Возвращение

«20 лет назад в национальном центре исследования вирусных инфекций Мьянмарского города Лашио произошел мощный взрыв, унесший жизни сотни тысяч людей. Город и близлежащие деревеньки снесло подчистую, оставив лишь руины на месте домов и бывшего исследовательского центра. Однако воздействие и последствия взрыва сумели затронуть весь мир и кардинально поменять его. Спустя четверть века, в нынешнем 2110 году, в мире не осталось ни одной женщины. Тот взрыв принес страшную катастрофу всему человечеству: смертельный респираторный вирус поразил исключительно женскую часть населения. Вирусу присвоили название TMF-01 (Tarda Mors a Femina), поскольку, первая в своем роде, болезнь словно оседала в женских телах, медленно развиваясь и уничтожая организм изнутри. Частыми симптомами начала заболевания служили резкие головные боли, ухудшение кратковременной памяти, упадок сил и головокружение, которые в конечном итоге приводили к полной потере моторно-двигательных функций и угнетенному состоянию психики. Женщины всех возрастов умирали медленно и мучительно, в то время как правительства мировых стран пытались найти причину и решение проблемы. Доселе неизвестная вирусная зараза словно в считаные минуты сократила популяцию людей и животных больше чем в половину. Животных болезнь также затронула, привнеся в без того царивший мор панику и голод. Стоит ли говорить, что лекарство не было найдено? Вместо этого обнаружилась странная, неестественная закономерность. Дети мужского пола, рожденные от заболевших и впоследствии погибших женщин, подвергались тщательному медицинскому осмотру на наличие мутаций вируса, которые могли иметь угрозу для оставшегося населения. Вместо вируса были выявлены мутации тела: практически каждый второй новорожденный мальчик имел внешне заметные изменения репродуктивных органов, схожих по строению с репродуктивными органами животных семейства собачьих. В то же время каждый третий новорожденный обладал набором внутренних репродуктивных органов животных того же семейства, только самок. Ученые классифицировали таких детей как «альф» и «омег», соответственно. Над ними велся строгий контроль и наблюдение и, по прошествии 12 лет, в Вашингтоне, Округ Колумбия, был открыт первый центр содержания и исследования детей-мутантов «Исток». Мальчиков со всего мира стали свозить в столицу Соединенных Штатов для изучения патологий тела и поведения. Причиной, послужившей решением для открытия центра, стали изменения в поведении наблюдаемых детей. По наступлении пубертатного возраста у мальчиков начали проявляться типичные для собачьих особей течка и гон. В зависимости от личного цикла каждого из них, мальчики регулярно раз в три месяца показывали признаки тяги к совокуплению: повышенная температура тела, обильное потоотделение, агрессивное поведение и спутанность сознания ставили в тупик обычных врачей и родных детей-мутантов. В рамках эксперимента, первых двух мальчиков, попавших в «Исток», в период течки и гона поместили в одной комнате, что привело к беременности подопытного-омеги. В теории предполагалось, что наличие женских репродуктивных органов позволит омеге выносить и родить ребенка, но, к сожалению, омега не выжил. По прошествии первого триместра открылось внутреннее кровотечение, подопытный погиб, но его случай послужил огромным скачком в решении проблемы популяции Земли. Исследования тела омеги и эмбриона принесли неописуемую пользу в создании препаратов и условий для восстановления человечества.» Хан дочитал статью и развернул журнал обратно к обложке. Надпись большими серебристо-голубыми буквами гласила: «Исток» - начало новой жизни.». Чуть ниже говорилось: «Майкл МакГаллэн – интервью с ведущим специалистом в сфере популяционных решений, а также вопросы к его нашумевшей научной статье-эталону в сообществе ученых.». В самом низу мелким шрифтом стояла дата издания: «10 марта 2112 года.». «Специалист, как же. Таких принято называть маньяками или садистами. И что вообще это старье тут забыло? За три года не удосужились обновить библиотеку, а еще ведущими умами называют» подумал Хан и поставил журнал обратно на полку книжного шкафа. В светлом помещении с высоким, витражным куполом привычно пахло чистящими средствами и слегка хлоркой. Искусственный плющ обвивал многочисленные стеллажи с книгами на первом этаже библиотеки. Из музыкального зала на втором этаже доносились приглушенные звуки фортепиано – кто-то опять играл Clair De Lune Дебюсси. - Только тоску наводит, блин, - пробормотал Хан и направился к выходу из атриума. Хан Джисон находился в «Истоке» уже почти шесть лет. Его привезли сюда против его воли, когда ему еще не было двенадцати. На кануне его дня рождения несколько человек в форме армии Южной Кореи появились на пороге его с отцом дома. Мало что объяснив хозяину дома, и получив в ответ естественную реакцию сопротивления, военные быстро и легко привели отца Хана в бессознательное состояние, а самого мальчика, по сути, похитили. И вот подходит очередная годовщина его пребывания в заточении, вслед за которой вскоре придет день рождения и его восемнадцатилетие. Хан уже, кажется, смирился с мыслью о том, что его отсюда не выпустят и он до самой смерти будет подопытной крысой, но он не мог сильно жаловаться. Они с отцом жили в нищете и впроголодь, он не ходил в школу и все свое детство только и делал, что выживал, поскольку не мог положиться на пьяницу-отца. После смерти матери, отец Хана повредился рассудком, а ежедневные запои только усугубили положение. Доходило до того, что отец временами разговаривал с кем-то, кого Хан не мог видеть, впадал в истерики по совершенно неожиданным поводам, бил сына, а потом молил о прощении, проклинал его и тут же называл своим спасением. С самого рождения Хан жил в страшном стрессе рядом с умалишенным отцом, такому не позавидуешь. А в «Истоке» Хан всегда был сыт, вымыт и одет. Он мог заниматься чем хотел из ряда предложенных занятий, по крайней мере. Он также обзавелся друзьями, которые стали ему здоровой семьей. Как раз сейчас он опаздывал на встречу с ними. Выйдя из библиотеки, Хан направился в крытую зону отдыха, которая находилась на другой стороне огромного парка, недалеко от общежития альф. Друзья завели традицию праздновать дни рождения друг друга весело и шумно, ограничений на развлечения в «Истоке» практически не было. Главное, заранее все запланировать и передать сотруднику центра подробный список необходимых вещей: торт, конфетти и прочее. Хоть вся территория исследовательского центра и была огорожена трехметровым забором под напряжением, внутри было просторно и даже уютно. Гигантских размеров лесопарковая зона служила основой комплекса. В самом центре ее находилось кристально чистое озеро, на берегу которого были разбросаны беседки, скамейки и зоны для пикника. У озера был небольшой причал с десятком весельных лодок и небольшим домиком, где хранились принадлежности для рыбалки. Недалеко от библиотеки также находился крытый бассейн, от которого, пройдя через рощу, ближе к противоположной стене ограды, можно было дойти до концертного зала, совмещенного с кинотеатром. Фильмы крутили без остановок каждый день, начиная с 10 часов утра и до самого вечера, даже можно было оставить заявку. Также на территории комплекса было несколько спортивных площадок под разные виды спорта, велосипедная дорожка, спортивный зал с тренажерами и морг. Да, морг тоже был. Спрятанный в глубине густой рощи, он соседствовал с карцерами для любителей нарушать правила. При всей утопической реальности, созданной для содержащихся в «Истоке» альф и омег, это была тюрьма. Например, трехразовое питание, отвечающее предпочтениям каждого из тысячи подопытных, служило подслащенной пилюлей перед почти ежедневными «процедурами», на которые вряд ли кто согласился добровольно. Не говоря уже о самой цели пребывания здесь всех этих мальчиков, из которых не было никого старше двадцати одного. Хан дошел до озера, где ему повстречались знакомые омеги, он помахал им. Если бы он мог, он бы подружился с каждым человеком в центре, но языковой барьер не позволял. Собирая людей разных стран в одном месте, местные ученые не сильно озаботились вопросом коммуникации между ними. С тех пор, как в середине двадцать первого века английский язык потерял статус международного, люди перестали стараться, чтобы понять друг друга: все единогласно пользовались программами для real-time перевода. А мобильными телефонами могли пользоваться лишь сотрудники, поэтому зачастую приходилось общаться путем пантомимы, что не всегда могло донести мысль. Хан задумался, каково это - иметь мобильный телефон, ведь в трущобах, где он вырос, не всегда можно было найти даже одежду. Он миновал открытую сцену на берегу озера, которая использовалась только раз в год, на день памяти женщин. Утром памятного дня на ней устраивали лекцию по промывке мозгов: говорили в основном о том, как важна работа, что проводится в «Истоке», и как страдали женщины, завещавшие миру чудо в виде альф и омег. Вечером с той же сцены выступал с коротенькой, благодарственной речью директор «Истока», как если бы всем этим подопытным платили за их труд. «Лицемерный шут» из года в год думал о директоре Хан, зевая на задних рядах. Под конец дня запускали дронов, а после салют. Хан дошел, наконец, до крытой зоны отдыха возле общежития. Высокие, прямые столбы, раскрывающиеся к верху по типу кувшинок, неплотно стояли друг к другу, создавая легкую тень. В особенно жаркие дни с верхушек столбов дул искусственный ветер. В этом уютном пространстве на пару сотен квадратных метров лежали разного вида подушки, матрасы и кресла-мешки. Фонтанчики с водой, холодильники с закусками и контейнеры со снэками можно было найти в каждой обитаемой зоне комплекса: лишь нажав небольшую синюю кнопку на пульте ближайшего столба, из-под искусственной травы поднимались необходимые предметы и мусорные баки. Как раз из такого подземного холодильника один из друзей Хана доставал минералку. Невысокий и обширный в плечах парень заметил друга и, широко улыбнувшись, привычно громко окликнул его. - Джисон-а! Вот и ты, думали, не дождемся. - Да ладно тебе, Чанбин-хён, как будто у вас есть другие планы, - усмехнулся Хан. - Планов, конечно, нет, но заставить нас ждать больше часа, угх, - Чанбин со смешным лицом махнул кулаками, притворяясь, что бьет Хана в живот. - Чем ты так долго занимался? Ты пришел со стороны озера, опять в библиотеке завис? – спросил второй друг, глубоко погрязший в кресле-мешке с банкой колы в руке. - Ага, - как-то с разочарованием в голосе ответил Хан. - И как? Нашел что-нибудь? - Если бы нашел, поспешил бы с вами поделиться. А так, голяк опять. - Ну еще бы! Нашел кому на слово верить, - выпалил Чанбин, - не может в библиотеке быть спрятан потайной ход, а Франсуа просто обманщик! И английский у него никудышный. - Тише ты! – шикнул Хан, - Да у меня тоже с инглишем не ахти, но он отказывается говорить с Чанни-хёном или Феликсом, - Хан вздохнул. - Франсуа в принципе ни с кем, кроме как с тобой, говорить не хочет, - сказал третий друг Хана: блондин с веснушчатым лицом и низким, глубоким голосом. Он сидел, как и Чан, в кресле-мешке с пачкой крекеров в руках. - Ликс прав, я сколько здесь ни был, ни разу не видел его с кем-то в столовой или еще где, он постоянно тусуется в библиотеке или один в лесу у кинотеатра, - произнеся, Чанбин приложил руку к подбородку и склонил голову как бы в попытке вспомнить что-нибудь еще. - Не, он точно с приветом и верить ему на слово глупо, - подытожил он. - Даже если он кажется вам странным, я ему верю. Вы просто не видели его лица, когда он мне об этом рассказывал. Он будто ведал мне тайну, за раскрытие которой мог серьезно поплатиться. Значит, мне он доверился, я мог бы хотя бы попробовать что-то найти. - Хорошо, Хан, не злись, - сказал Чан, - мы просто переживаем за тебя, вдруг надзиратели заметят, как ты каждый день что-то выискиваешь в библиотеке? Сразу запишут тебя в нарушителей порядка и запрут в карцере. Не хотелось бы рисковать. К тому же говорят, появился какой-то новый надзиратель, которому доставляет бить наказанных, - уже шепотом закончил Чан. - О, а я слышал, что скоро привезут новеньких ребят, - подал голос Феликс. Из всей группы друзей Феликс был единственным омегой. Он решился познакомиться с тремя альфами только два года назад, хоть и находился в «Истоке» уже больше года на тот момент. Поскольку он родом из Австралии, с первого его дня в центре Феликс прибился к группе англоязычных парней и проводил все свое время с ними. Альфа по имени Оскар не упускал шанса воспользоваться Феликсом в любое удобное для себя время в обмен на обеспечение безопасности омеги. При всем мире, который старались сохранять молодые люди и персонал, многие парни ощущали себя заключенными в тюрьме. Разделяясь на группы, присваивая роли и отыгрывая их, они дрались абсолютно за все: еду, территорию, партнеров. Чанбин как-то по воле случая стал свидетелем такой «тюремной игры» с участием Феликса, Оскара и его дружков. Одного жалостливого взгляда австралийского блондина хватило, чтобы Чанбина захлестнули ярость и чувство справедливости. За попытку стать героем Чанбин провел две недели в карцере, а Оскар месяц в больничном крыле. С того дня Феликс усердно учил корейский язык по книжкам, что мог отыскать в библиотеке, и, разумеется, на живом общении с Ханом, Чаном и Чанбином. Меры пресечения хулиганства и драк ужесточились, но с той потасовки за Ликса даже задира-Оскар поуспокоился и стал меньше цепляться к окружающим. Возможно, тому еще причина - тяжелый и проницательный взгляд Чанбина, на который тот не скупился, завидев попытки буллинга или дедовщины. Вот так, сам того не планируя, Чанбин стал авторитетом в «Истоке», в то время как Феликс неосознанно влюбился в него по уши. - О, серьезно? Остались еще те, кто свободно ходит снаружи? Везунчики…- присвистнул Хан и плюхнулся на заранее подготовленный друзьями матрас. - А что хорошего снаружи-то? – поинтересовался Чанбин, - Куда ни глянь – одна разруха да нищета, смысл жить в таком обществе? - А какой смысл жить здесь? – возразил Хан, - Что, так и собираешься до смерти жить по расписанию, есть, спать и трахаться, когда скажут? Как хомяки, чесслово. Еще совсем недавно он думал совершенное обратное, но произнесенная вслух истина отозвалась неприятно тянущим чувством в груди. Чанбин нахмурился. - Я не вижу ничего плохого в том, чтобы жить в свое удовольствие на всем готовом. - Сказал альфа, от которого нифига не требуется! – он сел ровно, глядя в лицо Чанбину, - А ты об омегах не думал? О Феликсе, например: с пятнадцати лет - живой инкубатор, а к восемнадцати у него уже трое детей, которых он в глаза не видел и вряд ли вообще когда увидит. К нему как к вещи относятся, подкладывают под любого, у кого гон и показатель повязанных омег хороший. Хан начинал беситься. Он искренне не понимал, как Чанбин, при всем его обостренном чувстве справедливости, мог игнорировать очевидные вещи и упорно убирать последствия, а не причину проблемы. - Да что ты завелся? Я о Феликсе побольше тебя думаю, так-то, - возразил Чанбин, полностью упуская из внимания, какой эффект на Феликса произвели его слова. Блондин густо покраснел и поспешил спрятать горящее лицо в плече белой футболки. Чан, наблюдавший за стычкой друзей и заметивший смущение Ликса, вмешался: - Успокойтесь оба, пожалуйста. Зачем вы вообще поднимаете такие темы? - Потому что о чем нам еще говорить, хён!? Хан повысил голос настолько, что его слова вернулись к нему небольшим эхом. Трое друзей обеспокоенно глянули на Хана, лицо которого поминутно меняло выражение: от злости к стеснению, а после к потухшему взгляду и бессилию. Он глубоко вздохнул и лег обратно на матрас лицом кверху. - Простите, я не хотел кричать, - тихо, но четко произнес он, - Просто-…Просто я так устал. Вы разве нет? Чанни-хён, ты здесь дольше нас всех, тебе разве не тошно? - Разумеется, тошно, но что я могу сделать? При всем желании, мы бессильны против них. - Ага, а если попробуешь сбежать, о тебе потом больше вообще никто не услышит: вскроют для исследований или на органы продадут, - вклинился Чанбин. - Да, Хан, хёны правы, - подал голос Феликс, - Я безгранично ценю вашу заботу и не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал. Альф больше, поэтому они ценятся меньше, от тебя легко избавятся, а я вряд ли это переживу. - Да я все это прекрасно понимаю, - Хан зажмурился, как если бы у него резко заболела голова, - Но все равно, здесь нет свободы. При всей заботе о здоровье со стороны персонала, до нас нет никому дела, ведь до сих пор сюда берут работать садистов и извращенцев. Мы просто материал для опытов, о прогрессе которых нам не говорят. Если мы вдруг умрем, нас просто заменят. Мы изолированы от внешнего мира и даже не знаем, как там обстоят дела, потому что: «вам нет необходимости обладать такой информацией», - он изобразил скобочки в воздухе. - Я просто хочу решать за себя сам, что и когда делать, даже если все время буду ворочаться в грязи. Повисла долгая, давящая тишина. Давно уже был упущен момент для обсуждения пожеланий на день рождения. Феликс аккуратно вылез из кресла и лег рядом с Ханом на матрас. Он придвинулся к нему и положил голову Хану на грудь. Лежа так и слушая частое сердцебиение друга, Феликс прервал тяжелое молчание: - Было бы здорово сбежать всем вместе и поселиться где-нибудь поближе к морю. Я так скучаю по морю! Друзья разом хмыкнули. - И не говори, - начал было Чанбин, но его прервал громкий звук обеденного гудка и машинный голос: «Время обеда. Пожалуйста, все проследуйте в столовую. Опоздавшие будут наказаны.». С момента звона гудка давалось пятнадцать минут на то, чтобы дойти до столовой и просканировать персональный номер, отмечающий время и место прибытия конкретного человека. Отмечаться было необходимо абсолютно во всех используемых зонах центра, даже в больничном крыле, что не всегда удавалось сделать самостоятельно, а «загруженный» персонал не находил времени для пятисекундной помощи. Обычно за небольшие, в несколько минут, опоздания наказывали уборкой в местах общего пользования, таких как столовая, туалет, спортивный зал и прочее. Если кто-то задерживался дольше, чем на двадцать минут, его допрашивали, пока надзиратель не выбьется из сил, а опоздавший не отключится. Были прецеденты планирования побегов и бунтов, поэтому допрашивали наверняка, даже если кому-то банально не посчастливилось проспать. Четверо друзей находились недалеко от столовой, поэтому не было необходимости подскакивать и нестись сломя голову. Однако все разом встали и без лишних слов пошли на обед.