Dominant

Чонгук ненавидит маринованные огурцы. Вид и вкус у них отвратительный, запах удручающий, консистенция неприятная. Поэтому во время резки альфа старается не дышать и не смотреть в их сторону. Разобравшись с одним экземпляром, не без мучений выловленным с самого дна трехлитровой банки, альфа перекладывает все нарезанное в маленькую тарелочку и сливает рассол в раковину, чтобы заполнить уже пустую банку водой из-под крана и вымыть ее в скором времени. Из холодильника Гук вытаскивает уже наполовину съеденный, но все еще аппетитный торт, один кусок которого он принимается украшать сверху. Кусочки маринованного огурца аккуратно раскладываются по поверхности, один устраивается на кремовой шапочке, несколько других равномерно покрывают крышу небольшой порции, заполняют собой всю парадную часть сладости. Смотрится это совсем немного убого, сочетание болотно-зеленого цвета огурца и нежно-розового кондитерского крема Чонгука удручает каждое утро, но не настолько, чтобы отказываться от затеи готовить такой завтрак. Важно, все-таки, то, для кого завтрак делается. Чонгук кидает взгляд на темную микроволновку, чтобы увидеть свое отражение. Чудовище с помятым лицом и обросшим газоном вместо прически передает ему привет, встречно глядя на него с поблескивающей поверхности. Видок сегодня неважный. — Какой ужас, — хрипло бурчит альфа, не отрываясь от разглядывания монстра. — Надо постричься. Оброс альфа довольно давно, на месте аккуратной укладки у него теперь почти всегда огромных размеров гнездо для многодетной птичьей семейки. Волосы отросли прилично, передние локоны уже достигли уровня угла челюсти, они постоянно завиваются, растрепываются и попадают в глаза, но до похода в парикмахерскую у парнишки руки не доходят. Слишком много работы, некогда по салонам расхаживать. После выпуска с факультета графического дизайна проект нашелся почти сразу же, после успешного его выполнения последовал следующий, затем третий, четвертый. С тех самых пор Чонгук почти не отдыхал нормально. Не сразу он успел осознать, что востребованность специалиста порой тоже играет против него самого. С первыми заказами, если быть честным, ему помогли. Самостоятельно клиентов находить трудно, особенно неопытному, пусть и очень талантливому мастеру, поэтому связи приходилось пробивать по определенным каналам. После начала работы сарафанного радио, однако, люди начали приходить сами. Так и закончилось у Чонгука свободное время. Единственный выходной за последние полгода начинается с подъема в семь утра. На пару часов позже обычного, но все равно рано для нерабочего дня. Чон привык делать завтраки, когда просыпается первым (почти всегда), обычно он готовит на двоих, сам съедает сразу, Тэхену напоминает, когда тот встает с кровати. Остановившись на пару минут, оперевшись руками на кухонную столешницу, он понимает, что мог повременить с едой. В выходной позавтракать хочется вместе, следует дождаться чужого пробуждения. Вернуться в кровать? Опасно настолько же, насколько приятно. Видеть спящего Тэхена в их комнате, смотреть на его умиротворенное и ошеломительно красивое лицо Чонгуку сегодня тяжело, не как обычно. Он уже пытался посидеть рядом десять минут назад, когда только проснулся, не выдержал и секунд тридцати, позорно сбежал на первый этаж, чтобы отвлечь себя чем-то наподобие готовки. — Не сейчас, не в выходной… Гон сам выбирает время, в которое захочет дать о себе знать, жалобные прошения и молитвы его нисколько не останавливают. Чонгуку в выходной такое очень неудобно, у него планы были совсем другие. Тэхена хотелось сводить в парк, отвести в кафе, покатать на каком-нибудь медленном, не очень опасном аттракционе. А теперь его просто хочется. Очень сильно хочется. — Почему? Ну почему сегодня? — выть нельзя ни в коем случае, но Чонгук все равно завывает. Тихонечко, почти неслышно, очень сокрушенно. Совсем не хочется бегать от старшего в этот день, закрываться по разным ванным комнатам и снимать напряжение привычным ранее способом. Близкого контакта с собственной рукой Чонгуку не надо. Ему хотя бы тэхенову ладошку, хотя бы кимового рта было бы достаточно. — Черт возьми…. К запахам Чонгук довольно быстро и предсказуемо становится чувствительным, а Тэхен и без того в последнее время пахнет слишком хорошо. Его чудное амбре со второго этажа доносится до самой кухни, следует за альфой, давненько даже не заикавшимся о возможности близости между ними. — Почему так рано? Чонгук не улавливает, с опозданием понимает, что к нему уже прижимаются, аккуратно обнимают сзади, с настойчивостью и знакомой нежностью подтягивают к себе. В объятиях Тэхена гораздо лучше и спокойнее, намного приятнее, чем торчать на кухне в одиночку. Скоро чувства эти перерастут во что-то более резкое и звериное, Чон уверен. Он знает себя. Знает Тэхена. — Хен-а… — альфа откидывает голову на чужое плечо, разворачивает личико к смуглой шее и тычется в нее носом несколько раз, выискивает то самое место. — Завтрак тебе сделал. Тэхен зевает тихо, улыбается, довольный таким поведением. Чонгука он сжимает крепко, без лишних разговоров напоминая, что в выходной отпускать его точно не собирается. — Мое любимое, — тепло прошептывает омега, одаривая парнишку благодарным поцелуем в переносицу. — Спасибо, Крошка. — Я не Крошка, — Чонгук напоминает, но в наслаждении уже забывается, начинает невнятно бормотать. Ему с хеном до страшного хорошо, сколько бы лет ни прошло, сколько бы омег он ни встретил. Никто не держит крепче хена, никто не любит сильнее, никто не вызывает в нем то, что Ким может пробудить моментально. — Ни в коем случае, — старший поддакивает, но смеется с маленькой издевкой. — Не стоило вставать так рано, мог бы еще поваляться. Хен лукавит и играет очень грязно, заставляя Чонгука чувствовать грязным себя. Он тоже все прекрасно понял, давно уже додумался, что сбежал альфа не просто так, но продолжает строить из себя невинную овечку. Чон не дергается больше, он в тупике. Любовь всей его жизни поймала его тепленьким и не пускает дальше просторной кухни, шагу сделать не дает. Чонгук никогда не умел говорить хену четкое «нет», он отказывать Киму не умеет, потому что тот постоянно подбирается к юноше настолько нежно и ласково, смотрит с бесконечным обожанием и трепетом, что язык не поворачивается отвертеться от приятной манипуляции. — Я тебя люблю, хен, — альфа делает небольшое усилие, разворачивается прямо в сильных руках, становится к Киму лицом, даже смотрит на того с легким вызовом, не встречая в чужих глазах хотя бы капли готовности вести бой. Тут все уже предельно ясно, Чонгук заранее признан проигравшим. Не умеет он выигрывать. Вообще. Чонгук давно уже не маленький, но перед Тэхеном он до сих пор чувствует себя мальчиком. Регулярные походы в зал, силовые тренировки и повысившийся до среднего уровень тестостерона сделали из него крепкого альфу. Теперь, пересматривая фотографии со школы и первых лет обучения на юридическом, он не узнает себя. Любовь к хену помогла ему кардинально поменяться, стать увереннее, сильнее во всех смыслах, однако с самим хеном он остался прежним, хорошо это или плохо. Кима тяжело обогнать, что в уверенности в себе, что в физической форме. У него изначально все хорошо получается, его тело прекрасно в любом состоянии (Чонгук, безусловно, не всегда признает, что мысли такие у него от любви бешеной). На его фоне Гук до сих пор выглядит немного меньше, чуть слабее, но уже не как раньше. — И я тебя, Гугу. Гугу тает, стоит хену чмокнуть кончик его носа. Радиус ощущений от маленького поцелуя несоизмеримо больше обычного. Мурашки бегут хаотично, неправильно огибают все тело, едва ли друг с другом не сталкиваются. Тэхен списывает бурную реакцию чужого тела на гон и хмыкает загадочно. Неужели настолько нравится? — Хен, нам нельзя, — Чонгук разочарован своими же словами. Он пытается говорить что-то правильное, осознанное, хочет сделать лучше, но следовать выстраиваемым правилам не желает. — Пожалуйста, хен, нам нельзя… Тэхен цокает громко, вовремя прерывая эмоциональную, пропитанную желанием речь маленького врунишки, и левую руку кладет на его затылок, пробирается под отросший пучок волос, пальцами ведет прямо по коже и нащупывает небольшое образование с неровными контурами. Чонгук не выдерживает внезапного прикосновения к метке, голову резко укладывает на медленно вздымающуюся грудь Кима и стонет перед ним откровенно, когда ладошка омеги нарочно проезжается по зажившему укусу. — Почему нам нельзя? — голос Тэхена всегда звучит приятно, нежно, успокаивающе. Из Чонгука рвется желание позволить себя растерзать, ему буквально отдаться в нежные руки старшего хочется, но слабые, все еще слышимые отголоски исчезающей трезвости все еще дают о себе знать. — Мы так долго не могли… Крошка, у тебя гон, позволь мне помочь. В последний раз у нас было… Прошло четыре месяца с прошлого гона, Гугу, ты совсем заработался. Чонгук вертит головой, руки опускает на талию дорогого хена, сжимать ее боится, поэтому просто гладит легонечко, не надавливает сильно. — Хен… Ты ведь знаешь, что случилось во время прошлого гона, — руки альфы медленно проезжаются с боков до живота, накрывают слегка выступающую поверхность, поглаживают с мелкой дрожью. Чонгук чувствует, там сидит кто-то, кто к нему уже тянется. Еще совсем маленький, едва похожий на человека, зачатый в очередном порыве любви. Больше всего на свете Чонгук ценит свою омегу и того, кого она носит в животе. — Гугу, не нужно от этого отказываться, врач ведь нам уже объяснил… — Я волнуюсь, хен, я очень боюсь за тебя, — он все еще просит, целует между ключиц, сгорая от мук трубящей совести. Почему же гон не может просто исчезнуть во время беременности? Почему так хочется сделать с вынашивающей ребенка омегой что-нибудь грязное? — Ты слишком хочешь этого, чтобы отказываться, — Тэхен давит на больное. Он своего альфу читает по мелким особенностям в поведении, видит насквозь, распознает каждое скрываемое чувство, знает каждую неозвученную мысль. Чонгук хватается за его футболку, тянется за взрослым поцелуем, разрешая пустить одну руку ниже спины и схватить себя за задницу. Черт возьми, насколько чувственным это кажется ему сейчас. Ким поддерживает рвение младшего, но дотронуться до своих губ не дает, мстит коварно, то и дело отворачиваясь, целует все, кроме призывно подставленного рта: щеку, крыло носа, край нижней челюсти. Руку омега сжимает, чувствует в ней упругую ягодицу, на которой оставляет легкий шлепок, больше похожий на заботливое похлопывание. — Я так не хочу тебя напрягать, — виновато проговаривает альфа, губу прикусывающий от ощущений сзади, позволяет полностью вжать себя в столешницу и умоляюще поглядывает на разошедшегося жениха, берущего бразды правления в свои руки. — А люди… Люди не скажут, что мы… По залету? Тэхен, параллельно смеющийся над глупым вопросом, оттягивает резинку домашних штанов юноши, заглядывает под них и плотоядно облизывается. — А мы разве не по залету? — Хен! Вспыхивающий Чонгук моментально затыкается большим пальцем хена, прижимающимся к его губам. Ему тепло, приятно и максимально стыдно сейчас, особенно когда на твердую поверхность кухонной мебели усаживают его истерзанную мощными руками пятую точку. — Шучу, детка, шучу. Какая разница, что люди скажут? — Но как же- Тэхен останавливается, перестает ласкать, оборачивается назад, пытаясь понять, откуда исходит раздающийся издалека звук. Чонгук помнит знакомый рингтон, но не может сообразить, из какого именно устройства он раздается. Нахмурившийся Ким вновь поворачивается к юноше, спрашивает у него, кто звонит ему в семь утра, но ответить Чон не может. Внезапно он теряет возможность говорить, издавать какие-либо звуки, а затем и вовсе обнаруживает, что картинка перед ним плывет, размазывается, постепенно погружается в темноту. На пару секунд юноша теряется, не в силах осознать происходящее. Ровно в семь утра он открывает глаза и видит потолок своей комнаты. Старой комнаты. Звук доносится из телефона, на нем предусмотрительно выставлен будильник. Чонгук тянется к гаджету, не вставая с постели, быстро выключает приложение и взгляда не сводит с потолка. Его до сих пор обдает потом, его пижама липнет к телу, в его штанах ежедневное утреннее нечто, сегодня оно кажется более твердым, чем раньше. Осознание дается тяжело, после пробуждения навязчивые картинки не желают выбираться из мыслей юноши. Тэхен был… Беременным? Чонгук почти по-настоящему чувствовал его запах. Он видел себя взрослым, сильным, подтянутым, горячо любимым самой чудесной омегой на земле. Жаль, что это не происходит взаправду. После подобного не хочется возвращаться в прежнюю жизнь. Там, в сновидениях, все было гораздо лучше, сочнее, привлекательнее. Здесь же он до сих пор неудачник, слезы льющий по поводу и без, жалкий, ничего не добившийся. Здесь он до сих пор мальчик. Подождав некоторое время, чтобы накопить достаточно разочарования реальностью, в которой пришлось проснуться, альфа громко вздыхает. Не может все быть настолько хорошо. Только во сне. С надеждой оглянув комнату, Чонгук полностью прощается со своим сном. Настроение поднимается только после рассматривания календаря, красной ручкой в котором отмечена особая дата. Сегодня у него свидание.