Разница в методах

      Кто бы мог подумать, что в мальчишке прячется такая сила. Будь у Бэра другая пси-способность, Марку не поздоровалось бы.       — Сумка моя.       Едва обретя голос, он уже пытался отречься от вырвавшегося ранее имени. Так самоотверженно. Так глупо.       — И что в ней было?       Йонас хмурится, но надо отдать ему должное — соображает быстро.       — Манифест.       — А что было в манифесте?       — Может, хотя бы наручники снимите?       На запястья Бэра смотреть страшно. Марку впервые жаль, что он не хилер и помочь мало чем может. Что мальчишка его помощь просто-напросто не примет.       — Только без глупостей.       — А что мне терять?       Скалится, в голубых глазах бушует шторм. Но стоит смирно, пока не срабатывает замок. Руки безвольно падают. Отшатывается от попытки прикоснуться к плечу.       — Жизнь. И сестру. Можешь мне не верить, но они ещё не потеряны. Приведи себя в порядок.       Йонас слишком многого не знает, даже если Рид и делится с ним какими-то сведениями в обход распоряжения Мартена. Осталось уговорить расколовшегося Бэра сотрудничать. А перед этим затащить его к Иво так, чтобы он не возненавидел Марка ещё сильнее. Потому что хотелось ещё одного — полноценного — раза. Ещё много-много разов.       Поездка обратно до Инквизиции проходит в напряжённом молчании. К счастью, в приёмной оказывается Рид. Увидев друга в такой компании, она сразу откладывает в сторону планшет и наушники, переводит растерянный взгляд с одного на другого.       — Рид, присмотрите за своим товарищем. — Раздача указаний всегда успокаивает. Позволяет поверить, что всё под контролем. — И убедитесь, что он ничего не натворит до моего возвращения.       Марк дожидается разрешения войти и, глубоко вдохнув, открывает дверь в кабинет Мартена. Начинает с порога:       — Я получил информацию, кто распространял листовки с манифестом. — Иво слегка подаётся вперёд, побуждая продолжать. — Только… не принимай никаких поспешных решений.       — Удивлён, что ты считаешь меня на это способным.       — Я не… — Марк бросает взгляд на стену, за которой ждёт приговора Йонас, сглатывает. — Это Ирма Бэр.       — И твоя просьба быть снисходительным очевидно продиктована…? — намекает Иво.       — Пользой для нашего дела, разумеется.       Твёрдый ответ. Правильный ответ. Но Марк знает, что старого друга ему не обмануть. Мартен без труда считает в паузах между слов всё, что хочется гнать от себя. В чём трудно признаваться.       — Мадемуазель или её брат? — прямо спрашивает Иво.       Марку должно быть плевать на мальчишку. То, что он сотворил с Бэром, — не худшее. Он использовал жёсткие методы и раньше. Он научился не жалеть. Но —       «Пожалуйста…»       — и он не может оставаться прежним железным Жонсьером. Привычный удобный мир рухнул. Жены — пусть она ещё не болтается в петле — уже нет. И так некстати возникшее желание к первому, в общем-то, встречному, да ещё и подозреваемому — большая ошибка. Казалось бы, уже должен был научиться не привязываться ни к кому, однако эта наука так и осталась неосвоенной.       А может, он просто устал от удобности.       — Я видел по камерам, с кем ты заходил, — добавляет Иво. — Он?       — Да, — сдаётся Марк.       — Я тебя услышал. Веди его сюда. И подожди снаружи.       Распоряжения он привык выполнять безукоризненно, не задавая лишних вопросов. Сейчас ему хочется протестовать. Остаться в кабинете. Защитить. Защитить того, кого сам сюда привёл. Но если и существует человек, который ни разу его не предавал — это Иво.       Полчаса ожидания, тяжёлых мыслей и заезженного по сотому кругу «можно ли было поступить по-другому» закончились. По лицу Йонаса невозможно прочитать итог разговора с Приором, но то, что вообще отпустили — хороший знак.       На него не оборачивается. Кивает Рид, скупо улыбается, успокаивая. Они не одни, они под прицелом камер, нельзя нормально поговорить, но оставить всё вот так, закончить всё вот так… Нет.       — Зайдёте в мой кабинет, месье Бэр? — вырывается раньше, чем успевает подумать. С чего бы мальчишке соглашаться? Сам Марк бы не пошёл. — Пожалуйста.       Вежливое слово явно что-то триггерит в Йонасе — траектория меняется мгновенно, улыбка переходит в неприкрытый оскал.       — Конечно, месье дознаватель. У меня накопилось много претензий, которые необходимо решить в частном порядке.       Рид хватает друга за рукав, но бесполезно — знай он дорогу, побежал бы быстрее самого Марка.       — Ну?! — рявкает, стоит только захлопнуться двери и выключиться наблюдению. — Слушаю.       — Прости. Я не хотел…       — Это я уже понял. Что не хотел. — От горечи в голосе сводит скулы. — Чё-нить новое скажешь или я пошёл?       — Я хочу не допустить ненужных смертей. Я хочу, чтобы мир стал лучше. Терпимее к вам. И тебя. Хочу.       — Хочешь, значит… Прощения просишь…       В глазах Йонаса — бездна. И, кажется, месье хилер готов отойти от привычной ему жертвенности и перейти в наступление.       Будь он проклят, если отступится от своих слов.       — Да.       Пряжка ремня расстёгивается с громким, бьющим по нервам, треском. Действие, понятное без слов, но Бэр их говорит. Выплёвывает.       — Сосите своё прощение, месье дознаватель. Долго, глубоко и качественно.       Он предпочёл бы другое место и другое время. Запертая дверь, хорошая звукоизоляция, отсутствие у подчинённых привычки забегать к нему по каждому мало-мальски важному поводу всё равно не гарантирует, что о случившемся не станет известно. Но если не сейчас, то уже никогда подобной возможности у него не будет. Взгляд Йонаса — непривычно жёсткий — ясно свидетельствует об этом.       Марк опускается на колени. Мимолётно отмечает, что надо будет отгладить потом брюки, хотя сейчас у него есть проблемы посерьёзнее — размер, который ему предстоит принять, он уже видел. И как ему это сделать, он не представляет.       Бэр избавляет от необходимости справляться самому, просто зафиксировав голову в удобном для себя положении и толкаясь внутрь.       — Рассказать вам о методах, которые приняты в интернатах для псиоников, месье чистый? — Вдохнуть невозможно. — Или о методах, что приняты в тех районах Термитника, куда ни одна правоохранительная сука не сунется без поддержки двух подразделений? — Рвотный рефлекс. — Маловато в вас энтузиазма, Жонсьер.       Член наконец-то покидает рот полностью и можно сделать нормальный вдох. Головкой Бэр размазывает слюну по онемевшим губам, усмехается:       — Что, в Инквизиции сосать не учат?       Сообщить, что для него это первый опыт минета в качестве принимающего, Марк не успевает — рот снова заткнут членом. Он плачет. Впервые в жизни плачет. Потому что удержаться от слёз, когда — спаси, Единый, сколько там сантиметров? — раз за раз таранят глотку, невозможно.       Сперма бьёт сразу в пищевод, минуя язык. Вкус не почувствовать, зато давиться и судорожно сглатывать — вполне. Вцепившиеся в волосы пальцы разжимаются.       — Приведите себя в порядок, месье дознаватель, — опять издевается. И опять имеет на это право.       — Йонас… — максимум, на который хватает сбившегося дыхания. — Можно?       На такого, открывшегося с новой стороны Бэра стоит не слабее, чем на податливо размякшего и умоляющего. Стоит уже так давно, что тяжесть в паху переходит в боль.       Йонас прослеживает путь руки Марка до недвусмысленного бугра на брюках.       — Однако… — цокает удивлённо. — Не соврал, сука. — довольная усмешка. — Нет.       Бэр выходит первым. Марк только через сорок минут — одной глажкой брюк тут не отделаешься. Рид подрывается сразу же, как будто дежурила под дверью. Только её настороженного лица ему сейчас и не хватало.       — Месье Жонсьер…       — Вам что, заняться нечем?! Все фильмы уже пересмотрели?! — рявкает Марк.       Додрочить себе и только потом показываться людям было бы мудрее. Но он почему-то не смог. Ему хотелось, чтобы Йонас разрешил. Чтобы опять позволил.