Поднимаясь из пепла

В каждом отделении есть своя симфония звуков, для каждого отделения свой саундтрек. Для приемного покоя — это вой сирен подъезжающих машин скорой помощи и постоянная беготня медицинского персонала. Для терапевтического отделения — кашель, шаркающие шаги пациентов и звон таблеток в баночках. Для отделения неотложной помощи — постоянные пищащие звуки многочисленных мониторов и инфузоматов. Различной тональности и продолжительности, но вместе они давали характерный саундтрек этого отделения. Если работник отделения пришел после суточного дежурства домой, сел в тишине, то мозг будет все равно подавать сигналы, похожие на эти пищащие мониторы. Если обращать на это внимание, то можно потихоньку сойти с ума. Но эти привычную звуки не страшны для персонала. К ним все привыкли и считают чем-то родным. Наоборот. Убери их из повседневной работы — и всем станет жутко некомфортно. Привычка — странная штука. Но появление одного шума всегда тревожит всех — раздирающий динамики звук тревоги. Он разноситься по коридорам, на медицинских постах и в ординаторских. Настолько громкий, что находясь в туалете, ты его услышишь и не сможешь пропустить. Тревожный сигнал подают в том случае, если пациент неожиданно решает ухудшить свои показатели, чтобы встретиться с создателем. Обычно, чтобы сработал данный сигнал, кто-то из персонала с силой нажимает на красную кнопку, которая есть на стене в каждой палате. Кроме раздражающего звука машинный голос произносит номер палаты, от куда произошел вызов. В таком случае каждый свободный врач, медсестры и медбратья стараются незамедлительно появиться у данной палаты, чтобы оказать необходимую помощь. В один из таких моментов в палате с бледнеющим на глазах пациентом на больничной койке оказалась я. — Что случилось? — я тут же стала оценивать все показатели на мониторах. Артериальное давление неуклонно снижалось, пульс участился, а содержание кислорода в крови падало. Пациент хрипло дышал с открытым ртом, его глаза были приоткрыты, они были стеклянные. Я схватила планшет с медицинской картой, которая была прикреплена к кровати. Быстро старалась просканировать основные данные. Возраст. Причина госпитализации. Аллергия. Сопутствующие заболевания. Но отсутствовала лист с назначенными препаратами. — Где лист с назначениями? — рыкнула я медсестре, которая стояла рядом. Молоденькая девушка, которая всего-лишь год или два работает в медицине. Она не закаленная. Видно, что у нее дрожит голос, не знает, за что ухватиться, что нужно сделать. Моя интонация была строга по отношению к ней, но того требовала ситуация. Промедли ты на минуту и все пойдет крахом. В местом морге будет на одно постояльца больше. Девушка тонкими руками протянула мне лист с назначенными препаратами пациента и дрожащим голоском начала говорить. — Я ему начала вводить препарат… И он… — Какой? Где ампула? — одновременно, пытаясь добиться четкого и внятного ответа от сотрудника, я надевала на пациента маску и начала подавать газово-воздушную смесь с повышенным содержанием кислорода. Если он еще кое как дышит, но дышит, нужно увеличить концентрацию кислорода во вдыхаемом воздухе, чтобы было немного больше времени, пока мозг не начнет страдать. Рук не хватало. Мне требовалось до конца оценить состояние и понять что все-таки случилось, но так же требовалось сделать определённые манипуляции с пациентом. Медсестра еще не могла выйти из ступора и стояла, прижавшись к стене у окна. Похоже, она встретилась с таким впервые за свою практику. — Быстрее сюда! Вливайте физиологический раствор, пока вены не спались, — крикнула я в коридор медбрату, который бежал и катил столик для неотложных манипуляций. Медсестра протянула мне пустой флакон с антибиотиком. Ничего примечательного. Базовый антибиотик для первой линии при множестве заболеваний, которые мы лечили в терапевтическом отделении. Срок годности тоже был в порядке. К тому же в карточке я не нашла у пациента аллергии на лекарства. Никто не исключает того, что данная реакция развилась из-за впервые выявленной аллергии на препарат. Такое тоже бывает в практике и удивляться не стоит. Как только в моей голове собралась полная картина, то указания медбрату были четкими, последовательными, за доли секунды. Спасибо ему, что действовал быстро и без промедлений. Его рука не дрожала, когда требовалось в начале ввести несколько ампул препарата, а затем подготовить набор для трахеостомы, если таковая потребуется. К сожалению, не всегда препараты успевают действовать, перед тем, как отек гортани полностью перекрывал дыхание. Но пока у нас было время, пациент дышал, хоть и слабо. В подобных ситуация я была и не раз. Когда была молодым ординатором, когда работала хирургом. Чего только не было. И последствия автокатастроф, и несчастные случаи, и смерть от старости. Самое печальное, что доводилось встречать — смерть ребенка. Ребенка, которого зачали в пьяном или наркотическом угаре. Ребенка, который родился без глаз, с перепонками между пальцев и с хвостом. У него был крошечный хвостик на копчике. Сантиметр или два в длину. Когда он попал в отделение, где я проходила цикл ординатуры, то удивилась его состоянию. Он был похож на маленькую высушенную мумию гуманоида. Торчали ребра, череп был угловатый и слишком большой для младенца. Вместо глаз были впалые ямки с натянутой кожей. Он не кричал, а хрипел. Идеальный кадр для фильма ужасов. В древние времена таких детей считали бы дитем дьявола и просто бы сожгли и мать, и ребенка. В настоящее время всем известно, что это последствия бесконтрольного употребления алкоголя или наркотических веществ во время беременности. Он прожил неделю. Не мог самостоятельно дышать и есть. Из него всю неделю торчали трубки. Не уверена, понимал ли его крошечный мозг что либо. Но наверняка он страдал. Пострадал и умер. Врачи даже не стали пытаться его реанимировать. Просто отключили звук на кардиомониторе, чтобы тот не разрывался сигналами. Все дали спокойно ему уйти и переродиться в лучшей жизни. Для простых людей этот поступок покажется чем-то бессердечным и циничным. Но если бы только они подумали, что такому ребенку все-равно не прожить пусть даже не долгую, но счастливую жизнь, и что он не смог бы просуществовать и пары лет вне больницы, то все встало бы на места в головах людей. Мы не циники. Мы так же переживаем за пациентов. Переживаем и страдаем. Но все страдания мы либо складываем у себя в душе, либо их перерабатываем с помощью различных средств. Поэтому уже на тот момент мне жутко захотелось выпить. Прошло несколько минут и мы уже закончили стабилизировать пациента. Он дышал самостоятельно, его давление было не высоким, но стабильным. Можно было бы выдохнуть и пойти на перекур, но ворвавшаяся в палату медсестра помешала мыслям перейти в действие. — Пациенту плохо! — крикнула она и рванула обратно в соседнюю палату так же быстро, как и появилась. Я немедля направилась за ней. Передо мной стояла картина точь-в-точь как и десять минут назад. Мертвенно бледная молодая женщина, которая хрипела и пыталась уйти на тот свет. Медсестра отрапортовала все, что происходило до этого: пациентке начали вводить препараты через инфузию и спустя минуту она потеряла сознание. Медсестра была с опытом, поэтому сама без промедлений делала все, что ей говорила. Было интересно за ней наблюдать. Она была низкого роста и полной. Как хорошо натянутый кожаный шар. Но при этом ее действия были быстрыми и четкими. Точно, словно мяч отскакивал от баскетбольной площадки. Мы без проблем смогли стабилизировать пациентку, даже применив меньше сил и времени, чем в предыдущий раз. Все действия были очень слаженными. Коллеге можно было смело сказать «спасибо». Она вручила мне ампулы с препаратами, которые вводила пациентке. Две ампулы с гормоном, один антибиотик. Мои глаза стали как два блюдца. Пальцами я крутила пустой флакон с антибиотиком. Тот же препарат, что и у первого пациента. — Ей раньше давали этот антибиотик? — спросила я медсестру, указав на флакон. — Да, уже неделю три раза в день. — Пока не вводите другим пациентам ничего, — произнесла я, смотря за динамикой давления на мониторе. В голове был ворох мыслей, которые как рой надоедливой мошкары не давал мне покоя. В медицине есть закон, который назвали нехитрым термином «Закон парных случаев». Закон гласит, что если произошел необычный случай с пациентом, то в короткое время будет такой же случай с другим пациентом. Внезапное появление тяжелой аллергии на препарат у двух пациентов одного отделения в один и тот же промежуток времени может быть. Но я настолько скверно верю в случайности, что в голове не прекращала обсасывать эти два случая. Мои догадки, что что-то происходит не случайно, подтвердились, когда еще из двух палат отделения стала доноситься тревожная сирена. Я видела, как Эмили бежала в палату к своей пациентке. Туда я и пошла. Я стояла у двери и старалась не мешать процессу. Была сторонним наблюдателем, чтобы подтвердить или опровергнуть свои догадки. Все врачебные манипуляции расписаны. Каждый шаг пропечатан в инструкциях и рекомендациях. Зная, как работают врачи нашего отделения, я не была удивлена, что все действия Эмили были под копирку с теми, что я выполняла несколько минут назад.

***

Спустя час я сидела в ординаторской. Все врачи просто смотрели в стену или в пол, пытаясь понять, что произошло только что. Такое чувство, что все были опустошены и сбиты с толку. У каждого врача по одному или два пациента получили острую аллергическую реакцию на препарат, который вводили по графику. Мы молча сидели и протяжно вздыхали попеременно минут пять, пока к нам не присоединился заведующий. Взъерошенные волосы и обескураженный взгляд говорили сами за себя. Он только что вернулся с экстренного собрания всех заведующих. Его вытянутое лицо еще больше осунулось и стало похожим на статую древнегреческого страдальца. — Во всей больнице произошло по крайней мере двадцать четыре случая за это утро, — он кинул свой блокнот на стол. Грохот от него эхом прокатился по комнате. Глен был спокойным, как слон, почти все время, когда работал. Его не могли вывести из себя даже необоснованные скандалы родственников пациента. Но тут он начал сдавать позиции. — Всем пациентам вводили «Цефикс». Препарат был изъят, на смену будет предложен другой со склада. Пока так, — он расстегнул верхние пуговицы на рубашке и ослабил галстук, пытаясь отдышаться. Он явно нервничал. — Мы же раньше им пользовались, — заявил один коллега. — Да. Да-да, конечно, — закивал Глен, — Только это новая партия. И видимо с ней что-то не так. Проверили серийный номер, у всех, кому вводили препарат, серийник совпадает. Те пациенты, которые спокойно перенесли препарат — получали его из предыдущей партии. Мой паззл сложился воедино. Называйте это как хотите. Чуйка, пятое чувство, предчувствие, логика. Но я уже догадывалась на втором случае, что проблема с препаратом. А на третьем случае это все подтвердилось. В душе закрадывалось отвратительное чувство. Чувство, что кто-то сыграл с нами подлую шутку. И просто захотел проверить насколько хорошо сработают люди в белых халатах. Одна извилина моего мозга знала, что это может быть просто технологической ошибкой на этапе производства лекарства. Но другая извилина хотела большей драмы и говорила, что это чьих-то рук дело. Как бы мне хотелось разгладить эти мысли. Не думать. На душе итак тоска и тяжесть, и мыслительные процессы не способствовали улучшению моего состояния. Такие ситуации на работе не придают сил, они забирают часть тебя. Каждый присутствующий здесь врач после сегодняшнего инцидента оставил частичку своей души у пациента, чтобы те продолжали жить. И это было видно по глазам, в которых не было радости, а только частичка отчаянья. Нам придется работать с этим состоянием еще несколько часов подряд. А кому-то еще и всю ночь не смыкая глаз. Этим ребятам я не завидовала. Сегодня в клинике была особая удручающая атмосфера напряжения. И это чувствовалось в каждом уголке, в каждой комнате, в каждом разговоре.

***

— Тяжелый день? — Спросил меня бармен Джими, когда увидел с каким вымотанным выражением лица я заказывала двойной «Jack Daniel's». Не самый дорогой, но и на вкус нормальный. Пей я только элитный односолодовый в таких количествах, то давно бы разорилась. А не качественную бормотуху пить совсем не хотелось. — Что-то вроде того, — я вздохнула и облокотилась спиной о стену, присев в самом конце барной стойки. Сразу после окончания смены я напаривалась в бар. Он был в нескольких метрах от клиники. Небольшой бар на первом этаже, где всегда пахло алкоголем, жаренными гренками и сигаретным дымом. Не самое уютное заведение, я была в барах и посолиднее. Но здешняя атмосфера тогда мне приходилась по вкусу, как и цены на алкоголь, так и немногочисленные клиенты этого заведения. Плюс ко всему здесь разрешали курить в помещении — редкость для нынешних баров. Сегодня по телевизору шел какой-то баскетбольный матч. Он тихо разбавлял знакомыми звуками небольшое помещение. Не было лучшего место, где я почувствовала себя спокойно на данный момент. Идти домой и встречаться с Джулией не хотелось. Скорей всего там ждала бы беседа на полчаса или час. А сказать, что я не хочу разговаривать с ней, потому что был тяжелый день в клинике — это выбесить ее еще больше. Поэтому нет ничего лучше, чем утопить всю тяжесть и напряжение в спиртном, уснуть в мотеле и утром оказаться на работе. Отвратительный план саморазрушения. С этой мыслью я сделала глоток виски, чувствуя как он обжигает мои губы и пищевод. Мне вспомнилась небольшая история, как я повстречала одну девушку в этом баре. Назовем ее Майли. На самом деле я не знала ее имени. Было это прошлым летом. Тогда я забежала в бар, чтобы переждать дождь. Весь день светило яркое солнце и на небе не было даже крошечного облачка. Но ровно в пять вечера, когда я вышла с работы, небо за секунды окрасилось в тяжело серый цвет и с неба полил дождь. Мощные, крупные капли тарабанили по раскаленному асфальту. В воздухе пахло влажной пылью дорог. Мне требовалось переждать час или два, пока дождь немного утихнет, и я смогла бы добежать до автобусной остановки. Летом дождь не бывает очень длинным, особенно если начался так внезапно. Поэтому взяла кружку светлого пива, сэндвич с тунцом и оливками, открыла книгу и стала бродить по строкам какого-то романа. Спустя полчаса на соседний табурет за барной стойкой подсела девушка. На вид я бы дала ей двадцать пять лет. Может быть больше. Все из-за вычурного дорого брючного костюма серого цвета и яркой помады на губах, хотя лицо было моложавым. Было странно наблюдать ее здесь в таком наряде. Ей в пору быть в каком-нибудь ресторане, но не здесь. Возможно, она тоже укрывалась от внезапного дождя. Майли заказала водку с мартини. Прослушала чье-то голосовое сообщение в мессенджере, затем залпом выпила свой коктейль, несколько минут сидела и молча смотрела в стену напротив. Затем повторяла эти действия. На четвертом заходе это было уже не забавно. Я и бармен понимали, что в худое тельце столько алкоголя не пропадет бесследно. Вероятно она была очень пьяна. Скорей всего на это были свои причины. Может быть бросил парень или проблемы с работой. Может быть заболел ее кот. Или ее расстроили новости. Черт ее знает. Но причина для нее была весомой. — Скажи, — внезапно она обратилась ко мне, — Почему люди уходят? — Уходят? — Да, уходят. Просто взяли и уходят не попрощавшись. Ее речь была пьяной, губная помада немного вышла за край контура, а взгляд почти не фокусировался. — Возможно, у людей есть на то причины, — задумчиво ответила я, — Не хотят лишних прощаний и слов. Бояться, что передумают уйти. Она вертела в руках коктейльный бокал за ножку и кивала. Ее взгляд так же был направлен в никуда. — Просто они все трусы, — сказала *Майли*, как отрезала, — Они хотят тебя держать рядом, пока ты им удобна. А как только ты перестаешь быть выгодной, то уходят. — Все люди, которые нам встречаются, проходят с нами какой-то путь. А потом пропадают. По разным причинам. Не держись за тех людей, кто покинул тебя. В жизни важна только ты сама, — не знаю, дошли ли до нее эти слова в том контексте, который я хотела донести. Четыре водки с мартини даже мне затуманили бы разум. — Возможно ты права, — она копошилась в своей сумочке несколько секунд и после достала от туда визитку и протянула ее мне, — Напиши мне. Мне кажется, что мы с тобой подружимся. На визитке из плотной бумаги было написано лишь название фирмы, адрес, email и номер телефона. Имени не было. Я даже не знала что это за фирма. Опознавательных знаков не было. Я кивнула, и проводила ее взглядом до двери. Менее уверенной походкой, чем была до начала вечера в баре, она отправилась на улицу. Больше я ее не видела в этом баре, да и бармен тоже. Визитка хранилась у меня с неделю, пока ее где-то не потеряла. В мыслях не было даже ей написать. Я была уверена, что она и не вспомнит тот вечер в баре уже по утру. Но этот разговор я помнила.

***

Я бездумно смотрела за баскетбольной игрой и медленно цедила виски. Прошло около получаса и к этому времени мое тело уже обмякло. Как будто пролежала в ванне с теплой водой. Мышцы расслабились, даже перестала замечать привычную скованность в плечах и шее. Когда выпиваешь медленно, без желания напиться вусмерть, при этом стараешься ни о чем не думать, то это схоже с медитацией. Как по мне. Отвлекаешься от внутренних терзаний, от внешних раздражителей. Чувствуешь себя так, будто ты лежишь на поверхности воды в спокойную лунную ночь. — Кто выигрывает? — мелодичный женский голос потянул меня обратно на землю. — Эм… Не знаю, — замешкалась я, оглядываясь. На соседний табурет подсела женщина, чьи глаза ярко выделялись из толпы других людей своей темной яркостью. Лилиан, как я узнала на днях. — Не думала, что ты появишься здесь вновь. Удивила, — я бегло осмотрела ее. Обычные джинсы, футболка и легкая куртка цвета хаки. Ее тёмные волосы были распущены и волнами спадали на плечи. От нее веяло жизнью, как и при первой встрече. Удивительно, казалось мне. Как к такой бездне из отчаянья и пустоты притянулся сгусток живой энергии. — Ты мне обещала разговор по душам. Здесь, — Лилиан кинула спортивную сумку себе под ноги и подозвала бармена жестом руки. — Не буду лукавить. Но в тот раз я думала, что это была наша первая и последняя встреча… — Поэтому ты слилась, да? — с беззаботной улыбкой она перебила меня, не давая договорить фразу. Такое чувство, что ее не расстроил этот факт. Я кивнула, поднося бокал к губам.