Золотые цепи и масляные краски

      Кавеха словно ударили. Отвесили такую пощечину, что он забыл как дышать. “Просто захотел попробовать?..”       Слова Аль-Хайтама отдавались в голове и плескались в горле поднимающейся яростью. “Значит, я для господина — действительно — всего лишь игрушка, с которой можно поиграть, а потом поставить на полку, не заботясь о её чувствах!?”       Пальцы Кавеха сжались в кулаки, и он глубоко вдохнул в попытке подавить гнев. Конечно, он знал, на что шёл, когда поступал в школу. Но всё же...       Каждая комната школы наложников (будь то класс для занятий, общие спальни, купальня или столовая) полнилась слухами. Сплетни перетекали из одних уст в другие, шёпотом и — иногда — под покровом ночи. Все хотели узнать хоть какую-то информацию о недоступном ранее мире богатства и роскоши. И как только капля такой информации попадала в стены школы, то сразу же разлеталась с невероятной скоростью и доходила до ушей даже самых отстранённых от общих развлечений учеников.       Юношам было интересно всё. Они обсуждали кто из господ женился, а кто наоборот — овдовел, кто приобрёл новый особняк, а кого в последний раз видели на приёме во дворце и кто в скором времени может стать одним из потенциальных покупателей.       Так удалось узнать, что между собой господа называют наложников попросту питомцами. И относятся к ним соответственно — как к домашним любимцам.       Питомцы получали новый дом, еду, время для своих дел, а также заботу и ласку. В обмен же отдавали свое тело и были преданны и покорны хозяину.       И обычно всё так и было, но случалось всякое...       Кавех выдохнул, справляясь с захватившими его изначально эмоциями и, не поворачиваясь к Аль-Хайтаму лицом, сказал:       — Я вас понял, господин. Вы говорили, что мне покажут мою комнату... Я бы хотел её увидеть.       Аль-Хайтам окинул спину юноши взглядом и вышел из зала, ничего не говоря. Через пару минут вместо него за Кавехом пришла одна из служанок.       Улыбчивая и бойкая девушка — кажется та, что готовила его к первой ночи — привела юношу на второй этаж и пошла вперёд по коридору, к самой дальней двери. Остановившись, она достала из кармашка на платье ключ, открыла дверь и отдала ключ Кавеху. Юноша повертел его в руке, осознав, что у него появилось личное пространство в этом доме, и позволил себе улыбнуться. Он действительно будет здесь жить... И если господин более не захочет заниматься с ним сексом — это будет даже к лучшему. Он просто спокойно сможет заниматься своими делами в своих личных покоях.       — Это одна из лучших комнат в особняке, — девушка вошла внутрь первой, и Кавех последовал за ней.       Сперва служанка распахнула окно, впустив в комнату свежий воздух, а затем поправила шторы. После этого она подошла к кровати и взбила на ней подушки.       — Если тебе вдруг понадобится что-то срочно убрать, или не будет сил спуститься к завтраку, то можешь звать меня вот так, — девушка указала на колокольчик рядом с кроватью, а когда юноша кивнул на её слова — поклонилась и вышла из комнаты.       Теперь Кавех остался в своих покоях в одиночестве и смог осмотреться.       Большую часть пространства занимала двуспальная кровать с балдахином и платяной шкаф. На полу лежал мягкий ковер с витиеватым узором, а у окна поместились две напольные вазы. Кавех подошел к ним и выглянул на улицу. Комната находилась на солнечной стороне дома. Вдалеке виднелся край леса и блестела река. На многие километры вперёд не было видно ни одного другого поместья и хоть каких-либо признаков жизни.       ”Господин и вправду забрался в самую глушь — будто бы подальше от людей...” — подумал юноша, всматриваясь вдаль. Он задержался у окна ещё на несколько секунд, раздумывая — не написать ли пейзаж, и в конце концов утвердительно кивнул сам себе. Оставалось только найти господина и попросить того купить все нужные для работы вещи.

***

      Аль-Хайтам нашёлся в своем кабинете. Когда Кавеху разрешили войти и он переступил порог, то сразу замер. И вовсе не от вида расслабленно откинувшегося в мягком кресле господина, читавшего книгу, а от картины, что висела над его столом.       Было совершенно невозможно разобрать, что на ней нарисовано... Пейзаж? Какое-то животное? Архитектура? Чувство прекрасного Кавеха поджало хвост лишь при одном взгляде на неё и, дрожа, забилось в угол под кроватью. Нельзя было и представить, что какой-то безумец может повесить подобное в своем доме, но, тем не менее, этот безумец сейчас находился в этой комнате.       — Господин, — юноша попытался не обращать внимания на позор всего изобразительного искусства и подошёл ближе к мужчине, сфокусировав на нём взгляд. Тот оторвался от чтения и вопросительно приподнял бровь.       — Я бы хотел купить мольберт, холсты, кисти и краски, — продолжил он решительно, на что Аль-Хайтам лишь бросил короткое:       — Ясно.       Кавех замер в замешательстве. “Ясно? Что это значит?”       — Так вы всё купите?       — Да, — ответил Аль-Хайтам снова уткнувшись в книгу. Но Кавех, получив ответ на свой вопрос, всё ещё не спешил уходить.       — Господин, я приехал совсем налегке и у меня совсем нет сменной одежды... Вы могли бы дать на неё денег?       — Ладно, — не поднимая головы сказал Хайтам. И в этот раз юноша не стал уточнять, предположив, что “ладно” значит то же, что и “ясно”. Он ещё немного постоял возле господина, тщетно пытаясь придумать тему для разговора, но так ничего и не придумав, развернулся к двери. “Господин, наверное, слишком занят сейчас... Не стоит его больше отвлекать,” — подумал Кавех, но прежде, чем выйти, всё-таки сказал:       — Ваша картина, — “просто ужасна” — чуть было не ляпнул он, но замялся, - ...Я бы мог нарисовать лучше, — подобрал он слова, но никакой реакции на них не последовало.

***

      Через неделю приехал мольберт, кисти, холсты и краски, как и было обещано. А ещё через две — такой ворох одежды, что Кавех с трудом запихнул её в шкаф. Там было всё: от простых рубашек и штанов до нескольких пар летней и осенней обуви, а также несколько комплектов одежд наложника. “Неужели господин собирается выходить со мной в свет?” — подумал юноша, но тут же скептически хмыкнул на свои же собственные мысли. Он уже прожил в поместье несколько недель, а Аль-Хайтам с того самого разговора в кабинете больше ни разу не разговаривал с ним.       Господин каждый день уходил завтракать, обедать и ужинать то в кабинет, то в библиотеку, то в свои покои. Стоило только Кавеху заметить его в поле зрения, как Аль-Хайтам тут же скрывался из вида, не давая и секунды на то, чтобы окликнуть и хотя бы поблагодарить его за купленные вещи. Юноша постоянно находился в полном одиночестве, и только пара-тройка перекинутых со служанкой фраз не давала ему сойти с ума.       Но у слуг в поместье и без него было предостаточно дел, поэтому такие моменты случались редко и у Кавеха оставалось лишь рисование.       Он сидел за мольбертом, напряженно сдувая с лица чёлку, и перед ним — на холсте —уже раскинулся зелёный луг с жёлтыми, синими и фиолетовыми точками растущих цветов. На заднем плане — чуть дальше середины холста — тёмно-зеленые ветви сосен подпирали пока ещё белое (а не голубое с пушистыми облаками) небо, а на переднем появлялись первые очертания особняка.       Юноша замер, казалось, всего лишь на мгновение, задумчиво склонив голову к плечу, но мгновение это продлилось намного дольше.       “Стоит ли писать особняк господина? Или?..”       Изначально он хотел нарисовать дом... Во всех смыслах этого слова. Дом — место, куда можно вернуться после долгой дороги и где тебя примут с объятиями, накормят ужином и уложат спать у камина. Дом, где выслушают, поймут и поддержат. Дом, который будет не только уютен внутри, но и красив снаружи. Но поместье господина пока не было для Кавеха таким домом. Ни одно место на земле сейчас не было для него домом.       Юноша тяжело вздохнул и, отложив кисть в сторону, встал с табурета и потянулся. Он решил подумать о картине потом, когда мысли в голове станут менее хаотичными, а боль в груди перестанет колоть прямо в сердце.       Он спустился вниз — на ужин. Чувство одиночества и тоски уже не в первый раз посещало его, но после поступления в школу оно притупилось, затаилось где-то на краю сознания. Пока он слушал учителей, общался с другими юношами, пока заглушал мысли музыкой и творчеством... Оно поджидало момент для нападения, и вот он, наконец, наступил.       Господина Аль-Хайтама как обычно не было в обеденном зале, и даже служанка уже закончила накрывать на стол и ушла. Кавех опустился на стул, поднёс вилку ко рту, но еда не вызвала у него аппетита. Тошно. Ему было тошно, и он отложил испачканный прибор обратно на тарелку.       Ему хотелось поговорить хоть с кем-нибудь. Поделиться мыслями и чувствами, что переполняли душу и голову, но слуги вряд ли бы выслушали его сейчас, а господин...       ”Он снова скроется из виду или отмахнётся от меня, как от назойливой мухи под его ухом...”       Кавеху ничего не оставалось, кроме как вернуться обратно в комнату и продолжить работу над картиной, пока солнце ещё не зашло за горизонт... Но на полпути к ней он вдруг остановился. Госпожа...       ”Я могу написать госпоже!” — воскликнул он мысленно и развернулся к кабинету хозяина.       “Только сначала придётся достать бумагу и чернила...”

***

      Господин был прекрасен в своей праздности. Кавех заметил, что читает тот отнюдь не трактаты — а значит и просьбу его сможет выслушать. Он зашёл без стука и сразу же с порога заявил:       — Мне нужна бумага, перо и чернила.       Аль-Хайтам вздрогнул от неожиданности и, покосившись на юношу, что так бесцеремонно нарушил его личное пространство, вздохнул (бежать было больше некуда).       — Зачем? — спросил он, поднимая взгляд и всматриваясь в наглые светло-алые глаза напротив.       — Хочу написать письмо матушке, — ложь сорвалась с языка так быстро и непринужденно, что Кавех даже сам не понял, как так вышло. Но зато дальнейших вопросов не последовало.       — Бери, — разрешил господин благосклонно и, закинув ногу на ногу, продолжил, — И больше не заходи ко мне пока не разрешу. Я занят, — выделил он последнее слово так, что стало понятно — если юноша нарушит запрет, то тому не поздоровиться.       Кавех чуть не взорвался от возмущения.       “Да вы же просто-напросто читаете любовный роман!” — чуть было не выкрикнул он, но удержался и смолчал. Кто знает, какое наказание может придумать для него господин, если он всё-таки перейдет все дозволенные границы...       “Станьте для господина другом! Старайтесь его развлекать! Общайтесь!” — твердили наставники из раза в раз, вбивая юношам в голову не только правила этикета, но и искусство общения и обольщения. И Кавех пока совсем не понимал, как же эти знания применять на практике.       “С ним же невозможно разговаривать!” — думал он, забирая со стола бумагу и пустой конверт. “Непоколебимая вечно-занятая угрюмая скала!” — обозвался он напоследок и вышел за дверь.       В его руках было два чистых листа (ещё один — на всякий случай), конверт, гусиное перо и чернильница. Юноша воодушевленно спустился в гостиную (ведь в его комнате стола не было) и, примостившись на краешке дивана, начал сочинять письмо.       Первые буквы с непривычки выходили кривыми и убогими — он уже давно не пользовался пером. Чернила размазывались. А если их набиралось на краешке пера чуть больше, чем нужно, то на листе оставались не менее уродливые кляксы.       Кавех старательно исписал весь первый лист, тренируясь, и когда результат его удовлетворил — приступил ко второму.       Выводя первое слово, он внезапно понял, что не знает не только адреса госпожи, но и её имени.