Милые твари

Но из всех только треть дураки Могли узреть сорняки в себе, Но вообще не полоть

      — Все-таки какой-то он странный… — подозрительно прищурив глаза, проговорил мужчина. Легонько толкнул компаньона в плечо и указал головой на стоящего перед ними человека.       Расслабленно прикрывший глаза товарищ, прильнувший к прохладной стене, вздрогнул и распахнул глубокие зеленые глаза. Сонная дымка не давала в полной мере оценить обстановку, он жмурился и сводил густые, почти седые, брови, надвигая тень на веки.       — Кто? Что случилось? — растерянно прошептал Гард, поворачиваясь к приятелю.       Мужчина недовольно нахмурил брови, раздраженный поведением товарища, но лишь вздохнул и терпеливо повторил:       — Говорю, что он, — мотнул головой стражник, — все-таки какой-то странный.       Собеседник сонно проморгался и, сощурив все еще не совсем привыкшие ко свету глаза, уставился на мужчину, одетого необычно для их краев: простого кроя белоснежная рубашка с расклешенными рукавами, украшенными золотой вышивкой, свободные штаны и крепкие ботинки. Столь скромный наряд, так отличающиеся от темной, роскошной одежды здешней аристократии, вызывал удивление и недоумение. Пожалуй, самой статусной вещью в гардеробе этого человека был плащ, в данный момент небрежно висящий на локте — стражники не понимали, как такой тонкий паренек мог постоянно таскать эту тяжеленную тряпицу, расшитую золотом и драгоценностями, с учетом того, что видели они его в ней ровно один раз: когда человек, представившийся торговцем, впервые вошел в дом их господина.       — Анз-то? — удивленно шепнул Гард, подавляя зевок. Его интонация нелепо растянулась, и бородатое лицо вытянулось, когда он все же не смог победить дремоту.       — Нет, ты, — едко и раздраженно стрельнул Авар. — Кто ж еще-то?       — Ну… — протянул собеседник, вглядываясь в Анза.       Тот, к изумлению стражников, в последнее время повадился забираться на крепостные стены, разгуливая перед караулом вальяжно и расслабленно. Местный господин не был против, поэтому они и молчали, лишь настороженно наблюдая за гостем. Вот и сейчас он по-ребячески жмурился и подставлял лицо солнцу, растягивая губы в тонкой улыбке.       — У всех свои странности, — пожал плечами он.       — С тобой даже не поговоришь, — закатив глаза, сокрушился Авар, скрещивая руки на груди. Тяжелый меч ударился о стену, когда он переступил с ноги на ногу.       Гард хохотнул, не воспринимая молодую дерзость и лихость на свой счет. Лишь улыбнулся и спросил:       — И что же в этом господине для тебя «странно»?       Собеседник удивленно приподнял бровь и немного задумался, собирая мысли в кучку.       — Да бегает постоянно туда-сюда, как какой-то мальчишка, а не торговец. И вообще, где его товары? Ты хоть один видел? — гневно, но тихо жаловался Авар. — Ему дом выделили, а он в нем только ночь проводит. Кто он вообще такой, раз милорд Претор так радушно принял его? Понятно-то, что знать какая, но кто же именно? Вот ты знаешь хоть одного аристократа, что носил бы простую одежду? Нет! Они практически все высокомерные и ч-ва-н-ли-вые, — с трудом проговорил он последнее слово. — С плащом этим еще таскается непонятно зачем. Не проще уже оставить его где-то? — торопливо полилось из уст стражника. — И взгляд у него… Бр-р, — встряхнулся Авар. — Как сталь. Холодный и жестокий.       Гард внимательно посмотрел на съежившегося товарища, видя неприязнь и опаску в том, как свелись брови к переносице и сморщился недавно сломанный нос. И решил все-таки серьезно взглянуть на гостя. На русые волнистые волосы падали солнечные лучи, и сквозь тонкие пряди пробивалось золото, создавая некое подобие венца — профиль гостя мог бы украшать иконы, и Гард был точно уверен в том, что люди бы приняли нового Святого с распростертыми объятиями, сравнивая того с ангелами. Тонкая высокая фигура стояла неподвижно, словно застыв во времени, и только по тому, как мелко поднималась и опускалась грудь, можно было сказать, что это не просто искусная скульптура, а самый настоящий человек. Молодой мужчина казался словно не от мира сего, вел себя так же. И все было прекрасно, но его цепкий, оценивающий ледяной взгляд разбивал в дребезги любые сравнения. Потому что встретиться с ним было сродни разрушающей боли от кинжала, плавно вошедшего в живот — сначала легко, а после наступает агония и тупая паника.       Ледяной взор пару раз падал на Гарда — тот стойко игнорировал его, и поэтому у гостя не было более смысла сверлить пожилого стражника, высматривая то, чего нет внутри. Вряд ли Гард представлял для него хоть какую-то ценность. Наученный опытом и проживший уже большую часть своей жизни, ему было не до склок и приключений на старости лет. Занимаемая должность вполне устраивала, как и расположение господина, которого он охранял с юности. Умение же игнорировать капризы господ выделяло среди всех даже сейчас и ценилось по-достоинству.       — Иди отсюда! — неожиданно шикнул Авар.       Гард повернулся, удивленный сменой интонации, гадая, к кому это обращался товарищ. Стражник с недоумением встретил картину, как компаньон по службе неумело, с огромными глазами, полными страха и паники, пытался отпихнуть мечом многоножку, ползущую в тени. В действиях мужчины скользила брезгливость и боязнь, и смешная гримаса отвращения исказила юное лицо.       Гард с интересом наблюдал, как бедный парень борется с насекомым, прытко извивающимся и не дающим себя поддеть. Постоянно отпихивая сколопендру, Авар надеялся, что та поймет, что приближаться к нему не стоит, но та продолжала с упорством возвращаться и угрожающе вертеть усами.       — Просто убей ее, — как что-то очевидное предложил старший. — Раздави, и дело с концом.       — Ты хочешь, чтобы это оказалось на моем ботинке?! Да ни за что в жизни! — в панике заявил Авар, раздраженно поправляя каштановые волосы. Одна только мысль о соприкосновение с этим даже через одежду заставляла брезгливо сморщиться.       Гард уже хотел предложить помощь, как произошло другое: когда парень сильнее обычного отпихнул сороконожку, Анз резко зашевелился. В момент распахнув стальные радужки, он рванулся к насекомому, безжалостно и резко наступая на многоножку.       Панцирь надрывно противно хрустнул, как ломающиеся кости, и склизская жижа выступила из-под маленького тельца. Сколопендра истерично задергала ножками и усами, извиваясь — судорожно вертелась и поднимала пыль, ощущая страх смерти. Молодой мужчина с темной неприятной улыбкой, превратившей привлекательное лицо во что-то страшное, надавил сильнее, размазывая внутренности насекомого по безмолвному камню. Тельце сколопендры превратилось в месиво, из которого жалостливо торчали тоненькие иголочки-ножки, длинные усики и раздвоенный хвост. Авар рядом скривился, смотря за тем, как гость безжалостно, с наслаждением в стали глаз, убивает насекомое. Время на секунду остановилось, чтобы запечатлеть картину человеческих метаморфоз.       Небрежно проведя подошвой по камню, смазывая «грязь», Анз посмотрел на стражников, растягивая губы в лучезарной улыбке. Солнце заплясало на лице торговца, надевая на то невинную, но чуждую и неестественную, маску юношеской радости.       Нехорошая дрожь прокатилась по спине Гарда. Он недобро нахмурился, тяжелым взглядом провожая гостя, так и не сказавшего и слова.

***

Утехи по маслу, художник страдает В потеху толпе, но зато у всех на слуху А я аскезу влачу там В тёмном лесу в ожидании чуда?

      Гард склонился, приветствуя господина:        — Милорд Претор, — спокойно прозвучало из обветренных губ.       Мужчина тридцати лет с роскошными темными волосами, что всегда сравнивали с темнотой беззвездной ночи, искренне засиял радостью в голубых глазах.       — Гард, старина, рад тебя видеть! — крепко схватив стража за плечо, поприветствовал он, после чего направился в глубь кабинета. — Молодняк тебя не замучил? Никаких проблем с ними? — присаживаясь за широкий стол, спросил он.       — Нет, что Вы, — покачал головой страж, подходя ближе.       С добротой во взгляде осмотрел графа, которого не видел больше недели, но лицезрел весь жизненный путь. И внутренне был горд, что служит господину, действительно заслуживающему уважения и своего титула. Скользнул по новой добротной, но состоятельной котте, расшитой узорами в области рукавов, и обратил внимание на чистые ухоженные руки, с головой выдающие в мужчине знать.        — Я рад быть примером и наставлять юных мальчишек, чтобы впоследствии они стали вашими верными стражами, — примерно проговорил Гард. — Могу даже сказать, что горжусь некоторыми.       — Что же, я рад, — кивнул Претор, осторожно поправляя низкий хвост и приступая к сортировке писем, разбросанных по столу. Но не успел он вскрыть первое, как, увидев герб на печати, нахмурился и отложил то в сторону. — Кстати, — вновь начал господин, — ты уже видел нашего гостя?       — Господина Анза? — немного удивленно уточнил Гард, не ожидавший продолжения беседы.       — Да, — кивнул собеседник и указал на рядом стоящее кресло. — Садись, не стой каменным изваянием. В ногах правды нет.       Пожилой страж не стал спрашивать о значении странной фразы, прозвучавшей из умных уст господина, но на всякий случай отчетливо выжег себе на подкорке каждое произнесенное слово. Милорд был не из тех людей, что разбрасываются громкими словами, и поэтому порой даже брошенные невзначай фразы после приобретали неизмеримый смысл, иногда непонятный Гарду. Поэтому, покорно присев на стул и не став перечить, обратил все внимание на хозяина земель.       — Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Анзом, — коротко прозвучало в кабинете. Страж лишь приподнял брови и моргнул, здраво рассудив, что за таким изречением следует ждать продолжения. — То есть, я хочу, чтобы ты следовал за ним везде, охранял и, если такое случится, решал все его проблемы, — перечислил милорд, поясняя ранее сказанные слова. — Не стоит акцентировать на этом внимание, просто будь рядом, а если нужно будет — вмешайся. Но, пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы гость остался доволен. Такую задачу я могу поручить только тебе, Гард, — изложил милорд, смотря прямо в зелень повидавших многое глаз.       Мужчина склонил голову вбок, обдумывая слова господина. Напряжение в лице Претора, сложенные в замок руки, столь скоро отложенное письмо, на котором сияла печать с гербом герцога… Старый страж был неглуп.       — Позвольте спросить, милорд, — покорно попросил он. Граф кивнул, не сводя взгляда с собеседника. — Правильно ли я понимаю, что наш гость — не просто торговец?       — Я всегда знал, что ты умен, Гард, — с теплотой в голосе и вынужденной улыбкой ответил Претор, подтверждая догадки.       — Милорд, — аккуратно, тихо начал страж, выражая беспокойство. — Господин Анз на самом деле жуток. Патрули часто докладывают, что он ходит тут, как у себя дома, ведет себя странно и… — Гард замялся, пожевывая сухие губы и сводя широкие брови, расчерчивая загорелый лоб в мимических морщинах. — Пугает людей. Не спешу заверять, что это правда, но один из рекрутов видел, как он приставал к нашим женщинам и безжалостно убивал животину.       Скорбная отчаянная маска бессилия плотно опустилась на лицо Претора. Губы его превратились в тонкую полоску, и доселе голубые глаза разбавились тучами, что придавали глубины и неотвратимости надвигающейся бури.       — Я знаю, — выдохнул граф, твердым и злобным взором сверля ненавистный герб. — Но, боюсь, ничего не могу поделать. Господин Анз — сын герцога, и Блемир уж точно не оставит и мокрого места от графства, если с драгоценным наследником что-то случится. Поэтому я прошу у тебя, как у самого мудрого и спокойного человека, что я знаю в этих стенах, постараться защитить наследника и не дать ему наворотить дел в наших землях. Потому что я вынужден закрывать глаза на все действия этого, несомненно, чрезвычайно избалованного и жестокого господина, пожелавшего остаться инкогнито.       Последние слова Претор едва ли не прорычал, с презрением выплевывая «господин». Гард видел, как гнев плещется внутри мужчины, выражаясь в ломаном оскале и сжатых руках. Милорд был бессилен перед властью высшей аристократии, но все равно всем сердцем хотел защитить людей и место, что любил душой.       Перед глазами всплыла ненормальная, ужасающая улыбка «торговца», когда тот с удовольствием размазывал бедное насекомое по камню. Мурашки вновь пробежали по спине, и Гард вдруг подумал, что на месте сколопендры могло бы оказаться любое другое существо.       Рзаве он может допустить, чтобы чужой господин распоряжался порядком и жизнями тех, кто живет в графстве? Чтобы юный по сравнению с ними мальчишка мог запросто также разорвать пташку или кошку?       И если нужна его помощь, то кто он такой, чтобы отказать своему господину?

***

Полно, голубчик, извольте в палату Из аорты ударила кровь И рухнет Икар на Голгофе Это всё кара, и вновь им не взлететь

      Отвращение стекает по ребрам, оседая в желудке судорогой. Та сжимает солнечное сплетение, и только холодная стена позади удерживает от того, чтобы не сгорбиться. Горечь разъедает язык, и мужчина боится даже просто сглотнуть, не уверенный в том, что сможет удержать желчь внутри. Перед глазами нереально четкой реальностью растекается вид желто-зеленого сока, прячущегося в щели между камушками. Хочется просто отвести взгляд, но совесть не позволяет — как вообще возможно молча принять то, что происходит, отвернуться и предпочесть закрыть очи, позволив закрыть сознание от атакующих обвиняющих мыслей?       Он смотрит, как чужая рука цепко сжимает женскую шею, и аккуратный нос ведет вдоль бешено бьющейся жилки, словно слизывая страх и власть с соленой кожи. Тонкие руки в перчатках упираются в широкие плечи и грудь, пытаясь в отчаянной попытке оттолкнуть насильника. Платье шуршит нижними юбками, когда пальцы ловко задирают ткань. Гард встречается с мольбой в мокрых глазах, и со сжимающей шеей виной вынужден молчать, стискивая зубы.       — Тише, тише, милая, — мурлычет Анз, прижимаясь ближе в горячему вольному телу. В глазах — бездонная алчность, голод, пожирающий изнутри червями и отравляющий все вокруг.       Нежеланные прикосновения гадкой гнилью отпечатываются на коже, и дыхание ложится разгоряченными искрами, выжигая дрожь. Мужской запах мешается с обреченностью, вплывая в мозг паникой за собственною жизнь. Мокрые губы ложатся на шею, ведут к уху, выдыхая зловонный, ненавистный запах. Ледяная рука ложится на разгоряченное бедро.       Это становится последней, ядовитой, каплей.       С оглушительным треском ладонь встречается с лицом мужчины. Голова отлетает в сторону, и Анз шипит, ощущая боль. Массивные кольца рассекают кожу и хрустят по хрящикам в носу. Адреналин разгоняет кровь с морозной, скрипящей яростью. Она взрывается в груди подобно лопнувшему в животе пузырю, растекаясь по кишкам и сжимая сердце. Сталь в глазах заостряется, блестит обещанием разорвать в клочья и размазать по стене мокрой неряшливой кляксой.       Кровь стекает по скуле, живительным ручейком струится к тонким губам, окрашивая те в ярко-алый оттенок будоражащего блеска.       Мужская рука обхватывает шею, пригвождая даму к стене. Ее затылок весело ударяется о камень, посылая опоясывающий импульс. Тонкие пальцы сжимаются, скользят подушечками по мышечным волокнам. Большие пальцы ловко и легко устраиваются на щитовидном хрящике, с удовольствием вдавливая тот в трахею. Леди вскидывает руки, трепыхается подобно скованной и подбитой птичке. Лицо ее багровеет, и этот красный оттенок приближающейся смерти патокой струится в серебре радужки мучителя. Пальчики, украшенные колечками, пытаются разжать хватку, судорожно тянутся к лицу насильника, в отчаянном желании мечтая выдавить едкий металл.       — Господин!.. — подрывается с места Гард, подлетая к подопечному. — Пожалуйста, прекратите, вы так убьете леди!       Возгласы стражника остаются неслышимыми — Анз увечен тем, как прекрасные коричневые глазки дамы затуманиваются. Тонкая ниточка слюны стекает с алых губок вместе со жгучими кристальными слезами, увлекая за собой. Красивый маленький ротик кривится в страхе, аккуратные бровки сходятся на переносице, моля о снисхождении.       Гард грубо разжимает пальцы господина, утаскивая того в сторону — хватает того поперек груди, почти недвижимого, и, резко распахнув дверь, отводит в другую комнату, с жалостью провожая теряющую сознание леди. В стальных глазах тлеет мрачное обещание.       Лишенная опоры и сил, дама падает брошенной куколкой, раздирая локти в кровь. Юбки грустно шуршат, и она всхлипывает и пытается вдохнуть спасительный кислород. Руки дрожат вместе с сознанием, приближенным к смерти.

***

Моя Энума элиш гласит: «Коль ударят по левой щеке — Возьми в правую — факел, сожги его дом Сожги его дам Сожги, как Содом, сожги всё, потом подожги себя сам»

      Страх цепляет ребра и заставляет вертеться в кровати, вслушиваясь в случайные шорохи. Сталь, цепкая и острая, мерещится повсюду: смотрит исподтишка, пробирается сквозь листву, пронзая стрелами-намерениями, следит за каждым шагом, все крепче и крепче затягивая стальные объятия. На шее расцветают синяки, безобразные и отвратительные. Они похожи на что-то болотное, кричащее об опасности, как узоры на змеях и насекомых. Во снах приходит оглушительный звон: вновь и вновь проживается хлесткий удар, ощущение, как забавно перестукивают по костям кольца. Они оказываются спрятаны на самое дно шкатулки, и фантомное — а может и нет — зловоние железа исходит теперь от каждого драгоценного камушка.       Анз наблюдает за метаниями милой дамы со злорадством: тающий внутри голод раскрывает пасть, предвкушая трапезу. Мрачное обещание будет исполнено сегодня в полночь.       Многотонный плащ ложится на плечи: украшения блестят во мраке, преломляя в себе свет луны. Вечный покровитель ужасного, матерь тварей и ублюдков, выползающих в ночи, та, что своим взором покрывает всех, наблюдая за всем живым. В серебре глаз отражается нечеловеческий блеск — острый полумесяц ложится аккурат по радужке, и мужчина с удовольствием проводит кончиками пальцев по ткани, воскрешая внутри крики и последние минуты жизни их владельцев.        Высокая фигура закрывает свет от небесного проводника в потусторонний мир, зловещей тенью нависая над хрупкой девичьей фигурой. Кровать мягко принимает его, и руки привычно ложатся на тонкую шею леди.       Девушка просыпается и не понимает, что происходит: трепыхается и бьется в хватке, вороша простынь и одеяло. Темные волосы разметались по подушке, утягивая в бездну и расчерчивая белоснежную наволочку черными шелковыми ниточками. Щитовидный хрящ знакомо перекатывается под большими пальцами. Тяжелый плащ огромными крыльями накрывает их, леденящими душу бликами разрисовывая идеальное лицо. Прижав коленями бледные запястья, в безумном желании сдавливает плоть, наслаждаясь ужасом в янтарных глазах. Нелепые хрипы вырываются из маленького ротика, и он ловит их как ускользающие оттенки приятной сладости. Мужчина смотрит прямо в глаза своей жертве, впитывая последние мгновения мимолетной жизни.       Глаза — зеркало души.       Анз смотрит в мокрые застывшие стеклышки и чувствует, как удовлетворение растягивает губы в мерзкой, дьявольской улыбке. Безвольное тело расслабляется, и, встретив радушно заглянувшую матерь-луну, он тянется к хорошенькому личику. Указательный и средний пальцы ловко вгрызаются в глазницы — с противным чавканьем они погружаются внутрь. Мягко нащупав зрительный нерв, он дергает за него, вырывая глазки из черепа. Кровь и межтканевая жидкость капает с оборванных тяжей, раскачивающихся в воздухе.       Наклонив голову, он всматривается в оттенок радужки, довольно усмехаясь. Пальцы сжимаются, с хлюпаньем раздавливая глазные яблоки. Перебирая подушечками в мягком упругом белке, мужчина наконец находит то, что искал: два ярких и чистых янтаря идеальной формы остаются на ладонях. Прекрасная застывшая смола, отражающая и преломляющая свет…       Голод скручивает желудок. Слюна выделяется во рту, и Анз жует и облизывает губы, выбирая сегодняшнее угощение. Это ощущение изнывающего нутра, пустого чрева и ненасытной мрачной души… Оно заключает в тиски, властвует над ним и награждает неземным удовольствием. Один из камушков ложится на язык.       Глаза закатываются от наслаждения. Янтарь растворяется на плоти, насыщает и очаровывает своей чистой сладостью. Застывшая смола патокой тянется по пищеводу, бьет эндорфинами в мозг. Тело содрогается, и камни на плаще трещат и кричат, как звенящие по ветру колокольчики. В груди разливается теплота и — наконец-то — ощущается заполненность.       Второй камушек, проводимый тоскливым стальным взором, отправляется в карман. После он займет свое законное место среди остальных камней. Равнодушный взгляд возвращается к милой даме: искореженное мукой и страхом лицо, зияющие дыры глазниц, покрытые сукровицей, и щеки, исполосованные в посмертных слезах. Тонкий огонек зажигается на кончике пальца — волосы и легкая ткань вспыхивают в момент, заключая бездыханное тело в горящий гроб.       Анз плотно закрывает дверь в покои девушки, запирая ту изнутри на ключ. Мать-луна радушно освещает путь обратно.       Ох, как жаль, что дама, зачитавшись, забыла потушить свечи.

***

Претор был прав — в ногах правды нет

      Гард смотрит на кровь, размазанную по камню, и переводит взгляд на недавнего сослуживца — тот корчится и кричит, размазывая слюни по багровому лицу. Наступает какая-то тленная апатия, и он практически сливается с темным уголком, где ему, кажется, самое место.       Стадии вины и гнева прошли несколько часов назад, когда костяшки на руках разбились и содрались, а голос опустился с громкого крика до утробного, захлебывающегося рычания. Чувства и ощущения опустились с головы, где бились снарядами о черепную коробку, в живот. Многотонная тяжесть придавливала к полу, отрешенностью отражаясь в подернутых дымкой бесконечной дали зеленых глазах.        Тело милой дамы обглодал огонь, да так, что остались лишь ошметки поджаренных мышц, да обуглившиеся кости. Вонь стояла ужасающая, и служанки и мужики, что тушили неожиданно вспыхнувший пожар, кашляли и жмурились, вспоминая труп, распластанный на полу — кровать угольками обрамляла фигуру умершей, тлея прекрасным оранжевым цветом. Странно было, что напасть постигла только леди — огонь не выходил за пределы комнаты, будто бы стараясь сжечь все изнутри дотла.       Гард не был глуп и слеп. Поэтому, увидев в стальных глазах нерушимое спокойствие и некое довольство, смог понять, что случилось тихой ночью. Милорд Претор выслушал стражника внимательно, после сам осмотрел комнату и то, что осталось от милой дамы, и с каждой минутой все больше и больше мрачнел. И безоблачное небо, поселившееся в радужках господина, превратилось в темные морские глубины, что душили своим мраком и необъятным величием.       Люди тоже были не настолько легкомысленны, и тихий шепот прокатился по устам: кто-то убил прекрасную леди, что прятала синяки на шее за шелковыми лентами. Претор не мог оставить столь яркое происшествие без виновника. Но вот только истинный виновник неприкасаем. И теперь, встречая гостя, Гард вздувался изнутри гневом и злостью, но лишь скрипел зубами, испепеляя мягкий изгиб аккуратных губ глубоко в мыслях.       Вечером того же дня милорд вызвал его и спросил, кто из стражников или слуг слаб характером, жесток и труслив. Гард, сиесекундно считав намерения господина, промолчал. Претору пришлось выбирать самому.       И теперь Гард, в назидание за непокорность, был вынужден смотреть. Свист рассекал сырой пропитанный потом и железом воздух, заканчиваясь мокрым и жестоким касанием по плоти: «виновник», привязанный и распластанный по полу, кряхтел и рыдал, в исступлении ударяясь лбом о шершавый камень. Икры и бедра мужчины покрылись сначала полосами, после — кровью, а сейчас Гард мог рассмотреть, как острая плеть ласкает мышцы, превращая те в чудовищную картину небывалой жестокости.       — Я… — едва слышимо проскрипел сорванный голос. Рыдания сотрясали его, и сложно было разобрать смысл произнесенных слов. — Я убил ту… ту леди… Только, — булькающий звук вылетел из разодранных губ. — Молю, прекратите…       Гард посмотрел на лицо пленного, перекошенное в отчаянии. Кровь стекала с рассеченного лба, заливая белки глаз, и слезы стекали по обычно сухим щекам.       Старый страж вспомнил, как непрошенный, ненавистный гость, легко запрыгнув в карету. Сверкая камнями на алом плаще и изображая наслаждение на лице, он выглядел гордым и безвинным, чистым и прекрасным.       А после вновь перевел взгляд на изодранные, изуродованные ноги, и понял:       Претор был прав. В ногах правды нет.