Золотые цепи и масляные краски

      Кавех держал в руках конверт. Шершавый, ещё не запечатанный и манящий. Письмо, спрятанное внутри, предназначалось госпоже Алии Сурии — его покупательнице, имя которой удалось узнать от служанки.       Юноша провёл по бумаге пальцем, поджал губы и покачал головой. Ему хотелось прочесть и узнать, о чём же господин Хайтам общается с госпожой Сурией, связывает ли их просто дружба или же нечто большее... Но он отмахнулся от этого желания и вчитался в маленькие округлые буквы на лицевой стороне.        Адрес. Это всё, что ему было нужно, и он тихо проговорил его три раза вслух, а затем столько же повторил про себя, чтобы запомнить.        Влезая в кабинет господина сквозь тишину ночи и вспоминая перепуганное лицо одной из служанок, Кавех очень сильно жалел, что соврал господину насчёт адресата будущего письма. Девушка, что так упорно не желала отдавать ему доверенный ей ключ, в конце-концов сдалась под его напором — ведь была ниже не только по росту, но и по положению, и теперь этот ключ лежал грузом вины и ответственности на его сердце.       Кавех не хотел доставлять обитателям поместья ещё больше проблем и осторожно положил письмо на место — в верхний ящик стола. Задвинув его и подойдя к выходу, он отчего-то обернулся на пустой кабинет прежде, чем уйти. Со стены на него смотрела всё так же висящая на своём месте ужасная картина, и Кавех, скривившись, сделал шаг назад, поскорее закрыв за собой дверь, пока его чувство прекрасного окончательно не поселилось под кроватью.       Остаток же ночи он не мог уснуть. Мысли о предстоящей переписке с госпожой будоражили его, заставляли перекатываться с одного бока на другой, скидывать с себя одеяло, а потом снова прятаться под ним, поджимая под себя ноги.        Ни любимые позы для сна, ни привычный счет не успокаивали взволнованное сознание, и, в конце концов, Кавех просто уставился в тёмный потолок, надеясь, что сверление пустоты глазами как-то его усыпит.       Однако, чёрная бездна над ним внезапно начала двигаться, превращаться в буквы, а буквы эти складывались в слова — чтобы затем превратиться в целые предложения.        Кавех зажмурился, застонал разочарованно. Вдохновение всегда приходило некстати и так часто мешало заснуть, что большую часть учёбы в школе он проходил с синяками под глазами.       “Это недопустимо!” — выговаривали ему наставники, — “Нельзя приходить на занятия в таком виде! А если с минуты на минуту на тебя захочет посмотреть покупатель?” — спрашивали они, и Кавех, зевая, уходил в комнату нанести макияж.        Теперь же его внешний вид вряд ли кого-либо заботил, кроме него самого, и юноша решил поддаться потоку вдохновения. Он начал сочинять, и сочинял так долго, пока слова не начали разлетаться на осколки из букв и не провалились вместе с ним в небытие.        Утром же (а — если точнее — к обеду, когда удалось проснуться) Кавех почувствовал себя на удивление бодрым и всё таким же вдохновлённым, как и ночью. Он слетел вниз по лестнице, и, миновав и купальню, и обеденный зал, направился сразу в гостиную.        Письмо, что так долго рвалось из него наружу, лежало перед ним уже через полчаса стараний, написанное длинными витиеватыми буквами. Кавех перечитал его ещё раз, чтобы точно ничего не упустить.       "Госпоже Алии Сурии,       Госпожа! Вы предлагали мне писать вам, и вот я пишу это письмо в тайне от господина Аль-Хайтама. Не потому, что он запретил мне, или выразил своё неодобрение. Нет. Мне не хотелось бы, чтобы он знал о нашей с вами переписке совсем по другим причинам.       Я буду премного благодарен, если всё, что я напишу, останется только между нами.  Ведь поговорить я хочу о господине...       После нашей первой ночи господин Аль-Хайтам больше не приглашал меня к себе в покои, почти не разговаривал со мной, а затем и вовсе стал избегать.        Я понимаю, что в этом доме я — всего лишь ненужный подарок, на который посмотрели мельком и сразу же забыли о нём, оставив пылиться где-то в старом шкафу в гостиной. И я полагал, что такая участь меня вполне устраивает. Но ошибся.        Сразу же прошу простить меня за мою дерзость, но я бы желал быть вашим наложником, но, к сожалению, теперь мне и этого не дозволено. Однако, если мое письмо дойдёт до вас и вы сочтете меня приятным собеседником, мне бы хотелось вести с вами переписку.       Одиночество в этом доме слишком давит на меня. Я не могу сосредоточиться даже на самой простой картине, и раз за разом провожу кистью по одному и тому же месту на холсте, пока слой красок на нём не станет слишком жирным.       Не знаю, сколько ещё смогу так продержаться, но если вы примите моё предложение, я бы хотел получить ваш совет.       Когда вы приезжали в поместье, я заметил, что господин будто бы не жалует ваше присутствие в доме (мне кажется, что он не терпит чьего-либо присутствия рядом в целом), но несмотря на это, вас, очевидно, связывают давние дружеские чувства (прошу простить меня за мои предположения!). И, если бы вы могли подсказать мне, как сблизиться с господином — хотя бы настолько, чтобы он перестал игнорировать моё существование — я был бы искренне рад этому, и крайне благодарен вам!       Пожалуй, на этом я закончу и пожелаю вам приятного утра, дня, вечера или ночи, когда бы вы ни читали это письмо.        С нетерпением буду ждать вашего ответа,        Кавех."        Теперь оставалось дождаться почтальона, который приходил в поместье раз в неделю, забирал письма, приносил новые и не появлялся на пороге до следующего понедельника.        В столице Юлиэ — Акилосе — где Кавех жил, была самая развитая и быстрая доставка писем в стране, а сама страна уже несколько лет занимала прочные позиции самого прогрессивного на материке королевства, поэтому Кавех совсем не волновался, когда вложил и в без того переполненные бумагами руки служанки своё письмо и спокойно стал ждать ответа.       Но прошла неделя (а затем — две), а ответное письмо так и не пришло.  

***

      “Госпожа не получила мое письмо?”              “Госпожа решила со мной не общаться?”       Шёл месяц с того момента, как эти две мысли заняли голову Кавеха и не отпускали с утра и до самого вечера.        Он всегда самым первым (первее всех служанок и господина) стоял возле входной двери каждый понедельник и ждал заветного стука.        И, как только тот раздавался, он распахивал её, забирал письма, быстро их просматривал и, не найдя своего имени, поднимался обратно в комнату.        Кавех не хотел, чтобы хоть кто-то видел, как его глаза начинали слезиться, как горло сдавливало обидой и одиночеством, как уголки губ опускались, а руки слабели.        Дрожащие пальцы с трудом удерживали кисть в руках. Он всё чаще не смотрел в сторону холста, не приходил на завтрак, а обедал и ужинал лишь в своих покоях.        Одна из служанок, однажды, попыталась спросить его о том, как он себя чувствует, но Кавех лишь вымученно улыбнулся ей и сказал, что всё в порядке.        Незачем было изливать душу служанке, которая через несколько минут сорвётся мыть посуду или подметать пол в библиотеке.        Ещё одна его неделя прошла в кровати — в гнезде из одеял, с литрами выпитого чая и множеством тревожных снов. А господин Аль-Хайтам, кажется, даже не замечал, что наложник старается не покидать комнату.        “Заболел ли я, или, может, прямо сейчас расстанусь с жизнью... Ему всё равно, и будет всё равно даже если я умру. И после того, как я умру, ему будет всё равно... И...” — тирада Кавеха утихла так же внезапно, как и началась. Сегодня был понедельник...       “Неужели я мог пропустить письмо от госпожи?!” — воскликнул он мысленно и резко встал с постели. Он так быстро спускался на первый этаж, что чуть было не сбил с ног опешившую служанку. Девушка качнулась, но не упала, и Кавех остановился перед ней, почти выкрикивая:        — Письма? Письма уже приносили?!       — Н-ночью была сильная гроза... Возможно, сегодня письма будут после обеда, — еле собравшись с мыслями, сказала она. И Кавех облегчённо выдохнул.        У него ещё было время, и никто лишний письмо госпожи не увидел. Но чем теперь заняться в ожидании? Возвращаться в комнату ему не хотелось, и Кавех направился в гостиную.        Там был камин и книги. Два шкафа книг на древних языках, спрятанных под стеклом.  Кавех ходил между ними и смотрел на расписанные золотыми буквами корешки. В мыслях он брал книги в руки, проводил пальцем по выпуклым частям на обложках, вдыхал запах бумаги и, наверняка, старины. Листал тонкие странички и вчитывался в незнакомые слова, будто бы пытаясь их понять и разгадать все написанные в них тайны, но в реальности же даже не открывал дверцу шкафа.        “Может быть, однажды, господин разрешит мне...” — думал Кавех, прикасаясь к гладкому стеклу и мечтая узнать господина поближе, — “Может быть мы даже сможем с ним...”       Размышления об Аль-Хайтаме прервал долгожданный стук в дверь, и уже через несколько минут Кавех стоял посреди своей комнаты, трогая сургучную печать ногтем.  Открывать конверт было страшно. Госпожа ответила ему, но... Что, если она отказала в общении? Что, если она всего лишь пошутила над ним в тот день, в поместье, а он и поверил, словно глупый юнец, сражённый её красотой?       Лишь спустя пару глубоких вздохов Кавех собрался с духом и распечатал конверт.  От письма почему-то пахло спиртом. Юноша удивился, но не стал зацикливаться на этом и начал читать. Буквы перед глазами — кособокие и косолапые — прыгали нестройным хороводом, то пытаясь быть выше всех в своей строчке, то уменьшаясь в нечитабельные точки. Понадобилось немало времени, чтобы разобрать весь текст.        "Кавеху,        Милый Кавех, прости, что не смогла ответить тебе сразу, как получила твоё письмо. У меня не выдавалось ни одной свободной минутки, чтобы сесть в кресло, зажечь свечу и собраться с мыслями. Работа поглотила всё моё время. Но я не жалуюсь — женщинам в Юлиэ нужно трудиться в два раза больше, чем мужчинам, чтобы доказывать свою полезность в научном мире.        Конечно же, я буду рада переписываться с тобой, ведь сама предложила тебе писать мне письма. Не стесняйся и пиши мне — когда захочется. Я постараюсь больше не задерживать ответ так надолго.        Господин Аль-Хайтам — выдающийся учёный, хороший друг, но при этом закрытый и сложный человек. Я предполагала, что тебе будет с ним непросто. Первое время мне тоже было сложно найти к нему подход, но, как ты заметил, в итоге мы уже давно и крепко дружим, даже если кажется, что это не совсем так.        Попробуй удивить его... Именно это мне однажды и удалось сделать, и с тех пор наша дружба только продолжала укрепляться.       Я не смогу дать тебе более точный совет. Но верю, что у тебя все получится. А нашу переписку, как ты и попросил, я сохраню в тайне.        Желаю тебе прекрасных дней уходящего лета и удачи!       Отправляю свой воздушный поцелуй! С любовью, госпожа Алия Сурия."       Как только Кавех закончил читать последние слова, лицо его озарилось улыбкой, а после — приобрело задумчивое выражение. Удивить господина? Но как? Госпожа дала ему слишком мало подсказок, и он начал ходить взад и вперёд по комнате, перебирая варианты.        «Всё-таки подарить ему картину? Или? Нет... Вряд ли господину понравится... Может быть...»       Мысль наскакивала одна на другую, а Кавех, тем временем, прошёлся от одной стены до другой раз двадцать. Он уже был готов спросить у служанок о том, что господину нравится — кроме чтения книг, затворничества и ужасных картин — но в этот момент остановился и подошёл к шкафу.        Он умел быть как художником, так и наложником, хотя и тем, и другим — не так хорошо, как хотелось бы. И если он не сможет понравится господину как художник, то должен постараться понравиться как наложник.        Кавех рылся в шкафу, кидая на пол один наряд за другим. Красные, синие, жёлтые длинные юбки из струящихся тканей, воздушные штаны пастельных цветов, откровенные рубашки с вырезами на груди и спине, лёгкие накидки вышитые золотыми нитями.        Юноша пожалел, что не попросил у господина никаких украшений. Пара браслетов из драгоценных металлов на запястья или щиколотки довели бы его задумку до идеала.        «Конечно господин меня избегает... Он дал мне шанс... Не выставил за дверь сразу же. А я не только не проявил себя искусным любовником, но и умудрился расплакаться,» — ругал себя Кавех, продолжая искать подходящую одежду.       Вскоре, когда все нужные вещи были найдены, он сразу же приступил к выполнению второго пункта в своем плане. На особняк опускались сумерки.

***

      Аль-Хайтам замер. Кавех встал с кровати. Его бедро качнулось, соблазнительно выглядывая из разреза алых атласных шаровар. Он поднял руки над головой и хлопнул в ладоши.       “Раз, два, три…”       Золотые монетки на поясе отозвались на следующее движение, мелодично зазвенели, повинуясь заданному ритму.        Кавех сделал шаг к господину. Развёл руки в стороны, расправляя позади себя накидку, сверкающую в свете расставленных по комнате свечей. Хайтам стоял молча, не пытаясь ни заговорить, ни взять его за руку, и Кавех ухмыльнулся. Господин выглядел ошеломленным, растерянным, совсем не тем каменным мужчиной, которого он встретил в первый день. Однако, Кавех знал, что скоро он придёт в себя и, возможно, выгонит его из своих покоев.       Он действовал и быстро, и медленно одновременно. Приблизился в плавном танце, а после — резко припал к губам Аль-Хайтама, не давая тому ни шанса его остановить.        Губы господина поддались, приоткрылись, впуская язык Кавеха внутрь. Юноша застонал, обвил шею Хайтама руками и коснулся затылка пальцами. Сейчас он был главным в этой игре, незаметно подталкивая их тела к кровати, пока они не упали на шелковое покрывало.       Раз...       Он сидел на бёдрах господина, упёршись руками ему в грудь и тяжело дышал. Поцелуй разогнал кровь по всему его телу. Его член стоял и тёрся о пах Аль-Хайтама. Тот всё ещё выглядел слегка удивлённым, но уже не мог скрывать своего возбуждения.        Два…        Кавех стянул с себя шаровары, открывая вид на низ плоского живота и стройные ноги. Он остался почти полностью обнажённым, лишь накидка всё ещё переливалась золотом на плечах. Кавех прикусил губу, не отрываясь от внимательных зелёных глаз, смотрящих на него. Он приподнял бёдра, освободил господина от оков тугих брюк и осторожным скользящим движением опустился сверху.       Три...