Разница в методах

      Термитник по ночам громкий — музыка, пьяные разборки, полицейские сирены. Сначала Йонас не понимает, что в этот раз громкость иная. Особенно страшная.       В витрину рядом с ним прилетает булыжник. Он успевает прикрыть щёку, осколки падают к ногам.       — Чё за нах? — бормочет, отступая подальше от группы вооружённых и явно настроенных на поиски проблем людей. У всех открыты запястья с клеймами пси.       — Революция, брат. Отомстим чистым! Смерть палачу! Идём с нами, покажем этим ублюдкам их место! — здоровяк щерится, бешено сверкает глазами, валяющийся на дороге мусор на несколько секунд взлетает в воздух.       Йонас продолжает пятиться. Слышит сзади топот десятка ног, новые выкрики. Оглядывается. Шесть человек присоединяются к первой группе, уходят в сторону центральных улиц, где продолжает нарастать гул.       Он вынимает из кармана телефон, прикидывает кто где должен сейчас находится. Проще всего с Доганом — у него смена, он работает, он ни в какую заварушку не полезет.       «как у тебя?»       Малая предположительно дома. Лишь бы не психанула, не решила присоединиться.       «на улицу не высовывайся»       Где Ирма и Тома тоже ясно. Печатать сообщение сестре не хочется абсолютно, но если кто и в курсе происходящего, то только она.       «чё вы устроили?»       Написать Лу не успевает. Значок сигнала начинает мигать, гаснет. Йонас напряжённо вглядывается в экран, будто от его взгляда бесполезный сплав пластика и металла оживёт и доставит ответные сообщения. Чуда не происходит.       Сука.       Разворачивается, быстрым шагом возвращается в больницу. Хотелось бы думать, что протест подавят мирно, но Йонас слишком хорошо знает историю, чтобы быть настолько наивным. Пролитие крови неизбежно.       Очень скоро появляются первые ночные пациенты. Пирокинетик, который получил ожог, пока пытался поджечь бензин своими пси. Нестабильный с сотрясением и сломанной рукой, не то ляпнувший соседу про власть. Аппендицит у ребёнка — болезни не выбирают, в какое время проявляться.        К середине ночи количество раненых и характер травм начинают неуловимо меняться. В очередной раз ненадолго оторвавшись от рутинных перевязок, Йонас выходит из процедурной, оглядывает коридор и едва не падает. Тяжело приваливается к стене, стараясь дышать ртом.       Его — врача, кажется, всё уже повидавшего — мутит от запаха и вида крови. Уши закладывает от стонов. Коллеги со скорой заносят новых пострадавших. Размещать их уже негде, большую часть сгружают просто на пол.       Йонас мысленно умножает увиденное на количество больниц в Нью-Пари. Хватит ли бинтов, медикаментов, его самого хватит ли на всех?       И если столько живых здесь, сколько трупов осталось там?       Он переходит от одного человека к другому, надрывается раз за разом. Вбирает обрывки сведений, выслушивает спутанные объяснения. Разрозненные рассказы сводятся к одному знаменателю — площадь у Синода. Бойня.       Что с его близкими и друзьями Йонас до сих пор не знает.       В череде сливающихся в неразличимое пятно лиц мелькает знакомое. Он продирается сквозь толпу, останавливается у каталки, обводит взглядом бинты, сканирует пси состояние — операция сделана, кровь перелита. Жить будет.       — Везучая ты гнида, Марк… — ловит расфокусированный взгляд, склоняется ниже. — Лу видел?       — Рид… — Жонсьер долго осмысливает вопрос. — Последний раз перед её уходом в Термитник.       — Твою мать!       Бездействовать дольше нельзя, задержаться, чтобы узнать больше подробностей, нельзя. Ему приходится развернуться, нагнуться над следующей каталкой. В окна бьёт рассвет. Йонас продолжает делать свою работу.       В полдень его прерывают. Он с трудом разгибается, встаёт прямо, вытирает с глаз кровь. Не удивляется, что Жонсьер уже на ногах, но всё равно ворчит:       — Ты должен лежать. Ещё дня два минимум.       — Тебе не мешало бы прилечь тоже.       Они смотрят друг на друга, зная, что никто из них совету не последует.       — Ещё что умного скажешь?       — Рид жива и не ранена. Твоя сестра и её дружок задержаны. — Йонас выдыхает. Хоть какое-то облегчение. — Всё прошло хорошо.       Хорошо. Йонас давит истеричный смешок. Разумеется, у них там всё хорошо. Это у него сотни раненых, не все из которых доживут до завтра.       Перед глазами темнеет. Пол уходит из-под ног.       — Йонас? — обеспокоенный голос доносится издалека, звучит приглушённо, словно проходит через слой ваты.       На то, чтобы послать Жонсьера нахер сил хватает, а потом всё. Темнота. Приходит в себя на койке, кого ради него с неё спихнули — непонятно. Марка, к счастью, рядом нет. У него и так хватает проблем. Разгребать последствия хорошего им ещё долго.       Неделю спустя он в первый раз после той ночи разрешает себе расслабиться. Становится только хуже. Вид полупустого «Утконоса» опять заставляет вспомнить о тех, кто в бар уже никогда не придёт. Он выдерживает час и просит Лу подбросить его до дома.       В желудке плещется что-то очень дрянное и отчаянно ищущее дорогу наружу. Блядь, да когда он уже научится пить нормально или не пить вообще?       Йонас слезает с нового байка Лу, асфальт под ногами плывёт, голова чугунная. Он снимает нормальный — ну наконец-то — шлем, протягивает подруге, но она упёрлась взглядом куда-то в тень и не двигается.       — Это же…       Йонас смотрит туда же, с трудом фокусируется на стоящей около машины фигуре.       — Ага. Это.       Больше сказать ему нечего.       — Я подойду, наверное, что-то случилось, — бормочет Лу, на ходу поправляет комбинезон, приглаживает растрепавшуюся причёску.       Йонас хватает её за руку, останавливает. Она не в курсе, но он-то понимает, что Жонсьер оказался около его дома вовсе не из-за Лу.       — Езжай. Он хочет поговорить со мной.       Минутная заминка. Лу закусывает губу, взгляд испуганный, растерянный. Ясно, уже напридумала себе проблем, в которые он сдуру ввязался.       — Всё со мной будет нормально, — говорит мягче. Успокаивает, хотя сам в собственные слова не верит.       И Лу сдаётся, кивает. Садится на байк, мчит к себе — остаётся лишь проводить взглядом напряжённую спину и идти к Жонсьеру.       — Ну и что это такое — инквизиторская слежка или преследование частного лица?       Хочется звучать язвительно, а получается устало. Пальцы не попадают по кнопке зажигалки — Жонсьер её отбирает, прикуривает ему сам. Вспышка пламени подсвечивает залёгшие под глазами тени и углубившиеся морщины.       — Хотел поговорить.       — О чём? Нет у нас общих тем для разговоров.       Он затягивается, пепел падает на толстовку и уносится ветром. Уйти прямо сейчас было бы правильно. Но Йонас тянется своими пси к Жонсьеру, сканирует аккуратно, ну или только так думает, потому что напротив — судорожный вдох и прикрытые веки.       — Ну и зачем это было? — укоряет его как ребёнка малого.       Не виделись неделю. Он бы и дальше предпочёл не видеть, не знать, насколько тот устал. Но в ДНК вшита ёбаная программа помогать, в любой ситуации, кому угодно, даже Жонсьеру.       — Ты мне скажи. Зачем. Ты здесь зачем?       — Я сегодня допрашивал жену.       Голос такой отстранённый, настолько безразличный, что сомнений нет — далось это Жонсьеру нелегко. Йонас представляет, как сам бы проводил допрос Ирмы… Инквизиторы точно все чокнутые.       Ну и ебанутый у тебя начальничек, Марк.       А мне не похуй ли?       Тебе вообще не к кому поехать, кроме меня? Друзья там… не, не слышал о таком?       Слова застревают в глотке, мешаются с табаком и кислым привкусом дешёвого пойла, которое он в себя заливал стаканами. Он не спрашивает, но Марк всё равно говорит:       — Завтра состоится казнь.       Десять лет исправительных работ меркнут перед смертью. Йонас бросает окурок, растирает мыском ботинка по асфальту.       — У меня есть виски. Подарили в благодарность за лечение. Пошли?       Верхний свет не включает, ограничивается тусклой подстветкой — глаза до сих пор режет при ярком освещении. Снимает толстовку, достаёт бутылку, соображает какую-то быструю закуску, чтобы не пить на голодный желудок. Кидает в стаканы лёд, разливает виски. Садится на диван, молча двигает один стакан ближе к Марку.       Психолог из него так себе. Не эмпатик ведь. Как поддержать, что сказать? Йонас делает глоток, выдыхает.       — Спиной повернись, — просит.       Отставляет виски в сторону, кладёт ладонь на шею у края роста волос. Прочувствовал на парковке и головную боль, и напряжение мышц, и не до конца зажившие ранения. В идеале ему не стоит применять пси, пока не восстановится полностью, но Йонас привычно плюёт на врачебные предписания и убирает все болевые ощущения. А вот плечи размять лучше вручную.       — Разденешься? Массаж сделаю.       Смахнуть катящуюся по щеке слезу не успевает. Марк поворачивается раньше, хмурится.       — Был бы ты в моём подчинении…       Йонас усмехается, кивает на столешницу у кухонной секции.       — Так был уже. Знаешь, не понравилось.       Марк мрачнеет. Пальцы замирают у воротника. Приходится тянутся самому и снимать с него проклятую форму.       — Пойдём в постель, там будет удобней. Во сколько тебе завтра… — на казнь же он не потащится? — вставать?       — Будильник я сам поставлю.       Ну и отлично. У него выходной, и ему выспаться необходимо. Жонсьер обойдётся без принесённого в постель завтрака.       Стаканы с недопитым виски остаются на столе. Они перемещаются на кровать, погасив свет. Йонас разминает мышцы, переходит к простым поглаживаниям, дожидается, когда Марк заснёт, и только затем встаёт, чтобы закурить. Телефон вибрирует, на экране высвечивается сообщение от Лу с вопросом, точно ли всё нормально.       Йонас косится на бутылку, думает о сестре и друге, отгоняет видения сотен окровавленных тел, прислушивается к чуть хриплому дыханию Марка.       Перегородку в носу проверить бы. Чистые, генетически совершенные, ага…       Печатает короткое «да».