Творцы-мученики

            Ксавье честно старался идти медленно, растягивая шаг, но стоило свернуть за угол — и ноги сами понесли к спальне с такой скоростью, что он едва не свалился с лестницы, прыгая через три ступеньки.       О господи, он только что вынес Уэнсдей Аддамс. К чертовой матери с игровой площадки.       Это как проходить игру на самом сложном уровне без сохранения: пóтом с ладоней можно было умываться. Но он затащил, не зассал и справился. Заставил ее прикусить собственный язык.       Просто жесть, это было так охерительно. Так восхитительно.       Он выдохнул, отлепился от двери, к которой прижимался спиной целую пару минут и рухнул на кровать, закрывая глаза — резкий всплеск энергии прошел, и теперь тянуло передохнуть. Ее образ был выбит на веках, и Ксавье с удовольствием насладился им еще раз: шикарное смятение, проступившее на порозовевшем лице, приоткрытый рот, пальцы, вцепившиеся в стрелы — она мечтала всадить одну ему в глаз? Должно быть, она даже не подозревала, как потрясающе выглядела в этот момент. Зато Ксавье только что получил себе не только идею для скетча, но и крошечный ключик от тайного сокровища — оказывается, ее было так просто столкнуть с колеи. А когда она попадала на неизведанную территорию, прочитать любую эмоцию на лице становилось проще, чем детскую книжку с картинками.       Это маленькое открытие щекотало его изнутри так же, как шампанское, украдкой выпитое на приемах отца, куда он иногда попадал.       Через пару дней, когда подошло время очередного сеанса, он обнаружил, что головокружительное чувство победы куда-то испарилось, а его место заняло отвратительное раскаяние. Примерно то же самое было, когда они с ребятами собирались вместе потусить — за любой пьянкой в Белладонне приходило неумолимое похмелье. Скрестив руки и ноги, Ксавье отчаянно пытался огородиться от проницательного взгляда Эмибет, но это было так же эффективно, как останавливать прущий на тебя бульдозер — она преспокойно разгадывала любую его позу и тень, проступившую на лице. И это одновременно ощущалось и хорошо, и плохо.       — Правильно я понимаю, — начала она неторопливо, поглаживая развалившегося на коленях кота, — что сначала ты был в восторге от того, как поступил, а теперь жалеешь?       — Я повел себя, как мудак, — сказал он жалобно, принимаясь ковырять и без того потрепанный подлокотник.       — Разве ты не защищался?       Да, если учитывать, что нападение — лучшая защита.       — Нет, я напал первый. Она хотела мне что-то сказать, но я не позволил. Ты думаешь, я правильно поступил?       Может, она наконец дозрела до того, чтобы извиниться перед ним — лучше поздно, чем никогда. Конечно, одних слов мало, чтобы забыть нанесенную обиду, но это лучше, чем ничего. Может быть, он потоптался по тонким росткам ее совести, и новые больше не отрастут.       О боже, он точно мудак. Тут же заплескалось сожаление, наполнив горло невысказанными оправданиями.       — Я думаю, здесь правильнее спросить следующее: как ты считаешь, правильно ли ты поступил? У нас же открытый микрофон, помнишь? Ты хочешь, чтобы я тебя похвалила, или чтобы поругала?       Ксавье ухмыльнулся и почесал подбородок.       О, он такой ужасный, порочный и грешный, он точно попадет в персональный котел.       — Со вторым я прекрасно справлюсь сам. На самом деле, честно, это было обалденно. Я почувствовал силу. Из всех противников ей отвечать было сложнее всех. Но я больше не ощущаю себя беспомощным. Как будто прошел главного босса. И теперь, сколько бы она не нападала на меня, я знаю — любые выпады можно парировать. Но черт, это было нехорошо.       Эмибет медленно сняла с пальцев несколько шерстинок — с потеплением Томми начал страшно линять, и даже ее темно-синий свитер был испачкан.       — Ты снова хочешь ее обидеть?       Ксавье немедленно покачал головой.       Это все еще была Уэнсдей — девчонка, на которую он ужасно запал, и чувства, вспыхивающие в груди каждый раз, когда она появлялась в зоне видимости, хоть и притухли, но не угасли насовсем.       Видимо, ему и правда был нужен этот выплеск. Показать ей, каково это — быть на его месте. Дать ей понять, что она больше не сможет быть с ним плохой.       Ладно, он просто будет считать это опытом. Неважно, хорошим или плохим — все равно Ксавье чему-то научился.       — Знаешь, ты очень четко описываешь свои мысли и чувства, а это может далеко не каждый.       — Да брось, разве не все так делают? — смутившись, он ответил, как какая-то кокетка, и сам же застремался своих слов.       — Далеко не все. Думаю, ты и сам это знаешь. И ты выражаешься не только через слова. Что обычно говорят о твоем творчестве?       — Людям нравится. На самом деле, я очень редко слышу негатив. Только если работы их пугают. Но я давно такое не рисовал.       Его самого порой пугало то, что выходило из-под руки, особенно после того случая с Хайдом. Вольно или невольно создать собственное чудовище — это было чем-то, чего он бы никогда не хотел.       — А ты как-то делишься своими картинами с людьми?       — Показываю скетчбук, иногда готовые картины. Мне больше нравится процесс, чем результат, — признался он. — А к чему это?       Они не так часто обсуждали рисование — скорее вскользь между другими темами. Ксавье не понимал, зачем чинить телегу, которая и так прекрасно едет.       — А нет желания завести свой блог? Тогда о тебе узнают и другие.       Так вот в чем дело. Она все-таки заметила его амбиции. Сколько бы он не пытался себя передавить и не высовываться, это перло из каждой его поры.       — Боюсь, отец может не оценить. Он всегда считал меня немного сумасшедшим и разочаровывающим. Хотел сохранить меня, как тайну.       — Но ты бы хотел обрести голос?       — Конечно! Конечно, хотел бы.       — Исходя из того, что я о тебе знаю, можно сказать, что ты целеустремленный и смелый, увлеченный человек. Стремишься быть первым. Так если ты хочешь большего, почему бы не попробовать это получить?       — Это непросто.       — Конечно. Но возможно же? Ты просто выставляешь что-то, отпускаешь, а люди решают, взять это или пройти мимо. И их реакция — не твоя ответственность. Сделай это для себя. И кто знает, может, однажды я получу приглашение на твою выставку.       Он бы и правда хотел пригласить Эмибет на свою выставку. Он буквально видел, как люди ходят от одной картины к другой и долго стоят у третьей, попивая что-то из бокала, а потом подходят поздороваться. И все они, безусловно, впечатлены — в любом из существующих смыслов.       Это было бы здорово.       Он снова задумался о том, чего бы хотел в будущем — и чего бы не хотел. Уж точно не идти по стопам отца и становиться известным предсказателем, провидцем, знатоком сердец людей и так далее. А вот зарабатывать тем, что ему нравится — очень даже.       Эмибет в очередной раз зажигала крошечный фонарик на его темном пути, усеянном ямами и лужами.       — Ладно. Один день — один пост.       — И помни, что волнение в таких случаях — нормальное явление. Ты молодец, Ксавье.       Ее пальцы чесали сонного кота по макушке, и на мгновение ему показалось, что они точно так же трогают его душу — ту самую, в которой начинали цвести первые цветы.

***

      — Полный абзац, — мрачно пробубнила Энид, листая что-то в телефоне. — Куда ни посмотри — одни блогеры, творческие люди, осознанные личности и инфоцыгане. Бесит!       Уэнсдей, после очередной тренировки пластом лежавшая на кровати, апатично приоткрыла один глаз.       — А ты разве не блогер?       — Это другое! Теперь и Ксавье влез в это дерьмо. Вот, посмотри.       О нет. Только не Ксавье, только не сейчас, когда ее батарейка активности села практически в ноль. Уэнсдей не готова встретиться с ним снова, пусть даже через экран телефона — воспоминания о собственном фиаско все еще слишком свежи.       Она ведь правда готовилась — не репетировала, как он иронично-горько сказал, но прокручивала в голове все варианты и фразы, безжалостно отбрасывая те, в которых она выставляла себя жалкой слабачкой, и те, в которых жалким слабаком выставлялся он. Ей так хотелось сделать это идеально — как и любую свою авантюру.       Почему-то извиниться оказалось сложнее, чем выступить против Крэкстоуна. Хотя, может, там она просто не успела подумать, а сразу сделала, а теперь у нее было время сварить из своих размышлений крепчайший бульон и потом им же и подавиться — великолепный провал.       К сожалению, Энид не читала мысли, и потому преспокойно подкатилась к ней на кресле и сунула в руки телефон, громыхнув брелоком в виде волчонка.       И правда, он выставил свою картину в социальную сеть — старый город, как будто Прага, с поразительно аккуратной прорисовкой множества башенок и стрельчатых окошек. Над острыми крышами в серебристых облаках плыла тонкая рогатая луна.       Интересно. Практикуемся в остроумии, потом постим рисуночки. Какая многогранная личность!       К ее величайшей досаде, рисунок и правда был хорош — при всем предвзятом отношении к Ксавье она не могла этого не признать. Очевидный талант плюс напряженная работа дали хороший результат.       Ей вообще нравилось думать о том, что талант — это не поцелуй в лобик от бога, или кого-то еще, после которого любая вещь, выходящая из-под рук, становится шедевром. Скорее, это было похоже на то, как люди годами ходят в спортзал, добиваясь совершенства формы — день за днем, кубик за кубиком. И как она могла видеть, Ксавье времени даром не терял.       — Он выкидывает по одной работе в день. И посмотри на лайки!       Даже глухой услышал бы обиду, сквозящую в ее голосе. Энид тоже старалась: постоянно что-то монтировала, писала сценарий и потратила кучу денег на всякую дрянь, но что-то шло не так, и с каждым днем она мрачнела все больше.       — Всегда подозревала, что этот позер может выкинуть что-то подобное, — небрежно бросила Уэнсдей. — Кому вообще сдались его картинки.       — Я не завидую, не надо меня утешать, — выпалила Энид. — Просто я тоже стараюсь, но этого постоянно недостаточно. Постоянно…       Раздался шелест колесиков, и шлейф разочарования потащился следом — Уэнсдей видела его, даже лежа лицом в матрас.       Когда Энид грустила, в комнате становилось будто бы холоднее и сырая тоска начинала просачиваться сквозь доски пола. И как бы сильно Уэнсдей ни любила запах плесени из углов, радуга и постоянный праздник давно уже стали привычными — и оттого самую малость желанными.       Она села на кровати.       — А где посылка с моими помадами? Ты так и не показала, что купила.       Энид, уже успевшая унылой лужей растечься по столу, подняла голову.       — А зачем? Ты же сказала, что не хочешь.       — Вдруг мне что-то понравится. Моя кончается.       Это была ложь: в тумбочке лежало несколько коробочек.       Энид подозревала: ее маленький рот искривился.       — Что ты делаешь?       Лишает себя спокойного вечера, очевидно.       — Хочу выбрать новую помаду, или две. Неси свою коробку.

***

      Тот, кто придумал дополнительные занятия, явно был очень умным чуваком. Наверняка он был страшным выскочкой и его все ненавидели.       А вот тот, кто придумал эти дополнительные занятия прогуливать — он молодец. Ксавье надеялся, что ему были обеспечены пожизненный почет и уважение.       Они с Аяксом завалились в спальню после обеда — к нему так никого и не заселили, и Ксавье автоматически превратился в чувака с постоянно лысой хатой — так это называл сам Аякс.       — На какой серии мы остановились? — спросил Ксавье, включая ноутбук. Аякс, роясь в тумбочке со снэками, вылез с добычей и задумался:       — Шестая? Не помню. Там они играли в десятку червей.       — Сейчас… нет, это мы видели. По-моему, восьмая. Мы на финале.       — Не помню я, — упрямо повторил Аякс, хрустя оберткой и подкатываясь к столу на втором кресле, оставшемся после отъезда Роуэна.       — Потому что ты отрубился, — уточнил Ксавье, перематывая титры.       — А так чего ты не разбудил?       — А я пытался! На меня нашипели.       — Вот черт, я под властью матриархата! Эти женщины сведут меня с ума! — он ловко спрятал юркую змеиную головку, показавшуюся из-под шапки — Ксавье едва успел отвести взгляд.       — Они с Энид как себя ведут?       Аякс захрустел чипсами, наблюдая за действием на экране, а потом принялся мотать.       — Я это видел. Ну, Энид сразу показала, кто в доме хозяйка. Теперь они не отсвечивают, когда я с ней. Но, конечно, шапку снимать не дают.       Ксавье попытался представить, как это — заниматься сексом (а они, очевидно, им занимались) в одной шапке. Так же кринжово, как в одних носках?       — Я вижу, что ты думаешь о чем-то мерзком, — заметил Аякс, наконец оставив серию в покое и откинувшись поудобнее.       — Ни о чем я не думаю, — не моргнув глазом, соврал Ксавье и отправил в рот горсть соленых сухариков. Еще не хватало произнести это вслух.       — Ну-ну, — ухмыльнулся Аякс. — Так что там с Уэнсдей? Я слышал, вы поговорили.       — Ничего особенного. Скорее в очередной раз поцапались. Не хочу об этом.       Наверное, Аякс и Энид были очень похожи — оба с легким характером, компанейские, деликатные, когда это необходимо, и со стальным стержнем внутри — их не сломить, не сожрать. С ними рядом у Ксавье постоянно было тепло в груди и казалось, будто проблемы становятся бледными и даже если не пропадают, то точно жалко жмутся по углам.       И Уэнсдей, и Ксавье с ними повезло.       — Бьянка писала, — зачавкал Аякс спустя несколько минут, отвлекая Ксавье от экрана — там как раз во все стороны разлетелась очередная взорванная голова. — Предлагает на следующем собрании снежки, пока снег не растаял. Я хочу позвать Энид.       А где одна, там всегда и вторая. Ксавье знал, на что он намекает — осторожная попытка столкнуть их вместе. Может быть, в этот раз они ограничатся побоищем на снегу. Почему-то он уверен, что Уэнсдей залепит ему все лицо.       Возможно, он даже не против — при условии, что он сделает то же самое по отношению к ней.       — Буду иметь в виду. А теперь заткнись, кажется, движ начинается.       О, этот дивный день, когда они фехтуют.       На самом деле, Ксавье не планировал посещать и это занятие тоже — но тренер выловил его в коридоре сразу после обеда и не совсем в педагогичной манере пообещал переломать обе ноги, если он не явится и в этот раз. Так что пришлось срочно сместить приоритеты от второго сезона сериала в сторону фехтовального зала. К счастью, среди череды единообразных поединков было кое-что, доставлявшее ему удовольствие: у Уэнсдей не получалось фехтовать в совершенстве, а значит, практически каждая тренировка становилась фееричной. За качество шоу она отвечала со всей серьезностью, и к счастью, Бьянка никогда не отказывалась разделить с ней главную роль.       Однако, у тренера на сегодня были другие планы — то ли ему надоело смотреть на одно и то же (на самом деле каждый их бой неповторим), то ли он решил проучить незадачливого прогульщика. А может, хотел дать Уэнсдей шанс проявить себя. Вот она, совсем рядом — напряженные плечи, вся натянутая, как стрела, стоит спиной, как самая настоящая бука.       Но Ксавье ее не боится.       — Давайте, Ксавье, Уэнсдей, — махнул рукой тренер, и если Ксавье еще сомневался, стоит ли, то Уэнсдей в одно мгновение стянула с головы защиту и повернулась, даря ему один из лучших убийственных взглядов.       Он мог бы умереть, но предпочел повременить: ее губы кобальтово-синие, а не вишневые, как обычно. Что это, смена предпочтений? В мастерской должна быть краска такого оттенка, а если все же нет, то он замешает, потому что ему срочно она нужна.       Проследив, куда он смотрел, Уэнсдей в отвращении скривилась и встала в стойку, покачиваясь, как кобра.       Он знал, чего она хотела — всегда до первой крови, иначе неинтересно — ее никогда не устраивали эти тупые пляски, только целостность шкуры на кон. Ксавье, в общем-то, не был против — тем более, что он не проиграл ни одной схватки, не считая тех, когда откровенно поддавался.       Черт, это их первый поединок, наверное, он должен хоть немного переживать? Но губы предательски растянулись в улыбке, а глаза никак не желали отпускать ее восковое лицо.       Как бы сильно он ни был зол, отрицать очевидное нельзя — Уэнсдей дико красивая. Фарфоровая кукла, готическая статуэтка, привидение — это все о ней, и все же, не совсем подходило. Она стояла ровнехонько напротив, расставив ноги и слегка присев, бессовестно сканируя его. Выжидая.       — Ты собираешься нападать? — поинтересовался он спустя полминуты. Она моргнула — и метнулась вперед. Он едва отскочил, фыркнув, и ее укол остался в воздухе, не достигнув цели. Такими трюками не победить — Ксавье не просто хороший художник, он еще и наблюдатель. Все ее движения изучены давным-давно.       Он качнулся влево, уходя от удара в бок, и не удержал издевательский смешок, сделав выпад — она едва успела отскочить с возмущенным выдохом. Быстрая девочка.       С ней биться — это же самое, что танцевать танго, хотя Ксавье все же предпочел бы второе — было интересно посмотреть на нее в платье с разрезом до бедра. Плевать, что он понятия не имел, как именно его танцевать — ради такого можно и научиться.       Это схватка, бой до первой крови, черт возьми, но Ксавье так слаб — он был не в состоянии прекратить поток поэтического бреда, который плескался в голове, омывая его разогретые мозги и посылая прямиком в сердце картины того, как именно они могли бы…сражаться.       Сражаться.       Один выпад, второй — она отступила, чуть заскользив, но не упав.       Ее тонкие руки, кажется, не предназначались для чего-то тяжелее смычка, и он хотел бы поцеловать каждый палец, каждый сустав на нем.       Третий удар отразился совсем слабо, а на четвертый она, уставшая, неловко дернулась, и под тонкий свист шпаги на паркет рассыпался кончик ее косы вместе с резинкой.       — Очко Ксавье, — бесстрастно сообщил тренер.       Ксавье перевел на нее взгляд — она смотрела на пол неверяще, с подозрением, а потом подняла пылающие адским пламенем глаза.       Да уж, действительно очко. Глубокое и беспросветное. Как вообще можно в один день страстно желать закатать человека в асфальт, а во второй день — просто страстно желать?       В голове зашумела кровь. Ее щеки с неровным румянцем, трупные губы, и черт, начавшая распускаться коса — три волнистых ручейка тускло заблестели в свете лампы. В случае с ней это можно считать за разврат.       — Это уже ни в какие ворота не лезет, — процедила она, еле шевеля губами.       Интересно, а эта помада испачкала бы его губы, если бы они целовались? Он бы выглядел так тупо, весь измазанный, как смурфик. А может, и нет.       — Ты за это заплатишь, — мрачно выплюнула Уэнсдей, когда он никак не отреагировал. Ну а что ему сказать? Он не сожалел о том, что случилось, к тому же, странно, что этого не произошло раньше — стоило убирать волосы во избежание чего-то подобного.       Интересно, это подошло вместо первой крови?       Уэнсдей в ледяной тишине положила шпагу на место и вышла из зала, шарахнув дверью с такой силой, что Ксавье не удивился бы, пойти она трещинами.       Видимо, подошло.

***

      Волосы пришлось укоротить.       Уэнсдей мрачно покачивалась на табуретке в ванной, пока Энид щелкала ножницами, неодобрительно цокая языком.       Чертов ублюдок.       — Уверена, что не пойдешь в парикмахерскую? Я не мастер…       — Неужели не можешь просто отрезать волосы ровно? — ровным тоном поинтересовалась Уэнсдей, и ворчание прекратилось, а черных волосков на плитке стало чуть больше.       Ладно, это не драма, она не станет истерить из-за пары сантиметров волос. Может, из-за десяти.       Это был удар не по волосам, а по ее гордости. Она знала, знала, черт его возьми, что он мог этого не делать, но все равно сделал. Так нравится видеть ее в бешенстве? Она с удовольствием покажет ему еще раз.       Бедный несчастный депрессивный Ксавье, который замазал черной краской рисунок ворона, как только вернулся в школу после вынужденных каникул, да так смачно, что на стене остались жирные потеки аж до самого пола. И посмотрите, что теперь — он чисто издевается, сначала затыкая ее чистейшие порывы, а потом еще и портит прическу.       Мало того, что собственное тело начало ее подводить, так еще и это.       — Готово! — объявила Энид замогильным голосом, и Уэнсдей встала, рассматривая в зеркале плоды трудов. Вроде бы неплохо, проплешин нет.       — Ну как? — спросила соседочка, прижимая ножницы к груди.       Уэнсдей подергала себя за укороченные пряди, нахмурилась, но в конце концов объявила:       — Пойдет.       Эта обида отправилась в ее персональную черную книжечку, и Ксавье мог бы не сомневаться — он получит ответ за каждый такой момент. Уж Уэнсдей постарается.       Бессонница набирала обороты, и это было уже совсем нехорошо. Смирившись с тем, что выспаться сегодня не удастся, Уэндей вытянулась бревнышком в постели, заложив руки за голову, и уставилась в никуда, медленно моргая. Как будто у нее и без этого было недостаточно времени подумать.       Прошло так много времени, а Тайлер не объявился. До конца зимы оставалось всего ничего, и ожидание из просто утомительного давно переросло в нечто большее.       Раньше мысли о нем напоминали ресницу, попавшую под веко: не больно, но остро ощущается, и сколько не три глаз, она остается на месте. Теперь же ресничка превратилась в шестиметровое бревно.       Уэнсдей проспалась с мыслями о Тайлере и засыпала с ленивыми рассуждениями о том, под какую корягу он залез и сколько еще планирует там сидеть. Или не засыпала — в поисках подтверждения она покосилась на светящийся в темноте циферблат, не особо надеясь на хороший результат.       Часы бесстрастно показывали 3:17.       Может он тоже сейчас не спал и смотрел на рогатый месяц, заглядывающий в окно.       А может…       Она резко села на постели и откинула одеяло, тут же нашаривая под кроватью тапки. Пульс тут же взял разгон до сотни.       Он может быть на пути в школу прямо сейчас, а она ни сном, ни духом.       Вскочив, она метнулась к комоду и задергала резные ручки, тут же принимаясь рыться в содержимом.       — Что ты делаешь? — донеслось сонное со стороны Энид.       Она должна быть здесь.       С грохотом захлопнув верхний ящик, Уэнсдей переворошила следующий и наконец нашла — салфетка из Флигеля давно смялась, но все еще хранила на себе несколько коротких строк, написанных Тайлером.       Как чувствовала, сохранила.       — Уэнс? — осторожно позвала Энид. — Ты меня пугаешь.       — Подожди, — оборвала она ее, плюхнулась прямо на пол, прижала салфетку к груди и закрыла глаза, глубоко вдохнув, как перед нырком.       Ничего — только густая, как смола темнота.       Уэнсдей открыла глаза и раздосадовано швырнула салфетку прочь.       Тонкие теплые пальцы коснулись ее плеча, и она не нашла в себе сил отстраниться.       Она так устала стоять в чистом поле в гордом одиночестве и в полном боевом облачении, в ожидании, когда появится враг. Музыка нарастала, барабаны были прямо в уши, повторяя один и тот же ритм, но враг не спешил приходить — он над ней издевался. И не только он, еще оставался мерзкий, гадкий, отвратительный Ксавье.       И видения тоже.       Уэнсдей встала, не сдержав разочарованного вздоха, старательно отворачиваясь от сочувственного взгляда Энид — это было хуже всего. Сухие от недосыпа глаза нещадно жгло.       — Может, еще не время? — тихо спросила соседочка, вставая следом, волоча за собой толстое яркое одеяло.       — Время настанет, когда половине школы вспорют глотки, — ответила Уэнсдей.       — Они придут, — упрямо сказала Энид. — Всегда приходили.       Но она почему-то не была так в этом уверена.       Накатившая усталость заставила ее тяжело забраться обратно в постель, и честное слово, каждая нога весила не меньше центнера.       Энид, поколебавшись, села рядом, и принялась подтыкать краешки одеяла, невзирая на раздраженное мычание.       — Ты плохо спишь. От тебя пахнет усталостью, разочарованием и злостью. Не отрицай, — махнула она рукой, стоило Уэнсдей открыть рот. — Я нанюхалась этих запахов от матери, я не ошибаюсь. Что с тобой происходит? Ты можешь со мной поделиться, ты же знаешь.       Конечно, она знала.       Рассказать Энид было бы неплохо. Может быть, этот чудовищный пузырь, раздувшийся внутри и придавивший все органы, наконец лопнул бы и дал ей вдохнуть свободно. Может, ей бы удалось переложить со своих плеч часть ответственности. Энид сильная, она выдержит. Не будет смеяться, даст совет.       Уэнсдей сжала бледные губы покрепче и помотала головой, пока кипящая смола разочарования заливала ей глотку.       Змеи не травятся своим ядом.       Жаль, Уэнсдей не змея.       К счастью, Энид снова ее поняла — как и всегда.       — Может, позже, — она вся была как солнышко — крошечное, и очень теплое. — Тогда я посижу с тобой, пока не уснешь.       Как хорошо, что Энид все равно на недовольное лицо Уэнсдей — она преспокойно устроилась удобнее и не ушла даже спустя десять минут. А на одиннадцатой Уэнсдей наконец заснула.       Она проснулась уже через пару часов от того, что сердце застряло в горле и всеми силами пыталось вырваться на подушку, а на шее выступил липкий пот, но этого никто не видел, а значит, что это было неправдой.       Книга не писалась, после прошлого занятия с виолончелью дико болели мозоли, в бассейне было слишком холодно, и в библиотеку больше не тянуло — даже в ту, что была в клубе Белладонна. Все равно она успела облазить ее вдоль и поперек. Энид и Вещь тоже ушли в неизвестном направлении, бросив ее на произвол судьбы. И даже ужин уже давно прошел. Развлечений попросту не было.       Потаскавшись по комнате и повздыхав, она засучила рукава толстовки и полезла в переворошенный комод, собираясь навести там порядок. Содержимое было высыпано на пол, и она устроилась рядом, подолгу рассматривая каждую вещичку, прежде чем вынести вердикт: выбросить или вернуть на место.       Какие-то чеки, старые тюбики помад и консилеров, пустые бутылочки с прозрачным лаком и потрепанные журналы безжалостно складывались в стремительно растущую кучку, чтобы затем отправиться в свой последний путь до мусорного ведра.       Следующим кандидатом стала небольшая черная коробочка, которой в комоде точно раньше не было. Уэнсдей повертела ее, открыла и вытащила на свет бутоньерку, точнее, то, что от нее осталось — полуистлевшие веточки в черной ленточке. Она и забыла, что когда-то давно Вещь зачем-то притащил ее в комнату и сунул под кипу чистых листов. Наверное, предполагалось, что она будет с улыбкой вспоминать бал и все произошедшие на нем события.       Вспоминать было нечего.       Она тоже не дала никакого, даже ускользающего видения, сколько бы Уэнсдей не вертела пыльную коробочку.       Больше ничего от Тайлера у нее не было.       Она могла бы пробраться в его старый дом. Наверняка там было полно его вещей, но одна лишь мысль об этом вызывала у нее жесткое неприятие. Это воспоминание о том, как они сидели в гостиной, и она обрабатывала рану Тайлеру, понятия не имея, что он сам ее и нанес, то, как она была уверена, что это Ксавье во всем виноват, истеричное состояние Энид и собственное маниакальное…       А ведь раньше она бы сделала это без малейшего колебания.       Была и еще одна мысль, и от ее постоянного прокручивания у Уэнсдей начинала болеть голова. Что если ее дар сломался, или того хуже — покинул ее?       С момента ее возвращения не появилось ни одного, даже самого слабенького видения, и несмотря на заверения матери о том, что все приходит в свое время, Уэнсдей это категорически не устраивало.       Он должен работать, как гребаные часы с вечной батарейки, и чтоб ни единой осечки. А обладать чем-то таким нестабильным, неточным… ну, это пусть Ксавье забирает, как любитель всякой эфемерной чертовщины.       Помяни черта, и он тут как тут: среди множества разномастных бумажек она выдернула желтоватый лист, развернула его к себе лицом и встретилась с собственными равнодушными глазами.       Ксавье успел нарисовать множество ее портретов, и ни один не был похож на другой — углем и акварелью, акрилом и простым карандашом, все они были совершенно разными и по настроению, и по действиям.       Она помнила, как он оказался здесь: она сама украла его из мастерской Ксавье вместе с рисунком Хайда, выходящего из пещеры. Не смогла удержаться, и рука сама сунула бумажонку в карман. Уэнсдей тогда успела много нагрешить, и вряд ли воровство встало бы во главе списка.       Кончики пальцев легли на волосы, пачкаясь от все еще жирного угля. Она уставилась на черные подушечки, задумчиво потерла их между собой и крупно вздрогнула всем телом от мощного разряда, прошившего ее с головы до ног.       В следующее мгновение она уже стояла на ногах.       Это видение, посетившее ее спустя столько времени, не было похоже ни на одно другое — она оказалась посреди спальни Ксавье, немного захламленной и душной, с разбросанными по полу листами. На одном, самом смятом, она снова узнала себя, и размазанный синий на губах и подбородке заставил ее нахмуриться.       Какой он все-таки мазохист и придурок.       С кровати позади нее донесся судорожный вздох. Обернувшись, она увидела, как Ксавье метался по постели и тихо, болезненно стонал. Его глаза наполовину открылись, и шея влажно блестела в свете непогашенной лампы. Плед, в который он когда-то кутался, упал на пол, а подушки разъехались. Он был таким уязвимым, таким открытым, до тошноты хрупким и тонким, что у нее зачесались руки. Она подошла ближе, как раз к моменту, когда он наконец перевернулся на спину, раскинулся по матрасу, как морская звезда и затих, осторожно села на край кровати и, поколебавшись, прижала ладонь ко лбу.       Ксавье застонал снова, громче, выгнулся дугой — и она провалилась еще глубже.       Первое, что она почувствовала — горечь на языке, сухую, как песок. Она закашлялась, но никак не могла получить облегчение — она ей не принадлежала.       Затем вернулось зрение, и она принялась испуганно озираться, шаря глазами по голым деревьям, едва виднеющимся в вязкой темноте. За каждым стволом пряталось по тени, готовой ее сожрать, за каждым скрипом ветки, согнувшейся под тяжестью снега скрывался темный ужас, который только и ждал, пока она отвернется, чтобы ухватить белое беззащитное горло. Холод постучался в виски, проник сквозь уши и заморозил все внутренности, заставив пальцы колотиться. Она не узнала свое хриплое дыхание.       В мертвой тишине раздались отчетливые шаги — чьи-то ботинки крошили ледяную корку на подтаявшем за день снегу. Их обладатель чуть скользил, но уверенно пробирался вперед, до тех пор, пока не вышел на опушку и не прошел прямо сквозь нее, заставив схватиться за потянувшееся следом сердце.       Он похудел и сильно сутулился — куртка висела на нем мешком, а из-под рукавов торчали только самые кончики пальцев.       Влекомая как на цепи, она побрела следом, боясь сказать хотя бы слово. Они шли до тех пор, перед ними не выросла каменным исполином школа, и тогда он прижался лбом к забору, глядя сквозь прутья. Уэнсдей двинулась чуть ближе, едва одернув себя — так сильно ей захотелось снять с его головы капюшон, и наконец увидеть. И ее желание было исполнено: медленно, лениво он повернулся — из-под глубокого капюшона торчали тугие рыжие кудри, бледная кожа казалась синей, и под сотней кровавых брызг веснушки были практически не видны.       Соленый запах заполнил ее ноздри, и она с трудом глотнула воздуха, едва не подавившись. Он смотрел не на нее, как будто сквозь, и на дне прозрачных озер его глаз можно было рассмотреть чистейшую ярость.       Как она не замечала ее раньше?       Она просмотрела сотни документалок про маньяков и убийц, прочитала тысячи страниц о самых громких преступлениях, и все это для того, чтобы в конце концов проморгать их представителя прямо у себя под боком.       Они проводили столько времени вместе. Говорили о таких сокровенных вещах.       Тайлер облизнулся, открыл рот, и…       — Какого черта ты здесь делаешь?! — воскликнул вдруг голосом Ксавье.       Она успела только моргнуть, и в следующий момент вылетела оттуда после мощного тычка, а сознание Ксавье с грохотом захлопнуло свои двери.       Она открыла глаза и уставилась в потолок, рассеянно перебирая то, что осталось от рисунка. Все-таки снова отрубилась, а сколько времени было потрачено на практику.       Это было… у нее нет слов. Попасть в голову Ксавье, пока он видел свое видение — это поразительно, но ее удивило не это. Уэнсдей не боялась леса ни днем, ни ночью. Так же, как не боялась Тайлера — только ненавидела. То, что она испытала — весь ужас, боль и ярость — ей не принадлежало.       Так вот каково это, значит, быть наблюдателем.       Она всегда знала, что Ксавье — мятежная и израненная душа, но одно дело знать, и совершенно другое — ощутить. Это было, как попасть в эпицентр шторма, не имея возможности укрыться.       Как он мог испытывать так много и не сойти с ума? Как вообще оставался жив?       Теперь многое стало понятным.       Уэнсдей тупо уставилась на свои колени, усыпанные кусочками бумаги, даже не осознавая, что все еще трясется. Ксавье был как цунами — после отступления потянул за собой все, каждую каплю ее сил.       Собрав обрывки в кулак, она с трудом встала, добралась до постели и упала прямо в одежде.       Она полежит всего минутку. Совсем немного.       Когда она открыла глаза, за окном уже вовсю светило яркое, совсем не зимнее солнце.       Вот дерьмо, она все проспала. Совершенно все!       Почему не сработал будильник? Как так вышло? Уэнсдей в панике подскочила, но тут же упала обратно, схватившись за голову — потрясающая по силе боль наполнила каждую клетку мозга, и грызла, тыкала и резала безо всякого сожаления. Где-то между короткими болезненными вздохами до нее дошло, почему она не слышала будильник: наступили очередные выходные.       — Можно потише, — проворчала Энид из-под подушки, и Уэнсдей вздрогнула.       То, что вчера происходило, стало чем-то слишком. Куда пропала смелая Уэнсдей? Почему она начала дергаться от каждого шороха?       Пришлось подождать, пока давление в голове немного ослабнет, прежде чем вставать снова и идти приводить себя в порядок. Умывшись и почистив зубы, она прижала полотенце к пылающему лицу. С крана срывались капли и медленно ползли к горлу водостока.       Это в самом деле случилось. Она проникла в видение Ксавье, и там увидела Тайлера, который, очевидно, возвращается. Но когда? Может быть, прямо сейчас?       Ей срочно был нужен Ксавье. Плевать, что они разосрались, ей нужно с ним поговорить. Убедиться, что ее крыша все еще на месте, что она в порядке, и ей не показалось. То, что они увидели, стоит несколько выше, чем обиды, им надо предотвратить очередное побоище в Неверморе. И какого черта в ней самой теперь так много всего того, чего быть не должно?       Едва застегнув на себе пуховик и сунув шнурки от ботинок за язычок, она выскочила из спальни.       Для нее не было секретом, что после подобных снов Ксавье прятался в мастерской, выплескивая на холст и бумагу все, что его переполняло, так что она направилась прямо туда, еще издалека слыша тяжелые басы, сотрясающие хлипкую избушку. Должно быть, все зайцы в округе уже лежали в обмороке.       Пнув дверь, она заскочила в тепло, не озаботившись тем, что принесла на подошвах ботинок целые сугробы.       Ксавье оторвался от холста, не донеся кисть, и недовольно посмотрел на то, как она стряхивает с шарфа снежинки.       — Ты видел! — выдохнула она, но едва ли Ксавье ее услышал — просто продолжил рисовать, даже не сделав потише. Его губы были упрямо сжаты, между бровей пролегла глубокая изломанная морщина. Снова этот замученный вид.       Она бесцеремонно прошла до места, где он стоял, ткнула пальцем на кнопку на колонке, отключая звук и посмотрела на холст, потирая замерзшие щеки.             — Оу.       На нее смотрел Тайлер — огромные глаза, белоснежная кожа, отросшие волосы. Такой трогательный и чистый — Ксавье смог передать абсолютно каждую его черту, не исказив и не переврав. Жаль, что его гнилое нутро не совпадало с внешностью. Должно быть, Ксавье работал с раннего утра, портрет был практически закончен.       — Ты уже сказал Уимс?       Ксавье сунул кисть в банку, повернулся к ней и отрывисто ответил:       — Сказал.       — А что она?       Он дернул плечом, проигнорировав вопрос.       — Какого черта тебе надо?       Уэнсдей отступила на пару шагов назад, оглядывая его. Наверное, он злится из-за того, что произошло. Но это же не ее вина, разве нет? Хотя, она могла бы просто не лезть в его голову. Но как вообще можно было предположить, что случится что-то такое? В конце концов, ее режим Ванги несколько заглох.       — Когда он придет?       Ксавье цокнул языком.       — Я похож на гадалку с хрустальным шариком? Понятия не имею.       — Ты вообще что-нибудь знаешь? — вырвалось из нее недовольное.       Она прошла немалый путь и дважды соскользнула с тропинки в сугроб не для того, чтобы смотреть, как он вырисовывает этому уродцу последние кудряшки. Этот лес, эти тревожные заснеженные елки вытрясли из нее все крошки спокойствия, которые она успела насобирать с утра.       — Давай не сейчас, — твердо оборвал он ее. — Я не в настроении.       Уэнсдей поджала губы — у нее тоже не было желания сарказмировать. Вместо этого она прошлась по мастерской, хмыкнула, заметив собственный портрет, завешенный тряпкой, и присела на краешек стола.       Ксавье, наблюдавший за ней, вдруг ядовито усмехнулся. В глазах загорелись огоньки.       — Погоди-ка… Так ты пришла, потому что сама ничего не видела? Я — твой единственный шанс его остановить, не так ли? Что, твое сверхъестественное кабельное забарахлило?       — Продолжишь в таком тоне — и забарахлишь уже ты, — ответила Уэнсдей, не угрожая, но обещая.       Почему-то он не впечатлился. Она снова забыла о том, что Ксавье — не только про страдания и замученные взгляды, но также про любовь к победе, сарказм и жестокую правду.       — Так ты общаешься с тем, в ком нуждаешься?       — Я не нуждаюсь в тебе!       — Но ты пришла. Отличная прическа, кстати.       Он словно кормил ее отлично измельченным стеклом — по ложечке за раз. Вроде бы крошево, но все равно весьма неприятно, и на зубах хрустело бодрее, чем огурцы.       — За это ты еще ответишь.       — Жду с нетерпением.       То ли стекло потихоньку приобретало вкус, то ли она сама раззадорилась, но перед ней встал неоспоримый факт — она с нетерпением ждала его новый выпад.       По крайней мере, словесный бой не лишал ее волос. Теперь оставалось только самой не давать слабину, и уронить его на лопатки не позднее, чем через три хода. И не обращать внимания на постепенно возвращающуюся головную боль.       — Не буду скрывать, я и правда не получала видения о нем. Зато получала о тебе.       — Зачем ты полезла в мою голову?       Черт. Черт-черт, это был не тот вопрос, который она хотела услышать. По правде сказать, она вообще не хотела слышать никаких вопросов. Не говорить же ему правду — слишком жирно.       — Это вышло случайно.       Он насмешливо фыркнул.       — Все-то у тебя само собой происходит. Как там? Потому что ты такой человек, да? Случайно украла, случайно залезла, случайно обвинила. Удобно!       Несмотря на острый тон, в нем не чувствовалось злости — только желание задеть. Ему все еще было больно, и он надеялся, что она тоже это испытает.       Стоп.       Почему она вообще это знала? И почему на полном серьезе хотела дать ему то, что он хочет?       — Ты ведешь себя, как козел, — сказала Уэнсдей, пересилив порыв извиниться.       Ксавье вернулся к портрету, принимаясь за веснушки. Его рука еле заметно дрожала.       — Я был весь для тебя — с руками, ногами и потрохами. Как мы оба знаем, ты такие широкие жесты не ценишь. Работай с тем, что есть, или не мешай мне рисовать. Тебе нужна моя помощь? Тогда попроси.       — Сдурел что ли?       — Попроси, — повторил он твердо. — Если ты хочешь, чтобы я помогал, придется попросить.       Они оба через это уже проходили, когда ей пришлось соврать про бал. Он серьезно планирует повторение? Снова пройти через это унижение, чтобы получить желаемое?       Черта с два, подумала она.       — Я хочу его остановить, — сказал ее поганый, слабый рот, живущий отдельной жизнью.       — Это я понял, а я тут причем?       Упрямый тупоголовый баран, как же сильно у нее болит голова. Под черепной коробкой прогремел очередной взрыв, и это была конечная остановка.       — Потому что ты видишь его, а я не вижу! — выплюнула она, подскочив на ноги и толкнув Ксавье в плечо. — Потому что я вообще ничего не вижу! И это мой способ… чтобы ты просто… а я… что за черт?!       Она с трудом выдохнула и едва вдохнула — горло сильно сдавило, и потемнело в глазах. Она стояла перед штормовым морем, и огромная волна неслась прямо на нее — ни секунды, чтобы увернуться. Ледяная стена ударила ее прямо в лицо, разбилось о плечи и застряла в волосах, и она, не устояв на ногах, мелко засеменила, накренившись. Неожиданная крепкая хватка чуть выше локтя заставила ее содрогнуться и отшатнуться, мотыляясь из стороны в сторону — вот только ее никуда не отпустили, а в следующую секунду она оказалась прижата к теплой твердой груди.       — Эй, ну ты чего? — донеслось до нее как сквозь толщу воды. — Все нормально, Аддамс, дыши.       Этот запах — соленая вода и прохладный бриз. Перед глазами все еще тряслась зыбкая темнота, и голос, повторяющий, как важно ей дышать, стал маяком в темноте. По миллиметру расслабляя горло, она сделала жалкий вдох, проморгалась и наконец увидела старую посеревшую от множества стирок ткань футболки Ксавье.       Ее чертовы ноги были как желе. Руки тряслись. И о боже, это что за влага на ресницах?!       Уэнсдей задергалась, отпихивая теплые руки, но Ксавье только рассмеялся, и сам дотащил ее до стула — весьма аккуратно, надо сказать. Подумать только, она только что практически сама себя положила на лопатки.       — Знаешь, — сказал он, прислонившись задницей к столику и задумчиво глядя на то, как она вытирает кулаками глаза, — чтобы меня уговорить, не обязательно падать в обморок. И плакать тоже. Но я оценил.       — Заткнись, ради бога, — пробормотала она, пялясь на его кроссовки.       Какой позор. Какой позор       Это не она. Это просто не могла быть она — только не такие поступки.       — Ты что-то сделал со мной ночью.       Он рассмеялся.       — Не хочу напоминать, но это именно ты сделала что-то со мной ночью. И вероятно, ты хапанула.       — Что?       — Хапанула, — медленно, как какому-то ребенку, повторил он. — Переняла мои чувства на себя.       — Что за бред!       — Ну, бред или нет, это правда. Думаю, это к лучшему — посмотришь на то, какой бы могла быть, если бы была… не собой.       Наконец вертолеты в голове замедлились достаточно, чтобы она подняла голову и посмотрела на его открытое лицо. Ни капли злорадства, несмотря на слова. Ну надо же.       Она бы много чего хотела ему сказать, и большую часть этого составила бы грязная ругань. Но он был действительно распахнут перед ней, ни стены, ни ворот, и почему-то она сразу же передумала.       — Так ты собираешься мне помочь или нет?       — Что, объявляем перемирие? - поинтересовался Ксавье, сладко прокатив последнее слово по языку - явно отмечал свой триумф.       — Два ясновидящих лучше, чем один.       — Ты хотела сказать, один ясновидящий, и одна Уэнсдей.       — Неважно. Если нет, то так и скажи. Мне некогда здесь сидеть.       Вряд ли она смогла бы уйти отсюда прямо сейчас — ей казалось, поднимись она на ноги, и тут же упадет на четвереньки. К счастью, Ксавье ничего не сказал по этому поводу — просто вернулся к холсту и взял с подставки баночку бордовой краски. Завороженная, Уэнсдей наблюдала, как он обмакнул кисточку в густую жижу, и резко взмахнул рукой прямо перед портретом. Блестящие жирные капли упали на полные губы и скулы — точно, как в его сне.       Уэнсдей вздрогнула.       Ксавье отставил краску, вытер испачканные пальцы и принялся долго, со смаком, оттирать кисти.       Тянул время, не иначе. Что же, у Уэнсдей не было выбора — и она дала ему прочувствовать каждый момент его триумфа. По мере того, как он размеренно водил тряпкой по кисти, ее сердце постепенно замедлялось.       И когда оно наконец достигло шестидесяти ударов в минуту, Ксавье повернулся к ней, протянул руку и сказал: — Ну пошли.