину и хрустальное спокойствие.       Бесшумными шагами Чонвон оказался на пороге кухни. Когда уходил на работу двадцать шестого ноября, не нашлось времени закрыть дверь. На столе расположились чистые до блеска две тарелки, две вилки, два ножа и два бокала. Свечи стояли на другом столике на том, что ближе к плите. Рядом лежала и чёрная зажигалка с принтом кошачьей лапки.       Парень замер, перестал дышать, устремив взгляд на чёртову зажигалку. Не в его привычке курить. Не в его стиле делать принты на маленьких вещах. Не он любит тёмные цвета.       Это всё принадлежит Джею. Или Чонсону? Кому теперь нужна эта гребаная зажигалка?       Чонвон давно не ощущал, как от гнева покалывали кончики пальцев, трясло руки и в разы чаще билось сердце. Или это от обиды? Может, от разочарования и тоски? Чувства смешались в единое месиво, и Ян был не в состоянии управлять очередной истерикой. Больше не в состоянии подавлять всё накопившееся дерьмо. Взгляд затмила пелена обиды и тьма гнева, заставляя в буквальном смысле потерять контроль над собой.       Послышался оглушающий грохот разбитой посуды, брошенных на пол свечей с тяжёлыми подставками и металлических вилок. Чонвон одним движением смахнул всю кухонную утварь на пол. Вцепившись ледяными пальцами в спинку стула, он опрокинул его, наступая на осколки. Гнев и обида затмевали боль, однако на белых носках появились кровавые пятна.       Сердце разрывалось на куски от одного вида чужой оставленной зажигалки. Специально положил на самое видное место или забыл впопыхах? Уже неважно: она разбилась на три части от удара в стену.       Чонвон содрогался в истеричных судорогах, стоя напротив всего хаоса, устроенного им же. На столе не осталось ничего, всё было раскидано по полу, какие-то осколки вылетели аж в коридор, дожидаясь своего времени. Ян хотел было развернуться и скрыться во мраке коридора, но внезапно остановился. Иногда хотелось собственноручно сломать себе нос, чтобы не слышать тонких противных или напоминающих кого-то запахов.       В коридоре по неизвестным причинам появился слабый шлейф духов Джея. Чонвон не собирался стоять камнем среди квартиры и внюхиваться, поэтому рванул обратно на кухню. За секунду оказался у окна и, едва не сорвав шторы, дёрнул за ручку, настежь открывая. Его тут же окатил ледяной поток ветра, завлекая в освежающие объятия.       Парню показалось, что чьи-то холодные руки коснулись спины, обвили и притянули к такому же ледяному телу. Будто мертвец схватил его в объятия, изо всех сил стараясь вывести гнев на себя.       Чонвон ощутил, как по венам вместо крови бурлила злость и обида, протекала во все конечности и будто туманила разум. Ладонь превратилась в кулак, зубы плотно сжались и глаза оказались закрыты. С ресничного края сорвались две слезы, становясь тёмными звёздами на светлой форме.       Зачем? Смысл злиться и громить всё вокруг себя, если время не вернуть назад и с Джеем больше нет возможности даже просто увидеться? Да и зачем это? У каждого своя голова на плечах, свои мысли и свои намерения. Он должен был понимать, чем весь криминал обернется в конце. Рано или поздно пара встретилась бы на своих реальных работах и тогда бы всё повторилось.       Чонвон вырвался из объятий мертвеца и поспешил покинуть разбитую кухню. Он должен успокоиться и привести мысли в порядок, чтобы очередной истерики не произошло. Ноги сами понесли уставшее тяжёлое тело на кровать. Когда парень раскрыл глаза, вытерев рукавом щёку, то поле зрения попал плюшевый кот.       Слёзы по щекам начали скатываться быстрее, чем на кухне, но следователь не замечал этого. Только влага на губах щипала ранки, заставляя облизывать их.       Он беззвучно подошёл к кровати, словно плывя по полу: настолько тихая была поступь ног. Присев на край кровати, Ян неотрывно смотрел на игрушку и смахивал ресницами слёзы. Вскоре она была притянута за лапу и улыбающаяся мордашка предстала перед красным от истерики лицом.       Чонвон вновь учуял запах джеевских духов, но на этот раз в груди не появилось злостное желание разорвать кота в клочья. Захотелось совершенно другого, отчего стало страшно. Игрушка была мягкая, даже слишком. После стирки стала ещё более светлой, что не могло не радовать. Ладонь скользнула от ушей по спине, и парень вновь удивился её объему. Большая, пушистая и приятно пахнущая... Про последнее не точно, но два первых четко в яблочко.       Он осторожно приблизился лицом к голове кота и втянул до боли знакомый аромат. Перед глазами моментально всплыла картинка заветного вечера. Полумрак, небольшой прилавок, парк, выигрыш, что-то мягкое в руках и детский поцелуй в щеку. Тогда Ян до жути стеснялся целоваться в губы, даже глаза опускать вниз было смущающе.       Поздний вечер, далёкий привкус сигарет, мягкие родные губы и горячая ладонь на собственной талии. День, когда Чонвон и Джей преодолели грань стеснения и начали с охотой восполнять физический голод частыми объятиями и долгими поцелуями.       И вновь вечер, но уже не такой поздний. Пара лежала на диване в гостиной и досматривала счастливую концовку пятой части «Форсажа». Ян искренне улыбался, лежа на плече у Пака и часто непроизвольно тихо посмеиваясь в ушко. Второго такая близость не смущала, а, наоборот, возбуждала, но не в похотливом плане. Ему нравилось ощущать на себе тяжесть от темной макушки и слышать рядом задорный смех. Они тогда ещё долго лежали в обнимку, рассказывая свои впечатления от новой части.       В мыслях мелькали ещё десятки столь уютных и ламповых вечеров, проведенных вместе, но Чонвон знал, что забываться в фантазиях нельзя. Попытался спокойно оторваться от игрушки, но не смог.       Его фигура согнулась над игрушкой и затряслась в беззвучных криках. Аккуратный нос выводил узоры на мордашке кота, будто стирая улыбку. На самом деле, он пытался услышать ещё слабые нотки чужих, уже неродных духов. До безумия хотелось очутиться в те вечера, в объятиях Джея, чувствовать нежные прикосновения к себе и ловить влюбленные взгляды на себе.       Почему всё именно так? Чонвон резко перевернулся на кровать и, подобрав кота под себя, свернулся калачиком на светлом пледе. Почему Джей оставил его? К чему были все эти ухаживания? Чтобы отвлечь внимание или рано или поздно устранить от дела убийством?       Вопросов слишком много для молчаливых ответов. Джей никогда не раскроет всей правды, и Чонвон продолжит гнить, лежа у себя на кровати или работая в своём кабинете.       Вкусив сладкую и совместную жизнь вместе с Паком, Ян завязал судьбу с ним. Они поочередно переплетали её красные нити и теперь были не в состоянии перерезать их.

***

      Время — это очень коварная единица измерения. Двадцати четырёх часов людям не хватало для выполнения и завершения намеченных дел. Некоторые забирали драгоценные часы своего сна, растрачивая на работу или учебу. Остальные из года в год привыкали жить в бешеном темпе. Всегда спешили куда-то, чтобы сделать что-то и торопили кого-то, лишь бы всё шло быстрее и осталось время. Такие не умели наслаждаться жизнью, беречь каждую минуту отдыха и спокойствия, потому что в голове крутились мысли: некогда отдыхать, спешить-спешить-спешить.       Чонсон над людьми с подобным образом жизни всегда втихую посмеивался. Мол, вот глупцы, надо ценить даже секунды отдыха, а не стараться в них впихнуть работу. Каждый должен уметь расслабляться, ведь если всю жизнь провести, как бегающий хомяк в колесе, то ничего хорошего не выйдет. Смеялся он долго, когда-то громко, когда-то совсем тихо и думал, что никогда таким не станет.       Но все мы рано или поздно становимся теми, кого раньше боялись.       Парень страшился увидеть в отражении лживого, мерзкого труса, который ради себя, как последний эгоист, предавал и ломал близких людей. Было страшно видеть, как родные страдали из-за твоих целей, стоящих выше, чем семья. Однако был ещё один образ, которого боялся уже Сонхун.       Сам Пак не видел ничего страшного или плохого в том, чтобы забыть про себя и свои обычные обязанности, по типу: сходить умыться, приготовить еды, подобрать новую одежду, прочитать книгу или посмотреть кино, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей. По его мнению: ну, полежит человек неделю, ладно, месяц с таким состоянием и что? Никому другому от этого плохо не станет. Может, этот человек приводит голову в порядок и расставляет все точки над и.       Чонсон никогда не соглашался с Сонхуном по поводу своего подавленного состояния. То есть, пытался отрицать факты, говорящие о нестабильном эмоциональном фоне.       Друг всячески помогал справиться с наводящей апатией, чтобы Пак не лежал недели напролёт в постели, пялясь в стену или засыпая. Делал для этого всё: звал на прогулки, устраивал совместный просмотр кино или родное чаепитие.       Это ведь Сонхун поставил Чонсона на ноги, в момент когда для второго солнце зашло за мрачные тучи и настала вечная ночь. Это он вытащил его со дна болота, нашел в ужасном состоянии, с черными мешками под глазами и завсегдатой сигаретой меж губ, и на протяжении года приводил в чувства, оказывая непомерную помощь. Без неё сейчас бы парень просто не существовал. Он бы ещё тогда, в той злосчастной и грязной подворотне умер от горя, тоски и подначиваний от «хорошей» компании попробовать «кое-что» очень вкусное. По их словам, наркотик помог бы справиться с внутренними взрывами эмоций.       Пак никогда не поймет друга в плане такого убивания из-за любви. Давно стало ясно, что эта «любовь» нашла замену, но говорить на такие серьезные темы не спешила. Работала на два фронта сразу, как говорил Сонхун. Тогда было смешно из-за звучания слов, но на деле вскрытие правды обернулось тихим ужасом.       Пара сильно поссорилась и в тот же день рассталась. Как описывал своё состояние Чонсон: поначалу ходил мрачнее тучи, затем настала стадия отрицания и торга с самим собой. Он сам не заметил, как скатился до уровня падали в виде людей, постоянно скрывавшихся в закрытых клубах и творивших ненормальную дичь. В общем, большинство проходили через трудные времена и видали немало странных, пугающих вещей. Просто он не исключение, как некоторые. На его долю выпала подобная участь.       Каждый день, после приезда из участка домой, Чонсона посещали далеко не пёстрые и светлые идеи.       Электрический браслет на ноге начинал больно давить, мешал ходить из-за тяжести и постоянно напоминал, кто он и что сделал, заслужив подобное наказание. Несколько оставшихся приложений в телефоне терзали равносильно одному удару тока, пробегавшему по телу от единого неверного движения.       Пак поклялся себе не нарушать никаких правил, чтобы выйти раньше положенного за послушание. Такое, оказывается, возможно, если быть паинькой и не доставлять лишних проблем.       Однако это было практически нереальным.       «Далеко не пёстрые и светлые идеи» связаны с одним самым важным, любимым, добрым и искренним человеком в жизни Чонсона. С тем, кто одной улыбкой смог пробудить полумертвых бабочек в животе и принести ощущение спокойствия, просто находясь рядом. Всё это ненароком делал Чонвон.       Он открывал глаза с привычной мыслью, что надо написать смс с добрым утром и пожелать побольше сил. Проводил день с ужасными терзаниями совести в груди, резкими воспоминания о том, как они вместе сидели часами напролет бок о бок, неотрывно и влюбленно смотрели друг на друга, словно случайно касаясь бедра́ или руки. Засыпал с размышлениями, что следовало бы перестать так мучаться, ведь ничего обратно не вернуть.       ...Ничего обратно не вернуть.       Чонсон вскакивал посреди ночи, задыхаясь от слёз и ледяного пота, стекавшего по шее; бегал глазами по темной комнате и старался словить кошачий взгляд на стенах. Кошмары преследовали его, как голодный волк крался по пятам за сладкой добычей в непроглядном лесу. Дергался каждый раз, когда в поле зрения непонятно от чего проскальзывала до боли знакомая тень. Оборачивался всем телом и осматривал проемы, щели в двери, полуоткрытые окна и даже потухшую плазму, висящую на стене, когда слышал родной голос где-то рядом.       Он будто сходил с ума. Слуховые и зрительные галлюцинации — это не какая-то шутка, наоборот, — это мозговой показатель переработки всех мыслительных процессов за день, неделю, месяц.       Чонсон до ужаса боялся потерять голову от тоски по Чонвону, его объятиям, карим глазам, искренней улыбе и звонкому смеху. Чонвон заменял Чонсону воздух, а теперь доступ к нему был перекрыт. Он остался без кислородной маски, лежа в чужой и собственной крови, глядя на небо и гадая дней или минут осталось жить.       Настольные часы размеренно тикали, отсчитывая минуты до восхода солнца. Полная луна пока никуда не планировала уходить, ярко освечивая все проулки Сеула и заглядывая в каждое открытое окошко. Прохладный ветер из него, колыхал высокие шторы и добирался даже до волос тревожно спавшего Чонсона.       Сколько бы перед сном не было выпито таблеток, он не мог спать спокойно. Ужасные, кровавые и мрачные кошмары посещали его день через день, не давая возможности вдохнуть кислород полной грудью. Ворочаться и говорить отрешённые реплики из сна — обычно. Однако просыпаться с диким, животным страхом и видеть считанные секунды перед собой бездыханное тело — крайне непривычно. Сколько кошмаров видел парень за свою жизнь в царстве Морфея, но подобные никогда не снились. Всё, что было до — это лишь полевые цветочки.       Главная фигура зачастую являлась Чонвоном. Это раздражало, наводило страх и тревожило одновременно, потому что как столь светлый человечек мог убивать его? Пака даже не собственная смерть напрягала, а участие возлюбленного.       И в этот раз Ян направил на него курок пистолета. Смотрел четко в глаза, как обычно делал в реальности, но в них не было и намёка на живой огонек. Чонсон будто столкнулся с идентичной статуей, которая умела делать всё, кроме жить, а не существовать. Только спустить пулю он не успел, парень подскочить на мокрой подушке раньше и ухватился руками за волосы.       Ужасно. Ужасно всё, что происходит с Чонсоном. Слишком жутко, мрачно и самое противное, что на это буквально никак нельзя повлиять. Таблетки не помогали, какое-либо занятие для отвлечения от мыслей тоже не помогало. Все попытки хоть как-нибудь отойти от загруженности мозга не приносили успеха. Однажды Пак сделал неоднозначный вывод: может быть, при общении с Чонвоном тревога более-менее поутихнет? Но не написать, не позвонить, даже просто издалека знакомую фигурку невозможно увидеть. Виной тому домашний арест и тяжеленный браслет на ноге.       Пак сел на кровати и смахнул со лба капельки пота, затем приложил руки к лицу. Провёл ладонями два раза и с силой тряхнул головой, отгоняя очередной кошмар. Выматывающие мысли не давали покоя, прилипнув на долгое время и постоянно напоминая о себе.       Он не сможет увидеть хрупкую фигурку Чонвона слишком долго. Повторять срок было смерти подобно, отчего Чонсон закрыл ладонью нижнюю часть лица. Слёзы начали стекать из уголков глаз, скапливаясь на пальцах или падая но одеяло.       В голове один Чонвон. Чонвон-Чонвон-Чонвон. Его кошачьи, светящиеся от переполняющей радости и любви, глаза, розовые чуть пухлые губы, ямочки на щеках во время улыбки, родинка на правой стороне лица, на линии челюсти, нежная и мягкая, словно бархат кожа, звонкий смех, спокойный тембр удивительно красивого голоса, узкая талия и костлявые кисти. Шлейф естественного запаха ванили, чего-то до слёз родного, даже молочного, но в то же время отрезвляющего и совсем немного резкого. Плюшевый стиль одежды: постоянные свитера и худи, вместо рубашек, потому что холодно; штаны заместо брюк. Приказной тон в случае непослушания и расслабленная улыбка после. Разные и милые привычки: закутываться в плед, часто улыбаться при зрительном контакте, при каждой встрече придумывать новое приветствие, засыпать в обнимку и закидывать ногу, морщить нос от неприятных запахов и прыгать от переполняющих эмоций.       Чонсон знал о Чонвоне всё, даже слишком много для небольшого периода близкого общения. Он не нарочно изучил его, запомнил «изъяны» и превратил их в особенности, знал все привычки и предугадывал мысли, действия. Стал вторым домом и обрел своё спокойствие. Они были слишком близки для такого неожиданного и резкого разрыва.       Что теперь с Чонвоном? Как он живёт, что делает, чем дышит теперь? Может быть, за полгода у него появился кто-то другой? Пришла замена старому Джею и затмила своей искренней чистотой? От подобных мыслей у парня затряслись руки, а слёзы внезапно прекратили протаптывать соленые дорожки по щекам.       Он нашарил в ночной темноте телефон и, включив его, замер. На экране блокировки стояла совместная фотография с Чонвоном. Снимок вышел практически домашним, уютным и комфортным, ведь Чонсон случайно нажал на камеру и получил пару смазанных воспоминаний. Они были сделаны двадцать пятого ноября, за день до кульминационного события.       Ян тогда от радости набросился на Пака с объятиями и едва на диван не повалил. Тот всегда удивлялся сколько силы хранили в себе рельефные мышцы рук и широкие плечи. Для работы следователем нужна хорошая физическая подготовка, иначе как с преступниками работать?       Глядя на фотографию, Чонсона била дрожь, пока в голове одна за другой проносились мысли. Он не мог представить рядом с Чонвоном кого-то другого. Закрыв лицо ладонями, гаджет оказался отброшен, а содрогавшийся силуэт рухнул спиной на матрас.       Лучше быть поодиночке, чем с кем-то другим. Он звучал слишком эгоистично и неправильно. Было страшно осознавать и признавать собственную любовь к Чонвону. Чонсон боялся именно этого.

***

      Один мудрец сказал, что лучшее доказательство любви — это доверие. Когда Чонвон впервые услышал эту мысль, точнее, цитату, то надолго погряз в размышлении о том, что же такое любовь.       Ему было свойственно подолгу сидеть и думать над одной мыслью, разгадывать сложную загадку часами. Отчасти, поэтому и была выбрана профессия следователя: аналитический склад ума.       Чонвон, как говорилось ранее, в детстве являлся очень любознательным ребёнком, который каждую минуту задавал родителям интересующие вопросы. Отвечала обычно мама, и на диллему, что такое любовь, произнесла следующее:       — Вон-и, ты ещё маленький для такого, но я постараюсь тебе объяснить, — она опустилась на корточки и улыбнулась. — Любовь — это очень сложная вещь, и ко всем она приходит и проявляется по-разному. Она тесно дружит с доверием, поэтому если один человек не доверяет или сомневается во втором, то ничего хорошо у них не выйдет. Просто запомни, что любви не существует без доверия.       Годы шли, Ян взрослел и проходил разные жизненные этапы, взбирался на вершину и падал на дно, сбивая костяшки в кровь. У него собралось достаточно много опыта в отношениях и других аспектах жизни для восемнадцати лет. Он запоминал много информации, заучивал для сдачи зачётов и дальнейшего использования в работе, но одни слова остались неизменны.       У Чонвона были двое серьёзных отношений. Первые с девушкой, в школьные годы. О них он не любил вспоминать: слишком много мороки с ней было; просила всего, а в ответ и пальцем не хотела шевелить. Вторые произошли уже с парнем. Полгода цветочного, яркого и милого периода сменились месяцами упрашиваний лечь в постель за один букет и обворожительную харизму. Ян с первых предложений понял что на уме у ранее симпатичного человека. Однако сразу сбежать не удалось, долго тот ещё гонялся, только спустя три месяца отстал. Наверное, нашел себе новую жертву. Некоторые бы после таких отношений говорили, что, мол, у меня травма и больше ни с кем не хочу встречаться. Следователь в свою очередь просто понял, что разные есть люди и ему немного не повезло.       У всех своя судьба, от неё точно не убежишь.       Когда Чонвон встретил Джея, то не сразу понял что к чему и зачем столь красивый парень появился в его жизни. Первое время он напоминал ему крайнего партнёра: такие же смазливые ухаживания и комплименты. Сначала закрадывались мысли, чтобы сразу оборвать общение и любые связи, но была одна отличительная черта у Пака. Её не нашлось ни в одном из симпатичных Яну людей — терпение.       Парень умел спокойно терпеть, чем смог удивить Чонвона. Работа следователя сопутствовала с ненормированным графиком, задержками на работе и другими лестными штуками. Других бы постоянные опоздания на встречи или отмены прогулок сильно задели, но не Джея. Казалось, он вообще не умел обижаться.       Раз пришло смс с содержанием «извини, не смогу прийти, работа не отпускает», два, три, четыре, а пятое стало слишком совестно отправлять. Чонвон при встрече излил душу и просил прощения за отказы, думая только об одном, — чтобы Пак не начал воротить носом и говорить, мол, ты просто ищешь отговорки. Нет, всё получилось совершенно наоборот. Он взял холодную ладонь в свою и, глядя в глаза, сказал, что ничего страшного или обидного в этом не видит. Они уже взрослые люди, а это значит, что в любой момент могут появиться неотложные дела, и это нормально. Парень расценил подобные слова, как признание в симпатии.       Жаль, что Чонвон не придавал значения мелочам и не думал, что ему нагло врали в лицо. Почему Джей вставал поздно — в десять, а то и в двенадцать дня, — если работа начиналась у всех с восьми или девяти? Почему практически сразу отвечал на смс? Почему всегда предлагал встретиться в рабочее время, хотя сам не раз повторял, что обязанностей у него не занимать и свободного времени мало? Именно эти «мелочи» остались вне поле зрения.       Чонвон думал, что нашел в Джее дом. Думал, что напускная атмосфера комфорта реальна. Думал, что сам парень и вездесущее спокойствие созданы для того, чтобы успокаивать его после работы, приводить в чувства или позволять в них растворяться.       Чонвон думал, что Джей и есть его судьба, поэтому так слепо верил во всё: в слова, действия и даже любовь. В очередной раз повёлся на комплименты и источающее чувство спокойствия.       Он снова ошибся.       Дни летели друг за другом, как напуганные птицы от громкого шума. Все часы слились в единый большой день, иногда только всходило солнце и заходила луна, менялись стены и комнаты.       Мрачный и прохладный кабинет стал роднее, чем собственная спальня и, в целом, вся квартира. После эмоциональной истерики и попыток проанализировать ситуацию в положительное русло, парень решился на ближайшее время закрыть дверь в спальню. В ней хранилось слишком много воспоминаний, от которых становилось не по себе, а в уголках глаз начинала скапливаться соленая влага. От кухни, к сожалению, не скроешься и двери не закроешь, но и здесь нашёлся своеобразный выход.       Питание у Яна раньше было не ахти из-за перебежек от участка до дома и по другим учреждениям для нахождения информации для расследования дела. Из-за стресса и постоянного нахождения в тревоге, ощущения не безопасности оставалось только за питание переживать.       Джеюн каждый божий день навещал Чонвона, звал на обед, иногда даже на ужин приглашал, только зачастую слышал отказы. Сколько раз не повторял, что нельзя себя так бичевать и доводить до изнеможения. Парень в ответ либо молчал, делая вид, что работал над бумагами, либо совсем тихо отвечал, что в мыслях не было ничего подобного. Кинолог даже глаз не мог закатить, ведь видел с какой скоростью менялся друг.       День сменялся ночью, а серые синяки под глазами фиолетовыми. Яркий блик в глазах быстрее утихал, сливаясь со зрачками и радужкой. Светлая, чуть загорелая кожа, нездоро́во бледнела, мелкие венки и капилляры стали слишком видны, из-за этого казалось, что следователь чем-то болел. Кисти у него и раньше были тонкими, но стали ещё более узкими; косточка на правой слишком выделялась. Пальцы на ладонях оказались обтянуты той же бледной кожей, и если руки сжимались в кулаки, то и вены, и кости сильно выпирали. Да даже ремешок на поясе перестал плотно сидеть, то и дело задираясь наверх.       Может быть, Чонвон и не замечал подобных перемен, но внимательный к деталям Джеюн всё заметил. Ему было морально тяжело наблюдать, как такой добрый и светлый человечек тускнел на глазах, терял желание радоваться прожитому дню, переставал часто улыбаться. Он не являлся тем, кто стоял в стороне и смотрел на столь ужасную, плачевную картину. Нет, он являлся тем, кто всегда помогал и протягивал руку помощи, впоследствии становя на крепкие ноги.       Однако Чонвон был другим. Когда Шим буквально хватал его за руку, чтобы вытащить из утягивающего на дно дерьма, тот не хватался за ладонь, как за спасательный круг. Он вообще никак не хватался, это его надо было держать. Создавалось ощущение, что парень не хотел выбираться из вязкого болота.       Шим отчаялся помогать, а Ян перестал ждать от кого-либо помощи. Уверенность не присутствовала, что и на этот раз не бросят, использовав в своё удовольствие.       Чонвон бросил себя и свою жизнь на произвол судьбы. Если полегчает, то отлично, если нет, то так и надо, задумано было сложным периодом. Следователь просто устал, но в случае взятия отпуска, который ему полагался, он сойдёт с ума.

***

      «Наверное, для них будет удивлением, когда в один из дней их мысли сойдутся, и они решат признаться в своей влюбленности. В один вечер и один голос.»       Сону и Рики обнаружили друг друга в момент, когда стояли в полумраке тесной комнаты и обнимались. Японец прижал его к столу, заставляя поясницей упереться в ледяной металл. Однако холод не чувствовался от слова совсем: теплые и большие руки на талии грели получше всяких пледов и свитеров. Собственные руки нашли законное место на широкой спине и плечах, а голова уместилась в ямочке на ключицах. Ноги сплелись в непонятную вереницу и со стороны разобрать где, чьи казалось нереальным.       Пара стояла бы в подобной позе весь последующий вечер, но Нишимура решил немного по-другому. Неожиданно руки скользнули с талии под бедра и одним движением усадили опешившего Кима на стол. Тогда прохлада пробежала на коже табунами мурашек.       Однако в конец опешил парень на моменте, когда черные омуты очутились напротив своих в паре сантиметров. Рики продержал зрительный контакт долгое время — всего полминуты, но по ощущениям все десять, — а после двусмысленно обратил внимание на приоткрытые пухлые губы.       — Можно?       Сону не дурак, но в этот момент знатно подвис, словив себя на том, что перестал дышать и моргать. Всё, что он смог из себя выдавить — нервный кивок и еле слышное «конечно».       Японец моментально накрыл малиновые от блеска губы своими и сжал ладонями талию. Ким хотел было ахнуть, но не смог и пошевелиться. Настолько сильно влиял на него парень, что уже говорить про поцелуи.       Нишимура несильно смял до сумасшествия сладкие губы и, наконец, почувствовал слабый ответ. На предплечьях появилась мертвая хватка бледных пальцев, кричащая о том, чтобы в ближайшее время ничего местами не меняли.       Ким прикрыл глаза, хлопнув ресницами, в то время как Рики забвенно наблюдал за появляющимися от смущения красными пятнами, расползающимися по всему лицу и шее. И всё же его объект любви был удивителен во всех аспектах этого слова. Ему отвечали на поцелуй неуверенно, даже вяло, словно боясь разбить сокровенное спокойствие на мелкие осколки.       Как бы не хотелось отстраняться, воздуха катастрофически не хватало, из-за чего начинали колоть лёгкие и немного щипать губы. Последние чуть зудели от юркого скользящего языка Сону. Вообще, это Рики хотел слизать с губ персиковый блеск, но за него уже всё решили.       Они отстранились друг от друга и застыли. Этого момента пара ждала слишком длительное время, поэтому и не верилось в произошедшее. Внутри взрывались фейерверки радости и детского счастья, а на деле глаза в глаза и тяжелое дыхание от долгого поцелуя, пусть даже не с языком. У них ещё много времени впереди, успеют ещё.       Первым очнулся Рики и на радостях набросился с объятиями, прижимая крепкой хваткой на талии теперь к стене. Сону пришёл в чувства позже, но ответил на объятия, ощущая себя самым счастливым человеком на свете.