Любовник моего мужа

《Мы всё поменяем, все шрамы исправим

Лицо озарится другими глазами Другими видениями, снами, знамениями

И потечёт с нуля новое время》

      — Здравствуй, — ответила Элеон и пустила мальчика в дом. — Оставь обувь на коврике.       Тот потоптался на месте, а затем вошел. Элеон терпеть не могла детей, но поскольку сейчас она пребывала в некотором потрясении, то первым делом пошла доставать какую-нибудь еду для гостя. Проводить время на кухне в трудные минуты бытия, — это семейная традиция, как и сметать всю приготовленную пищу в один присест. Именно поэтому и Глория, и ее мать такие толстые. Во всяком случае, были толстыми. Элеон сильно исхудала после смерти дочери, не подходила к кухне две недели. Ее приятельницы-соседки, узнав о трагедии, стали навещать ее и приносить готовое, но только по выходным да и в основном днем. Они же помогли ей добраться до кладбища и вернуться оттуда, не упав в обморок. Они же написали в соцсети и оповестили всех, что Глория умерла.       Элеон сидела на диване перед телевизором и лишь изредка вставала, чтобы попить воды из-под крана. Стакан дрожал в руках так сильно, что все содержимое очень скоро оказывалось на полу. Временами на поверхность воды падали капли слез. Женщина громко всхлипывала. В один из таких дней стакан разбился, и прежде пышная, энергичная дама, уткнувшись лицом в ладони, упала на пол и громко заплакала, а затем там и уснула. Кроме дочери у нее никого не осталось, ее крохотная малышка, улыбчивый яркий лучик солнышка скрылся под землей в невыносимо дорогой, деревянной обувной коробке.       По ночам она просыпалась от кошмаров и первым делом хваталась за телефон. Сердце билось в ужасе от происходящего, слезы все не иссыхали. Последние смс от Глории не представляли ничего особенного. За день до похода по магазинам дочка побеспокоилась о мамином здоровье и предложила встретиться. Элеон смотрела в потолок и вспоминала ее голос, смех, детский плач, даже агрессивные вопли. Пыталась услышать звук маленьких ножек, ступающих по ковру. Первые шажки Гло были гигантским счастьем для Элеон, но еще большим теплом в ее сердце отзывался смех малышки, особенно когда мама щекотала дочурке животик, и та заливалась веселым хохотком, отпихивала мамочку, но очень скоро все равно возвращалась в ее объятья. Когда Гло болела, Элеон лежала рядом и прижимала ее к себе, подносила салфетку к детским губкам, меняла компрессы, ставила банки. Она безумно любила Глорию. Когда муж предложил выбирать между собой и ребенком, она без раздумий выбрала Глорию, стерпела ее подростковые крики. Ах, как та была груба… Вопила, что есть мочи:       — Верни мне папу! Он ушел, потому что ты плохая! Ты глупая!       Злые дети. Они ни в чем не разбираются, не понимают, как больно ранит слово и как оно навсегда застревает в сердце. Но и малышку Гло можно понять: неприятно, когда тебя хватают за волосы и окунают головой в ледяную взрослую жизнь, заставляют смотреть, как рушится семья и исчезает любовь. Некоторые отцы от любви похищают своих детей, начинают покупать им подарки. А этот импотент, как называла мужа Элеон, исчез с радаров уже через неделю, после того как вывез свои вещи и набор серебряной посуды. Мать и дочь сидели вдвоем за столом и смотрели на пустой стул. Элеон еще несколько лет пришлось выдерживать обвиняющий взгляд дочери, чтобы однажды та повзрослела, все поняла и наконец улыбнулась, а затем спустя долгое время перемирия, прерывавшегося ссорами из-за Хоука, умерла. Из-за Хоука. Если бы этот мерзкий тип остался дома в Рождество, они оба сейчас были бы живы, и Глория бы позвонила на мобильный часа в два, чтобы спросить про мамин визит к врачу. Но последний врач, которого навещала Элеон, был судмедэкспертом. После встречи с ним женщину рвало следующие три недели. Она клала альбом на колени, водила пальцами по выцветшим фотографиям и вздыхала, натыкалась на умилительную физиономию дочери, вспоминала ее мертвую маску в морге и быстро бежала в ванную, где желчью плевалась в унитаз и плакала. Однажды, она не добежала до туалета и испортила фотографию Глории. Это был единственный поистине драгоценный экземпляр, снятый на выпускном. Женщина принялась мочить фотографию, тереть салфетками, пытаться избавиться от едкого запаха, но после получаса мучений сдалась. Фотография была испорчена навсегда, но мать все равно вложила ее обратно под прозрачную пленку альбома. Стыдно. Ее дочь видит этот позор с небес. «Какой позор!» — снова и снова повторяла про себя Элеон, вставая с дивана, умывая лицо, расчесывая волосы.       Помимо альбома Элеон касалась еще и одежды Глории. У нее остались в основном лишь детские вещи, платьица, маленькие туфельки. Мать рассчитывала передать их внучке, футболочки, пускай они и розовые, могли налезть и на годовалого внука. Элеон думала о семье Глории, и ее горе перерастало в ярость на зятя. Ни один раз он не позвонил ей, не нашел смелости или времени встретиться лично, притащил на похороны Кая. Непозволительно. Мерзкий скрытный мальчишка смотрит на Гло свысока. Совсем не проявляет уважения к старшим. И Хоук его поощряет. Отвратительный мужлан. Если бы Элеон могла бы повернуть время вспять, она бы увезла Глорию из города или из Канады в какую-нибудь солнечную Италию. Все любят Италию. Она бы встретила достойного, очаровательного, обходительного мужчину, а не этого бедного, экстрентричного, ветреного сценариста. Да и не сценарист он вовсе! Он никто! Ах, Глория, милая Глория… если бы существовала машина времени… Элеон все бы отдала, чтобы еще раз обнять дочурку, погладить ее мягкие каштановые волосы и увидеть светлую улыбку. Без этого существование женщины просто бессмысленно.       Губы Элеон снова задрожали, как вдруг писклявый голос незваного гостя отвлек ее от горестных мыслей:       — Как я могу к Вам обращаться?       — Что? — рассеянно и совсем безрадостно отозвалась женщина. — Что ты хочешь?       — Узнать Ваше имя. Хоть Глория и называет Вас мамой, я не могу.       Он все еще топтался на месте за ее спиной. Женщина шмыгнула носом и заскрежетала зубами. Глория… называет… Кай явился к ней всего несколько минут назад и буквально осыпал женщину фактами, которые никак не мог знать. Все истинно, каждое его слово. А поскольку он говорил от первого лица, пряча свою обычную надменность под гигантскими карими радужками страха и волнения, женщина даже и не думала, что это шутка или уловка. Но что если Кай решил ограбить несчастную мать?       — Тебе нужны мои деньги?       — Нет. Я бы хотел покушать.       Женщина цокнула языком, и количество морщинок на ее лице заметно увеличилось. Маленький негодник. Однако материнское сердце не могло не реагировать на детские прихоти. Еды у нее много. Томми плюхнулся на стул и, прислушиваясь к звону тарелок, поварешек и сигналам микроволновки, стал разглядывать орнаментные обои, шторы, а главное, фотографии на стенах.       Томми гадал, Глория ли на них изображена и была ли она при жизни такой же улыбчивой. Мальчик усиленно пытался вспомнить, упоминал ли супругу Хоук, а может быть они с Каем сталкивались с чужой женой где-то на улице. Однако Томми не был дураком и понимал, что женщины, живущие в таких очаровательных домах, не ходят по таким улицам, где шляются беспризорные мальчишки и прочий сброд. От грусти его оторвала не только боль в ноге, но и тарелка супа перед носом. Мясо плавало в желтой жиже. На вид совсем несъедобно, но интуиция подсказывала, что вкусно. А как иначе Глория дожила до своей взрослости и сумела набрать лишний вес? Томми обхватил пальцами раненое бедро и скривился. Женщина подошла к столу, положила приборы и осмотрела ребенка. «Паразит! Еще смеет капризничать», — начала обиженно причмокивать губами и стучать зубами Элеон, а затем заметила темные пятна, пробивающиеся сквозь ткань брюк.       — Ну-ка покажи, — взмахнула она ручкой.       — А? О чем Вы? — мальчишка спрятал ногу под темную скатерть.       — Ногу покажи.       Томми интуитивно почувствовал, что с этой женщиной лучше не спорить. Он задрал штанину до колена и приулыбнулся, пряча пятна под запястьем.       — Видите, все хорошо.       — Маленький обманщик! Или ты думаешь, что я дура! Присними штаны, — на перепуганный взгляд Томми дама настойчиво ответила: — Ну же, ну же, снимай штаны! Чего я там не видела!       Ее лоб покрылся холодным потом от того, как неровно были наклеены уродские пластыри, которые пропитались кровью, как багровые линии уже скатывались по лодыжке и достигли носка. Боже мой! Такую отвратительную первую помощь могла оказать только Глория, считавшая, что даже черепно-мозговую травму можно заклеить пластырем. Безответственная девица даже своего мужа перестала водить по врачам, сама лечила все его раны, кое-как с пластырями и обезболивающими.       — Боже, Глория… — ругалась мать.       — Она тут не причём. У нас дома нет бинта.       — Ну что как глупая баба… не могла кусок ткани отрезать, лед взять, подорожник… Где вы живете?       — У нас с Каем дома. У нас нет подорожника, — уныло пожал плечами Томми, и своей инфантильностью еще больше взбесил Элеон.       — Глупости. Подорожник растет из-под каждой щели в асфальте! — заметила она, осуждающе стуча зубами. Томми вдруг представил, как женщина нагибается над травинками посреди широкой пятиполосной трассы на пересечении Вэстеноской дороги, и старается различить среди даров природы нужное лекарственное растений. Он не сказал вслух, но подумал, что знает причину, по которой члены семьи Элеон так мало живут. Впрочем, он ничего о них не знал.       — Но…       — Вот была б здесь моя дочь, она бы сказала тебе, что со мной нельзя спорить. Я права! Всегда права! — взмахнула руками женщина. На самом деле она не обратила внимание, как изменилась, пока чихвостила ребенка. Щеки порозовели, в глазах загорелся веселый огонек. Кратковременное присутствие Томми наделяло ее несчастную жизнь смыслом. Наверное, когда она вечером осознает эту идею, то будет ненавидеть себя еще больше и много-много раз повторять: никто не заменит Глорию. Уткнувшись носом в подушку и не замечая маленьких слез на щеках, будет отрицать, что была счастлива, проявляя заботу о чужом ребенке, так неожиданно вошедшем в ее жизнь.       Она забинтовала мальчику ногу и позвонила знакомой медсестре Анне, дежурившей в больнице. В процессе разговора Элеон пришлось придумать странное объяснение, что в ее доме делает чужой мальчишка, якобы она подалась в благотворительность. Анна, как оказалось, была дурой и совсем не знала Элеон, раз решила, что она ради счастья других пожертвует своим комфортом. И все-таки женщина так и сделала. Томми лежал на диване и смотрел мультфильм, доедая свой холодный суп. Он не решился сказать, что обед остыл. Нога застыла на табурете, специально поставленном напротив дивана для его раненой ноги. Элеон все посматривала мальчишку, пока говорила с Анной. А вдруг его детская белая ручка решит потянуться к чему-то ценному?       Вообще, мать Глории всегда все утрировала, поэтому медсестра, наслушавшись о реках крови под ногами подростка и адской боли, дружелюбно предложила вызвать врача.       В общем, сама не понимая, каким образом, она уже гнала по дорогам Торонто, чтобы, не дай Бог, в раны мальчишки не попала инфекция или какие-нибудь злобные бактерии. Эта женщина не была сильна в медицине. По ее представлениям мальчишка мог подцепить тот самый, о котором говорят никто и все — ВИЧ. А как же эбола… это еще страшнее. Бесполезно объяснять что-нибудь убежденной и далекой от вирусологии старушке, она будет кричать, что права, пока обратное важным тоном не произнесут по телевизору на государственном канале. А если подобное и случится, то она будет топать ногами, стучать зубами и твердить, что правительство клевещет.       Томми прижимался к окну, вглядывался в свое отражение и проверял зрение, высматривая и запоминая номера машин впереди. Элеон наблюдала за ним в водительское зеркало, чтобы мальчишка не успел достать ножик или вроде того (все-таки Элеон ему не совсем доверяла), и вспоминала Глорию. Иногда в поездке родные играли в слова или ассоциации.       — Мы с родителями часто так ездили!       Мальчик заговорил настолько неожиданно, что женщина вздрогнула, и ее старушка шевроле, не покидавшая гараж с рождения дочери, напуганно дернулась в соседний ряд и была наказана за резкий маневр сигналами и ругательствами других водителей.       — А где твои родители?       — В лучшем месте. Они, ну, умерли…       — О, мне так жаль.       — Мне тоже жаль Глорию. Она такая хорошая, немного смешная. И она очень похожа на Вас.       — Чем же?       — Суетная, почти дома не появляется, все время что-то делает. Они с Хоуком…       — Хоук? Хоук в курсе?       — Думаю да. Он слишком часто к нам заглядывал.       И тут Шевроле со скрипом остановилось.       Дети, с каким бы горестями они не сталкивались, редко избавляются от врожденной наивности. Девчонки и мальчишки — все без исключения болтливы. Обычно в подростковом возрасте они перерастают это и теряют присущую непосредственность, чуть позже влезают в социальные сети и под гнетом бесчеловечного общества обрастают кожей, копят секреты, делают вид, что они старше своих лет. Томми был из тех подростков, которые не спешат окунуться в мир взрослых, а потому он охотно шел на контакт и рассказывал все, что знает.       — Значит, Хоук приезжал к Каю, а Кай как ты говоришь… работал… — нелепо уточнила женщина.       — Он радовал мужчин. В основном мужчин.       Томми стало совсем неловко, и он, правильнее даже сказать, «допёр», что сморозил лишнего. Глория не будет довольна.       Элеон смотрела вперед себя и то поднимала, то опускала брови, прикрывала глаза, представляла ситуацию. Шевроле застыл на обочине в давящей тишине, где едва различалось слабое, частое дыхание мальчишки и скрежет зубов Элеон. Материнское сердце перестало биться, когда мать поняла, как именно умерла ее дочь. Она узнала, что муж ей изменяет и решила броситься под машину, решила покончить с собой во имя любви, не подумав о родной матери.       — Ладно, — женщина в очередной раз набрала побольше воздуха в грудь. Плакать некогда. Столько дел… раненый ребенок на заднем сидении, дочь-суицидница-потерянная душа, которая шляется неизвестно где. Женщина завела машину и вздохнула, почувствовав укол вины. Конечно, на лицо все признаки депрессии. Гло потеряла ребенка, узнала, что ее муж — предатель, и ничего не сказала родной матери, а последняя настолько плоха в своей роли, что не заметила, как тяжела ноша собственной дочери, родной кровинушки.       Остаток поездки она пребывала в собственных тоскливых мыслях, не заметив, как подхватила ребенка за руку и привела прямо к дверям больницы. Она мать, ее долг — оберегать свое чадо, а она его не выполнила. Смысл всего ее существа сбила машина, так может и самой Элеон стоит лечь под колеса? Голова станет чище. Асфальт — нет.       Когда Глория плакала, Элеон всегда была рядом. Ее готовность свернуть шею и вырубить лес за свою дочурку напрягали психологов, других мамочек и членов городского собрания, которые вынуждены были снести куст ради шестилетки на роликах. Но теперь все это такая ерунда, никак не компенсирующая вину матери. Дочь — самоубийца. Отвратительное клеймо для матери. Сгусток печали давил на сердце.       Элеон отстранённо поговорила о чем-то с медсестрой, которая не хотела задавать лишних вопросов. После смерти Глории строить диалоги с приятелями стало почти невозможно, они все боялись, говорили тоненьким голоском, делали грустное лицо, приопускали нижнюю губу. Ангелы, полные сочувствия и желчи, делающие вид, что понимают, каково это — потерять дочь. Элеон так и не определилась, надоела ли ей уже их жалость или еще нет. Иногда она повышала голос, лишь бы собеседник перестал мямлить и дуть губки. Раньше она думала, что знает Глорию лучше всех, а теперь попала в петлю воображения, где дочка из раза в раз продавливает телом капот автомобиля. Это не то, что следует видеть матери. Никому не пожелаешь.       Они просидели в больнице пару часов в ожидании той самой Анны в голубой сестринской форме. Врач ушел на обед и не собирался помогать Элеон с беспризорным мальчиком без страховки и каких-либо документов. Женщина выпрямила спину и услышала хруст позвоночника, жалующегося на неудобные грязные стулья больницы. Она медленно повернула голову в сторону мальчика. Очередь до них дойдет нескоро, и Элеон, возможно, проведёт здесь еще часа четыре. А ей оно надо? Томми дрыгал здоровой ногой и разглядывал черно-серый пол. Он скоро умрет не от инфекции, а от скуки. Мальчик успел подремать, поразглядывать персонал и пациентов, обменяться репликами про погоду с какой-то женщиной, сходить к автомату с едой, попялиться на шоколадки, погладить собаку, пока Элеон с мрачным лицом занималась эскапизмом, где кирпичик за кирпичиком выстраивала семейный склеп, преимущественно женский, на двоих, как столик на ужин в фешенебельном заведении. Собаке не понравились прикосновения Томми, и она залаяла, а мальчишка успел вернуться на свое место. Элеон пришла в себя и заворчала:       — Кто вообще пустил псину в больницу? Она разносит инфекцию.       В возрасте Томми дети обычно не думают об опасности и смерти, а потому мальчик проигнорировал язвительный комментарий и заглянул в черные бусинки, надеясь установить секретный контакт, но собака была слишком далеко от их кресел. Через двадцать минут ее и вовсе забрал хозяин.       — У нас тоже жила собака. Вечером ее забрал хозяин. Глория взяла большую собаку на время.       — Да, Глория любила животных.       — Вы не можете говорить о ней в прошедшем времени, ведь она до сих пор с нами, пускай и в другом…       — Обличии, — предложила Элеон, когда мальчишка задумался над правильной формулировкой.       — Теле, — закончил он. Честно говоря, женщина подивилась его мудрости и оттого еще больше засомневалась в правдоподобности ситуации. Ее точно разыгрывают!       — Ты ходишь в школу?       — Иногда. Не люблю школу.       — Почему?       — Одноклассники все время надо мной смеются, учителя ругаются. Там скучно. Тем более мне уже двенадцать, а я еще в третьем классе.       Элеон нахмурилась. Конечно, младшие наверняка оказывали на него давление, а учителя подкалывали и твердили что-то наподобие: «старше — мудрее, умнее, опытнее» и прочие глупые фразы.       — Может быть, есть какие-то предметы, которые тебе нравятся?       — Литература. Там можно порисовать.       Элеон от подобного заявления скривилась. Глории, например, всегда нравилась музыка и физкультура. Последний предмет она особенно любила прогуливать и пить или курить в туалетах. Временами ее отлавливали и требовали мать в школу. Пару раз отстранили от занятий, когда в термосе обнаружили смесь холодного чая и горячительного напитка.       — Рисовать любишь?       — Абстракцию.       Боже, этот ребенок не переставал ее удивлять! Странное и загадочное чадо с отнюдь не местным акцентом.       — Я хочу стать гонщиком! — гордо сообщил он. Элеон сложила руки на колени и вдруг нежно улыбнулась.       Глория в семь лет сообщила, что хочет стать певицей. Мама снисходительно улыбнулась, погладила маленькую мечтательницу по голове, и только через десять лет пришла в ужас от упорства своей дочери. Она просила Глорию выбрать тот род деятельности, при котором можно не только остаться самозанятой, но и, возможно, не сойти с ума, сидя дома, и не умереть, что собственно и случилось. Не хочет — ну ладно. Пусть идет своим путем, но в таком случае с дипломом и постоянной работой. Так нет же. Гло решительно двинулась к своей цели как прекрасный ледокол, рассекая лед материнских угроз и недовольств. Конечно, у нее был хороший голос, но не более. Ничего особенного. Она хорошо играла на клавишных. Именно хорошо, не прекрасно, не изумительно и даже не волшебно. Только хорошо.       — Так у вас, должно быть, и права есть, молодой человек? — вежливо обратилась женщина.       — Нет. Мне всего 12.       — Если ты будешь ходить в школу и хорошо учиться, то сможешь получить права в школе.       — Не знаю, — тут же поник Томми. Про школу ему говорить не нравилось, — Тем более, кому-то нужно зарабатывать деньги. Кай умер. Глория, я совсем ее не знаю, но уверен, что она не будет спать с мужчинами за деньги. А еще я не думаю, что она с нами надолго. Призраки существуют на земле всего семь или девять дней. Но уже прошло больше времени.       Женщина сощурилась. Это мальчик — маленький манипулятор, пытается развести старуху на деньги и считает себя самым умным. Наглец. Через час наверняка начнет нести чушь и доказывать, что чей-то там сын или племянник, которому требуется обеспечение. Однако, его слова про срок годности «души» Гло заставляли ударяться в философию и рассуждения о потусторонних мирах. Вот эта вся глупая фантастика — стезя Хоука, чтоб он сдох (и не переродился).       А Томми уставился на свои раны и подумал, что, скорее всего, согласится на сотрудничество с Томом. Ему некуда бежать. Если сутенер приставит дуло к его виску, то получит согласие автоматом. Больно. Грустно. Зато денег много. Есть и хорошие люди, добрые, такие как Хоук.       Домой они вернулись к вечеру. Элеон очевидно плохо вела машину, но Томми, прежде всего, джентльмен, а те не показывают, как сильно их укачивает и как суп намеревается покинуть организм каждый раз, когда шевроле почти что целует носом асфальт. Уж слишком резко Элеон тормозила, витала в облаках, пару раз даже перепутала газ с тормозом и напугала водителей. Все эти стереотипные фразочки про глупых баб за рулем — про нее.       Женщина бросила шевроле в гараже и обчертыхала старушку. Та на ходу уже более тридцати лет, и ни слова благодарности за верную службу. Томми буквально выплыл из машины и захлопнул дверь, покачиваясь на месте. Он ожидал, что Глория будет ждать его у двери. Время близилось к ночи. Мальчик покорно ожидал решения женщины, ведь она смело может послать его прочь и будет права.       — Давно я не водила, — Элеон гордо похлопала себя по груди, поднялась к двери по ступенькам и нащупала ключи в сумочке. Мальчик не спешил подниматься.       — А Ваши права еще действительны? — напомнил он о себе.       — У них есть срок годности? — женщина округлила глаза и замахала руками. — Надо же… ой!.. Какое счастье, что мы добрались без аварий. Что-то я об этом не подумала, ну, ты идешь? — она открыла дверь и мотнула головой в сторону уютного дома. Томми потоптался на месте и начал нервно почесывать руки:       — А можно?       — Иначе я бы не предлагала. Давай-ка, поживее, мальчик, на улице холодно.       Он перепрыгнул одну ступеньку и вбежал внутрь, оглянулся и выдохнул. Элеон лишь вскинула глаза и закрыла дверь. Она улыбнулась, наблюдая, как мальчик снимает обувь и оставляет ее на коврике рядом с ботильонами Элеон. Послушный ребенок с хорошей памятью — приятный бонус для родителей.       — Меня зовут Томми, — ребенок пытался говорить вежливо, чтобы в голосе не было слышно упрека, он не хотел быть пойманным на хамстве. Этой грустной женщине милый младший брат дерзкого Кая желал только добра.       — Томми, может быть у тебя есть другие члены семьи, готовые взять опеку над тобой? — спросила Элеон, оставляя одежду на крючке у входа. Может быть, вопрос и звучал глупо, но у таких милых мальчиков должны существовать милые родственники, какие-нибудь тети и дяди, способные компенсировать их боль и одиночество.       — Мои родители умерли, а бабушку я не знал. Она осталась в Штатах.       — А в Канаде у тебя кто-нибудь есть?       — Только Кай, ну, он теперь Глория.       — А куда делся настоящий Кай?       — Глория сказала, что он умер.       Мать вздрогнула от мурашек, пробежавших по спине. Столько смертей за такое короткое время. Вдруг до женщины дошло, плакальщица наконец оторвалась от сожалений о дочери и вошла в положение подростка.       — Так ты остался совсем один?       — Нет, я…       Элеон поставила руки на колени и присела перед ним на корточки. Томми опустил глаза и старательно пытался придумать себе близкого человека.       — Я…       Один. Томми приоткрыл рот, затем сомкнул губы, те задрожали. Прозрел и понял, что кроме Дяди у него никого нет. От Тофу младшего охранял Кай, а теперь и Кая нет. Лапы чудовища ворвутся в его жизнь, достанут из всех тайных мест, обхватят и откажутся выпускать. Томми потер лицо руками и сдержал слезы. Том уничтожит его, как уничтожил Кая.       — Хочешь горячего шоколада? — ласково спросила дама, и мальчик закивал. Позже она спросила у него и про одежду, но вопрос оказался глупым. У Томми нет никаких других вещей с собой, да и Глория — плохая мать, не позаботилась о младшем. Элеон не ожидала, что мальчишка так быстро согласится напялить девчачью одежду, чтобы не потеть в джинсах и свитере. Свое охотное решение ребенок прокомментировал короткой истиной: дают — бери.       Элеон разлила по кружкам горячий шоколад и окончательно потерялась в своей заботе. В сердце потеплело, боль притихла. Новый смысл жизни сидел перед ней на стуле и качал ногами, не дотягивающимися до пола. Томми старался запомнить каждый миг жизни с мамой. Чужой мамой, разумеется. Она гладила его по голове тяжелой, теплой ладонью, мазала поцарапанную ногу мазью, даже разрешила смотреть телевизор, но только час. У Глории в детстве, наверное, тоже были ограничения на гаджеты, если в ее время были гаджеты.       Томми повернулся на диване и взглянул на стену с фотографиями. Свадьба Шевгизов. Он рассмотрел Миссис Шевгиз — нет, она не старая, а значит немного играла в компьютер и точно смотрела ящик. Мальчик обратил внимание на прическу, на платье, на счастливые лица супругов. Печально и абсурдно. Мальчик снова перевернулся на диване и уставился в экран. Элеон читала книгу рядом и выглядела удовлетворенной. Томми прищурился и разглядел название и автора. Странно, что такая женщина читает Хокинга. Имея в виду «такая», Томми первым делом вспоминал о частом ворчании и определенном консерватизме, а также затворничестве и явных домохозяйских способностях. Дамочек вроде Элеон мальчик мог представить с кухонной книгой или любовным романом, даже не представляя, кто более приземленный, эти самые леди или он сам. Теория всего в руках Элеон была вполне способна дать ответы на вопросы о космосе, химических элементах, научной теории сотворения мира, но не утолить чувство вины, мучавшее мать суицидницы.       В дверь позвонили только через несколько часов. Женщина выронила книгу от неожиданности. Та с глухим хлопком приземлилась на пол и раскрылась на середине. Элеон еще не дошла до этой главы. Ее руки дрожали, а сердце предвкушенно билось о грудину, как буйный зверь в клетке, который вот-вот выскочит и побежит к своей добыче. Но в отличие от сердца, ноги не спешили двигаться вперед. Она медленно подняла книгу, вслушиваясь в бег Томми и щелчки двери, и быстрым взглядом окинула строчки. Речь шла о законе Мерфи: события всегда развиваются в худшую сторону. Пессимистично, но раз ученый сделал подобное заявление, значит это правда. Однако, кто же мог знать, что худшая сторона предстанет перед Элеон мальчиком-проституткой с розовыми волосами. Наверное, ее и правда разводят на деньги как старую безмозглую кошелку. Если Кай заговорит о деньгах, она позвонит в полицию, а пока, так и быть, бросит книгу на диване, выйдет к дочери и ударится в веру о реинкарнации и чудесах вечной жизни.       Глория, хлопотавшая над Томми, наконец поднялась с колен и собиралась подойти ближе, но женщина отступила.       — Это правда ты? — прохрипела она.       — Никто не может объяснить, как это случилось. Перерождение. Я тебе не лгу. Прости меня, мамочка, — отрывисто и тезисно бормотала Глория, прямо как на лекциях ученых. А ведь если бы она выбрала научную деятельность, то не связалась бы с Хоуком и, может быть, и вправду читала бы лекции в университете в чистом белом халате. Мать покачала головой, подошла близко-близко, всматриваясь в незнакомые, но такие родные карие глаза и вдруг прижала дочь к себе. Бедная, бедная Глория. Ей столько всего нужно рассказать.       — Мама… — всхлипнула дочка, и Элеон почувствовала, что едва сдерживает слезы.       — Ты должна мне все рассказать.       — Я все расскажу, — покорно кивнула Глория. Элеон держала себя в руках ровно до того момента, пока теплая рука дочери не прокатилась по ее спине. Мать разрыдалась под гнетом вины и ненависти к себе. Томми тоже захотел влезть в их семейную идиллию, но не решался, пока старший брат «тире» сестрица не протянул руку к нему и не позволил прижаться к ним.       Томми довольствовался уже второй кружкой горячего шоколада и третьим часом мультфильмов. Глория рассказала все. Абсолютно все. Конечно, поначалу она собиралась пропустить часть с изменами Хоука, но Элеон помогла ей, вспомнив фразы Томми в машине. И тогда всплыли все секреты.       — И что? И тогда на похоронах это была ты?       — Я звонила тебе. Еще до похорон.       — Боже, прости меня… прости.       Глория сидела на ручке кресла и держала в руках пустую, но еще теплую кружку от шоколада. Полчаса объяснений о том, что она не хотела покончить с собой, отняли у нее больше сил, чем планировалось. Мать много плакала и громко сморкалась, а когда доставала платочки из коробки, то не уверена была, что одной пачки хватит на весь рассказ. Слезы закончились после первого упоминания Хоука. Почти волшебство. Как Элеон орала… Боже правый! В Хоука летело столько проклятий и грязных выражений, что даже Томми уже не смог скрывать свое равнодушие к процессу, а все потому, что Элеон слышала, как Глория произносит его имя. Все еще с любовью. Она любит его после всего, что он сделал на момент середины истории. Глория еще не решила, рассказывать ли матери про убийство. Элеон раскраснелась, застучала зубами, затопала ногами, бросаясь книгой в невидимого противника. Ее дочь сама не отдавала себе отчета в том, что оправдывает мужчину.       — Он изменил тебе.       — Да, но…       — Здесь не должно быть но.       Глупая девка. Ей даже собственная смерть не помогла поумнеть. Вот всегда так! Дочь стукнется башкой о медные трубы, пройдет через огонь и воду и потом обратно в них вернется, потому что оставит там часть мозгов. Глупая! Глупая! Глупая!       Элеон наконец познакомилась с Томом. Малыш Томми пришел в ужас от того, насколько достоверно Глория рассказывает воспоминания Кая. А для нее его жизнь была всего лишь фильмом, которые крутят на главных каналах после девяти.       — То есть, когда ты била Тома сковородкой, ты поняла, что любишь Хоука?       — Я знаю, я никогда не прощу его за измены и за… — дочь бросила короткий взгляд на ребенка, и мать поняла, что тайны ее мужа первышают лимит секретов стандартных семей. Здесь уже что-то посерьезнее потрахушек на стороне и носков, разбросанных по квартире.       — Не знаю. Но просто мы… Не знаю!       Элеон знала этот измученный взгляд, взвешивающий все за и против. Наверняка Хоук выпрашивал у нее прощения множество раз, и, конечно же, она сначала отказывала, а затем сдалась и простила. Глупая женщина в погоне за счастьем! Элеон уронила лицо в поднятые ладони, потерла лоб и разочарованно помотала головой. А почему, собственно, так происходит?! Все потому, что у Глории не было нормального отца, примера мужчины. Карма их рода — в итоге остаться в одиночестве, а Глория не хочет принять сию судьбу, готова ухватиться за безмозглую мразь, главное, свою. Как унизительно! Даже смерть ее ничему не научит!       — Не делай такое лицо, — раздраженно заметила дочь в теле подростка. — Я сказала, что люблю его, но это не значит, что мы будем вместе когда-нибудь. Самое лучшее время нашего брака — это сближающая бедность двухтысячных, когда я еще не отправила заявку на этот сраный конкурс.       — Томми еще ребенок. Не ругайся в его присутствии, — строго сказала мать без нотки сострадания и понимания. Глория и школьник у телевизора переглянулись.       — Поверь, мама, Томми и не такое слышал. В любом случае, — Глория встала с места, — пока я здесь, хочу полностью насладиться жизнью.       — А есть какой-то срок или вроде того? Ты знаешь, когда уйдешь?       Элеон вдруг стало страшно. Она и представить не могла, что их непосредственная беседа могла оборваться в любой момент.       — В любом случае скоро. Кай очень болен.       Томми широко раскрыл глаза и сжал губы. Конечно, старший брат никогда не следил за своим здоровьем. Глория помолчала и продолжила:       — Я знаю, что не имею на это право, но я прошу тебя кремировать мое настоящее тело и позаботиться о Томми, — Глория достала деньги из кармана. — Здесь должно хватить. Ты будешь получать доходы с моих песен, если удастся.       — Какие песни, Глория?!       Элеон чувствовала, как собственная дочь, которой повезло пожить больше положенного, раз за разом бьет ее под дых, не сбавляя силы. Снова нашла какую-то музыкальную студию, снова мечтает о мужчине, который ее ни во что не ставит.       — Я встретила смешного дядьку и стала… певцом? Я не хочу оправдываться, мать! Мне было очень грустно в тот день, ясно?       — Ты могла бы… измениться…? — вдохновленно вздохнула женщина.       — Что? Ты сама-то в это веришь, мам? Я проститутка без образования, принадлежащая маньяку.       Они обе громко спорили с друг другом почти два с половиной часа. Элеон пропустила время, в которое собиралась гнать Томми спать. В конце дочь и мать обнимались, Элеон поглаживала Кая по голове. На фоне шумел телевизор. Мультфильмы Томми кончились. Мальчик любовался маленькой семьей и невольно вспоминал свою, а затем услышал, как по ящику назвали знакомое имя. Глория оторвала голову от материнского плеча, подскочила к Томми, выхватила у него пульт и прибавила громкости. На экране женщина с прилизанными светлыми волосами монотонно рассказывала о том, что Том Фуджиоки находится в розыске по подозрению в мошенничестве и убийстве. Следом за фотографией Тофу появилась запись с камер, где подросток оставляет свой телефон в участке, как доказательство, а затем к недовольной морде Тома прибавилось детское личико Кая.       — Это же ты! — вскрикнул младший брат.       — Музыкой, говоришь занимаешься… — скривилась мать.       Супергеройское фиаско глупой домохозяйки — вот так надо было написать в бегущей строке новостей.       — Том будет в ярости… — прошептал Томми. Глория нахмурилась и посмотрела сначала на перепуганного ребенка, а затем на мать. Элеон покачала головой и сама себе удивилась: впервые не перекладывала всю вину на Хоука. Зять тут не причем. Она поскрипела зубами и подошла близко к мальчику.       — Тебе пора спать.       Мальчик поднял голову и кивнул. Женщина медленно поднялась на второй этаж, а Томми подождал, пока она преодолеет все ступеньки и, перепрыгивая через одну, побежал за ней. Маленькая спальня раньше принадлежала Глории, а потому пестрела розовыми цветами, постерами Kiss, Aqua, ABBA и прочих звезд, которые хоть и покинули сцену, все еще оставались в сердцах и плейлистах. Полупрозрачные шторы застыли в духоте.       — Не переживай, я меняла белье недавно. Нужно немного проветрить, — Элеон зашаркала к окну, а Томми оглядел угловой письменный стол и кучу фотографий на стенах, склеенных в один хлипкий коллаж. Край скотча давно уже оторвался от стены и ждал своего часа, чтобы покинуть розовые обои.       — Спасибо Вам за заботу, — вежливо промямлил Томми и удивился, что Элеон ничего не ответила, а лишь задумчиво потрясла головой с проседью. Когда она вышла, оставляя для Томми расправленную кровать, то лишь сухо пожелала ему спокойной ночи и попросила открыть окно. Потянуть на себя оконную раму оказалось несложно. Лицо обдал холодный ночной воздух. Коллаж Глории оказался на полу. Он разлетелся по всей комнате, и Томми перепугался, что его обвинят в проделках, как вдруг заметил под коллажем еще одну фотографию. Счастливая темноволосая пара с младенцем. Томми охнул, узнав в женщине, нет, в молодой девушке, Элеон. Картинка была черно-белой, сильно отличаясь от мутных темных селфи Глории с парнями, школьными подружками на вечеринках или разноцветных открыток с музыкальных выступлений. На некоторых кадрах красовалась строгая Элеон, но мужчины рядом с ней больше не было. В молодости женщина очень напоминала Глорию, а вот слегка отогнутые уши Гло достались от отца. А еще глаза. Глаза тоже принадлежали папе. Родители малыша радостно улыбались. Элеон обхватила свою дочку обеими руками и жадно прижимала к себе. Отец склонился над ребенком, и лбы супругов соприкасались, образовывая нерушимую крышу над малышкой. Барьер для крохи Гло.       — Мать выбросит ее, если найдёт, — Томми вздрогнул от голоса за собой. Кай устало ссутулился на пороге комнаты и держал руки в карманах, фотография его уже не интересовала. Прошло время, когда Глория была женщиной и цеплялась за понятие семьи.       — Я не хотел… это ветер… — начал оправдываться Томми.       — Ерунда.       — Элеон очень добра ко мне. Я не знаю, что я могу для нее сделать.       — Радовать ее всякой фигней, не спорить, не мямлить… ходить в школу, — Глория окинула его многозначительным взглядом, — позаботиться о ней, когда вырастешь.       Глория подошла к окну и отодвинула пальцами шторы, осматривая территорию.       — Здесь ты в безопасности.       — А ты?       — Хочу прогуляться, — рассеянно бросила она.       Томми не стал спрашивать лишнего. И Элеон, и Глория будто бы ушли в себя. Он подошел к Гло и обнял ее со спины. Глупый мальчик не понимал, что забота Глории — это внутренняя смесь чувств: долга и вины за жестокое убийство Кая, а никак не альтруизм, подправленный материнским инстинктом. Томми пообещал учиться. Себе, Глории, всему миру. Он будет ходить в школу, чтобы потом заботиться об Элеон. Томми не собирался бежать от истины и собственного выбора подобно Каю. Он начнет менять свою жизнь самостоятельно, и, что бы ни случилось, Томми никогда не встанет на путь старшего брата. С мотивирующими мыслями он подобрал фотографии, сложил их в стопочку, выровнял стуком об стол и оставил у окна, а сам лег спать и очень скоро уснул.       Элеон разрыдалась. Но на этот раз ее плач не казался сокрушительным влажным чувством вины, по сути женщина лила слезы от того, какую идиотку она вырастила. Глория спустилась по лестнице и испуганно посмотрела на мать, затем попыталась обнять ее, но та сделала шаг назад и принялась объясняться:       — Посмотри на меня, — ткнула она себе в грудь. — Мне шестьдесят четыре года. Ты могла бы сказать спасибо, что когда ты пришла в таком виде, у меня не случился инфаркт, — она указала на Кая так, будто бы Глория приперлась пьяная или надела мини-юбку (короткие вещи Элеон считала вульгарщиной), в любом случае, обвинение было несправедливо, так как Глория судьбу и тело не выбирала, и все же мать продолжала. — Я поверила тебе, конечно, я уверена, что подростки меня не разводят. Но ты действительно не понимаешь, что в шестьдесят четыре года я не могу просто так взять, — она перешла на перездразнивающий визгливый тон, — и разрешить подростку жить в моем доме, спать в комнате дочери. А что будешь делать ты, Глория? Ты вернешься к Хоуку? Ты приковала себя к мужчине, который ходит за другими мужчинами. Помнишь, что ты мне говорила? Хоук не гей! Нет! А что ты скажешь теперь, стоя передо мной, как эти герои из кучи фильмов с обменами тел? А с каким благородством ты оставила его у меня! Я буду присылать де-еньги, — мать начала махать руками и передразнивать Гло. — Тебе ли не знать, что никакие деньги не помогут в воспитании беспечного подростка! Эгоистка! Глупая! Ты меня конечно извини, но вы с Хоуком друг друга стоите! Оба думаете только о себе!       — Мама, я понимаю твой гнев, но о Томми некому заботиться…       — А обо мне кто позаботиться?! Я старая женщина с кучей болячек, а твой этот Томми находится в том самом возрасте, когда за мальчишками нужен глаз да глаз!       — Ты видела его? Он хороший мальчик! А если мы ему не поможем, то Тофу заставит его заниматься эскортом!       — Да мне все равно! Глория! Завтра утром он уйдет! Мы… мы… мы… — качала головой Элеон в такт словам. — Я! Могла бы отвести его к Хоуку. К нему домой. Не мы желаем ему добра, а ты! Я не желаю иметь к этому никакого отношения! Я потеряла дочь, я устала! Мне больно даже думать о новых детях! И ни о чем этом ты не задумываешься! Вообще! Только о своем Хоуке! — бунтовала мать.       — Да, думаю! Мы восемь лет прожили вместе! Я каждый день обещаю начать себе новую жизнь. Я попыталась, и вот, смотри, что Тофу сделал с мальчиком! Ты не понимаешь, каково это… В отличие от тебя, Хоук сразу мне поверил! Он сидел у моей кровати.       Глорию разъедали двойственные чувства: ей хотелось крепко обнять и пожалеть мамочку, а также заткнуть ее и напомнить о недоверии и предательстве. Но Элеон была мудрой женщиной и на подростковые нападки дочери отвечала холодно, сверля дочь взглядом и периодически приподнимая густые брови.       — У твоей?       — Да.       — Вернее, у кровати Кая?       Один — один. Счет в оскорблениях равный, но Элеон существенно лидировала. Ее слова сильно ранили Глорию, и она предпочла обидиться: скрестить руки на груди, надуть губы — в общем, упорно строить из себя жертву, забыв, что ей тридцать, а не тринадцать. Она оглянулась на дверь и зашагала к выходу.       — Куда ты? — сипло спросила мать. У нее почти не осталось сил на ругань. Если бы Глория умерила пыл, то расслышала бы в словах мольбу и отчаяние.       — Я хочу прогуляться! Скоро вернусь!       — Ты в розыске, глупая! — крикнула женщина и закрыла лицо руками, вслушиваясь в шаги и хлопок двери.       Как тяжело. Сегодня очень тяжело. Элеон уснула на диване, не дождавшись возвращения Глории.       Ночью Томми спустился, чтобы попить воды, и накрыл пожилую даму пледом. Когда он натягивал край шерстяного прямоугольника на плечи женщины, то заметил, как сильно отекли ее глаза и как дрожали губы, что-то шепчущие во сне.