Тигрёнок

Рома сожалел... «Ром, Ром смотри какой красивый ворон!» Его голос был для меня тихим раем. Он был для меня мёдом, который хотелось медленно наносить на кончик языка, смокая толики приторности. Хотелось слушать как его Свет, всё вновь и вновь несёт разную околесицу. «Фильченков! Ты опять не спал всю ночь, на твоём лице останутся из живого только синяки!» Ему нравилось как его чудо хмурилось, сдвигая свои бровки к переносице, и как взгляд метал колдовские искры, цвета смертельного заклинания. Ему нравилось как его Чудо заботилось о нём, давало ощущения тепла, которого он никогда не чувствовал, Рома трепетал от того, когда взгляд его Прелести становился лисьим. «Ром, ты же купишь мне новый кристал? Ты обещал!» До одури сходил с ума когда тон его Чуда прорезался на требовавший, властный, хотелось сразу сдавить тощее горлице, чтобы из него никогда больше не прорезался этот отвратительный звук, оставить алые следы своих пальцев на смуглой коже, расцарапать изнутри глотку, чтобы её обладатель смог лишь просить жалостным тоном, а не требовать. «Ром, Рома... пожалуйста медленнее я прошу, ослабь темп, Ром охх-хх, мне больно» Нравилось как его Чудо шипело в его руках от боли и наслаждения, пока он вгонял свой член, с каждым разом всё быстрее, как сдавливал его рёбра, не давая сделать ему полноценный вдох, как стоны его Прелести, раздавались по всей комнате, они были пошлые и отчаявшиеся одновременно, но ласкали тихими нотками чувствительные уши Фильченкова, как пухлые губы Прелести касались его в самых интимных местах и доставляли верх блаженства, собственный звериный рык отдавал пороком и безнравственностью. Роме нравилась их обоюдная эротика, придававшая краски унылому миру. Коленки его Чуда почти всегда были красными от долгого стояния на жёстком полу, связанное полностью верёвками тело, придавало его прелести божественный вид, бечёвка оставляла карминовые следы на нежной, будто бы детской коже, пока его чудо тянулось к уже давно вставшей плоти. Его Прелесть умела хорошо работать изящным ртом, будто он создан специально для таких утех. Внутри рта, мокрый язычок обволакивал его член, как только он касался головки и уздечки, Рома срывался, причиняя своему Чуду очередную боль. Прелесть хлюпало, а слюни текли безвольным потоком по подбородку, в комнате поднимался пар, в котором скручивалось отвращение и разнузданные удовольствия, такой коктейль из примесей давно отравил их души. «Рома я не хочу его убивать, зачем мне это делать? Ты же видишь что я не могу» Его бесило и трясло от злости, когда Чудо не хотело убивать вместе с ним, не хотело разделить с Фильченковым по-настоящему волшебный момент, отнимая у человека жизнь. Его Свет не мог произнести смертельные заклинания, Рому потряхивало, каждый день он пытал свою Прелесть, чтобы она убила хоть какого-нибудь жалкого человека, но Чудо не могло. У Ромы появлялись алые искры в бездонных глазах и наружу выходил вихрь чистейшего безумства, всё в ближайшем округе покрывалось корочкой льда, а в воздухе начинало нести отвратным запахом стухшей крови, его Прелесть боялась видеть его таким: уходящем в своё загробное сумасшествие. «Я люблю тебя Ром» сказало как-то его Чудо. Но Фильченков лишь промолчал. Через несколько дней фраза повторилась, но уже с вопросом на конце. «— Я люблю тебя Рома, а ты? Ты любишь меня? — Конечно.» Ответил Роман единственным словом. Рома очернил свой чистый Свет. Он оставил на нём багровый след, он испачкал невинную душу Чуда в своих отвратительных грехах, обтёр об него свои багровые руки, которые никогда не выходили из грязи, похоти и помешательства. Он заставлял Прелесть делать мерзость, копаться в прогнивших проблемах Фильченкова, заставлял смотреть как другие умирают, насиловать своё маленькое непорочное Чудо. Он замарал, замарал своего Лололошку. Но Лололошка этого не понимал, он искренне любил Романа остатками своей чистой души. Он изучил Лололошку на все тысячу процентов. Роме, нравилось как язычок Чуда, дотрагивался в невинном жесте до пера, это всегда происходило когда Ло о чем-то сильно задумывался. Ему нравилось как блестели радостью малахитовые глаза, при полётах на метле. Он обожал видеть кристально-безупречные слёзы на щеках Прелести, как они скатываются вниз солёными дорожками, в знак успокоения он сразу начинал их сцеловывать. Рома знал что Лололошка ест только зелёные яблоки, ненавидит холод, обожает сладости, а особенно карамельки, питает слабость к человеческим романам, любит лимоны и чувствует отвращение к овощам. Рома знает, что у Лололошки любимое дело — приключения и всякие загадки, совсем не выходит зелья. Фильченков знал, что Лололошке нравится когда он, называет его ласковыми словами, при этих словах кончики ушей у Чуда мило краснеют. Роме нравилось когда Лололошка ёрзал на его коленях абсолютно голый, в это время Фильченков шептал ему непристойности на алевшее ушко, отчего член Ло наливался кровью. Лололошка дарил ему нежнейшую заботу и тепло, показывал своё безграничное доверие, отдавал всего себя и свою разрывающую любовь. Окружал его весельем, маленьким вихрем из радости и доброты. Роман же не давал ни любовь, ни нежность, ни заботу, ни доверие. Рома только разрушал его, причинял боль, заставлял страдать, а так же уходить вместе с ним в пучину своего безумия. Наивный Ло и не предполагал, что его заводят в паутину сумасшествия, из-за этого принимал безумца Романа таким какой он есть, вместо того чтобы бежать, за это он и поплатился. Это произошло когда Фильченков снова отдался своему внутреннему психу, стал невменяемым. Он слал на своё Чудо пятую молнию, самое последнее длилось три минуты. Его Прелесть не выдержала такого... не выдержала монстра Фильченкова. Лололошка умер. Теперь Роман сидит посередине безлюдного поля, далеко ото всех, там где было закопано тело его Солнца. По безлюдному полю летают только чёрные вороны, противным звуком завывает ветер (треплет и так, уже растрёпанные волосы), было мрачно. Самая жуткая картина в жизни Фильченкова — надгробие, на котором было выведено имя его Чуда. Он знал что больше не увидит Лололошку, никто больше не подарит ему тепло и любовь, никто не озарит его жизнь светом, теперь в его жизни будет лишь: холод, мрак и бездна. Впервые в жизни Роман плакал. Солёные и прозрачные капли текли по его бледному лицу, глаза уже давно стали алыми, как кровь всех людей которых он убил. Рому трясло, он сидел на коленях, прижавшись головой к сырой земле, в которой был закопан Лололошка и орал. Кричал душераздирающим воплем, сгребая в пальцах податливую почву. Ему было плевать на слёзы, ведь ему было больно, больно как никогда. В груди осталось лишь пустое чувство, и море... море сожаления и горести. Рома так сильно жалел о том, что не успел сказать Ло такие важные ему слова. «Я люблю тебя Лололошка, моё Чудо, моя Прелесть, мой Свет»​