Милые твари

Спасибо, друзья, спасибо Хватит,  не стоит, не стоит аплодисментов Не  стоит, друзья Сегодня для вас выступает…

      — Боже, ты так талантлива, Мэй! — воскликнула женщина, внимательно рассматривая аккуратные закорючки девочки. — Что ты тут хотела написать?       — Это рассказ о том, как птичка научилась летать! — гордо заявила малышка. В ее прекрасных голубых глазках сияло солнце довольства.       — Как прекрасно, — вчитываясь в рассказ, тянет мама. Несколько раз пробегается по тексту, чтобы убедиться в собственных догадках. И легко хмурится. — Но дорогая… Я тебе рассказывала про это?       Женщина удивлённо смотрит на дочь, пытаясь вспомнить, говорила ли малышке о том, что произошло буквально утром, когда она уходила в магазин. Сопоставляет то, что она увидела, с тем, что произошло недавно, и пытается найти разумное объяснение. Ее брови приподнимались все выше и выше, образуя мимические морщины, пока она не дошла до конца небольшого рассказа.       — Мне про это рассказала бумага! — радостно и весело улыбнувшись, ответила девчушка, вертясь на месте. Подол ее платьица раскачивался и красиво переливался закрепленными блестками на конце.       — Бумага? — не поняла мама. — Эта? — осторожно перевернув листок, уточнила она.       — Ага, мне ее дал дядя, когда я вчера собирала шишки для поделки. Эти красивые листочки могут разговаривать и рассказывать истории, а я записываю их! Они просят меня, потому что сами не могут написать ничего, — пояснила малышка.       — Мэй! — испуганно прикрикнула женщина, слушая рассказ дочки. Схватила девочку за маленькие ладошки и серьезно посмотрела в голубые озера. — Нельзя брать ничего из рук незнакомцев, я же говорила тебе!       — П-прости, мам, — опешив, тут же извинилась девочка. Пугливо раскрыла глазки, не ожидая такой реакции от мамы, и потупила взгляд. — Я больше так не буду.       — Этот дядя тебе ничего не сделал? Ничего больше не давал? Не трогал? — торопливо задавала вопросы женщина, осматривая девочку.       Малышка пугливо затрясла головой, покорно вертясь в руках мамы.       — Мэй…       Женщина вздохнула, но приняла извинения дочки. Тревога зажала в тиски беспокойное материнское сердце. Как она просмотрела, что на заднем дворе дома кто-то дал дочурке бумагу? И как она не заметила незнакомого мужчину?..       — Дорогая, отдай мне всю ту бумагу, пожалуйста. Я куплю тебе новую и с красивыми строчками, — пообещала она.       — Но… — в надежде вырвалось из маленького ротика. — Но она же разговаривает… Другая так не может…       — Мэй, — выдохнула женщина. — Пойми, то, что тебе говорит бумага — на самом деле то, что ты придумываешь, то, что создаешь сама, понимаешь? Просто из-за слов того дяди тебе кажется, что тебе это кто-то рассказывает. Все эти интересные истории — полностью твои.       — Правда?.. — не совсем веря, уточнила девочка.       — Правда, — кивнула мама. — А теперь пойдем выкинем те странные бумажки.

***

И я скрещу пальчики за спину Ещё  мальчиком засни, в тот час гадал тогда Проснусь  ли я счастливым?

      Она наклоняется, чтобы подобрать листочек, который ей особо понравился, когда высокая тень закрывает ее от ласковых лучиков солнца. Малышка хмурится, поднимает разрисованный осенью кленовый лист и смотрит прямо на высокую фигуру, что замерла по другую сторону габиона. Девочка различает в ней мужчину, но никак не может рассмотреть лица — оно покрыто рябящими мушками, создавая неприятный, царапающий глаза белый шум. Аккуратные бровки сходятся на переносице, и вздернутый носик морщится. Она быстро-быстро моргает, но картинка не меняется — мужчина неподвижным изваянием возвышается над ней.       Не говоря ни слова, фигура медленно достает из-за спины стопку приятно пахнущих, пожелтевших страниц — они пусты, но отдают стариной и благоговением. Малышка видела подобные в книгах, стоящих в папином кабинете, и музеях, куда они иногда выбирались все вместе. Рука спокойно протискивается между прутьями, предлагая девочке взять небольшую стопку.       Мэй склоняет голову, поднимает взгляд обратно на отсутствующее лицо. В отличие от страниц, мужчина производит впечатление ледяной мраморной статуи. От него словно волнами исходит холод, покрывающий кожу мурашкам. Малышка ежится и до слез в глазках пытается разглядеть выражение на лице незнакомца. Шум, будто бы у нее в голове беспрерывно стучат и шуршат, появляется в ушах, давя на барабанные перепонки, и она трясет головой, стараясь прогнать ужасное ощущение.       Малышка не чувствует угрозы от незнакомца, только какое-то нетленное напряжение, грузность. Словно этой фигуре трудно двигаться, и она вылезла из мрачных недр земли, что теперь притягивают ее обратно, зовут и не отпускают. Свет даже не пытается обласкать плечи или спину мужчины, лишь исчезает, только соприкоснувшись с темной материей.       Девочка осторожно берется пальчиками за бумагу, забирая подарок из рук гостя. Пожелтевшие листы греют ладони, шепчут и мягкими ниточками ласкают кожу, разливая приятное наслаждение внутри. Так, словно бы она раскатывала по языку быстро тающий горячий шоколад.       Чужая рука резко тянется вперед, заключая тонкую шейку в свой захват. Девочка не успевает даже пискнуть, как ее лицо с силой встречается с металлической сеткой. Боль острыми иголками пронзает все тело.       — Нет!.. — затхло кричит девушка, садясь и судорожно хватаясь за лицо.       Грудная клетка стремительно расправляет легкие, чтобы насытить паникующий мозг кислородом.       — Черт! — выплевывает она, резко ударяя кулаком по матрасу. Тот привычно пружинит, и она сжимает зубы, рыча от досады. — Опять этот сон!       Склизкое разочарование и тянущее ощущение в животе захватили разум: Мэй скрючилась на кровати, подгребая под себя одеяло и обнимая. Она видела этот сон уже тысячи раз, но каждый был словно первый — те же ощущения, эмоции, она с сознанием пятилетнего ребенка, так слепо доверившемуся странному мужчине. Оказываясь в оковах сна, она словно переносилась одновременно и в прошлое и в другой мир. Прошлое — потому что именно так и произошла эта судьбоносная встреча, изменившая что-то внутри, другой мир — потому что незнакомец на самом деле не причинял ей боль, и, подарив пожелтевшие страницы, исчез, растворяясь серым туманом меж деревьями.        Она четко помнила, как в момент, когда листы отправились в мусорное ведро, внутри расцвела неизвестная паника. Уводимая за руку мамой, не могла оторвать взгляда от скомканной бумаги, кричащей в агонии. Она просила и умоляла не бросать ее, стонала от боли до хрипоты и шипения. Мэй судорожно зажала ладонями уши, пугаясь нечеловеческих звуков.        Придя домой после небольшой прогулки, малышка отчетливо поняла, что дом стал казаться одиноким и брошенным, лишенным всякого смысла. Девочка оббежала все комнаты, заглянула в пустое мусорное ведро, выбежала во двор и прижалась к холодной металлической сетке. И поняла. Пуст был не дом. Пуста была она.

Она кормит темноту и в ней заводит паразитов Ты изнутри грызи себя, грызи, хоть всю сгрызи Но коль ей такое горе суждено быть композитором Чтобы страдать для всех

      Это ощущение поселилось внутри — так, словно что-то важное вырвали, выбросили и заменили невесомым туманом, что лишь скрывал зияющий недостаток. Оно услужливо сопровождало ее все тринадцать лет, разделив жизнь на «до» и «после». Она не могла объяснить происхождение этих чувств, но ощущала, как они цепко вцепились в ребра, намертво поселяясь в грудной клетке. В кошмарах приходили вопли агонии, рвущаяся бумага, тупой удар о габион и незнакомец, что протягивал злополучные листы. Каждую ночь металлическая решетка стояла частоколом, не скрывая туман, ползущий от небольшого леса. Что-то иномирное стелилось в ночи, освещаемой луной. Мэй задергивала шторы и сворачивалась калачиком, закрываясь от всего мира.       Благо, сейчас по лицу плясали лучи солнца, и девушка была несметно рада, что кошмар настиг ее утром. Переживать такие моменты при светлом дне было проще — забывалось быстрее, растворялось в повседневной рутине и заботах.       — Мэй! — прозвучало с первого этажа, и девушка вынырнула из мыслей. — Тебе пришла какая-то посылка! Я ухожу, поэтому не забудь закрыть дверь.       — Да, хорошо! — крикнула в ответ, спрыгивая с кровати.       Она нахмурилась, силясь вспомнить, делала ли какой-то заказ, но, так и не найдя ответа, решила просто спуститься и посмотреть. Мама оставила небольшую коробку на столе в гостиной, на самом видном месте, памятуя о невнимательности дочери. К удивлению, отправитель не решил себя обозначить, и указан был только получатель — Мэй Ридс. Проверив марки, указывающие на официальную доставку, Мэй просто понадеялась, что ей не могли отправить что-то противное или ужасное. Хмыкнув, сходила за ножом на кухню, чтобы рассечь податливый скотч. Створки коробки отогнулись, и она увидела большую, во все пространство, карточку:

С совершеннолетием, дорогая. Твори.

      Мэй пару раз моргнула, прочитав аккуратные, каллиграфические буквы. Разве ее кто-то забыл поздравить? Вроде, все друзья и родственники уже выразили все условности, которые нужно было соблюсти, да и на полученные подарки она не жаловалась. Поддев плотную белую картонку, она убрала ту в сторону, чтобы увидеть основное содержимое — темный объемный блокнот. Обложка была выполнена из кожи без всяких узоров, и какое-то странное томительное ожидание разлилось в груди — Ридс смотрела на «подарок», и чувствовала, как по ребрам маленькими ножками стучало предчувствие. Списав то на неприятный сон, она взяла увесистый блокнот в руки, раскрывая тот.       Ее встретили знакомые желтые страницы.       Хватило единственного касания, чтобы в голову пробился шепот: голоса сплетались между собой, перекрикивали друг друга, словно пытаясь вылить на нее все то, что произошло за долгие года. Дернувшись и вскрикнув, Мэй выронила блокнот из рук, отскакивая назад. Тот грустно прошуршал страницами, оглушительно захлопываясь тяжелой обложкой. Черная кожа ужасающей кляксой выделялась на белоснежном полу. Ридс с ужасом ощутила, как в груди сердце затрепетало птичкой, а в руках отразилась дрожь, сотрясающая мысли. Нега теплой сладкой патокой разлилась по горлу, стекая по пищеводу, согревая, как горячий пряный чай в холодный вечер. Создавая мимолетное чувство наполненности.       Страх сковал сознание. Мысли бешеными скачками прыгали в мозгах, перебегая из одного полушария в другое. Цепь замкнулась на ощущениях Радость-Наслаждение-Осознание-Паника, прокручивая состояние из одного края в другой. Так, словно бы она сама не могла решить, что надо испытывать.       Она, черт из возьми, слышала голоса.       Она, к ужасу, почувствовала, что это правильно.       Задохнувшись в истерике, Мэй судорожно схватила блокнот и впихнула тот обратно в коробку. И, не зная, что делать дальше, только оттолкнула подальше, бросаясь на задний двор.       Ноги несли с чудовищной силой, и она не успела заметить, как судорожно вцепилась в тонкие металлические прутья. Подняв огромные, испуганные глаза, она успела заметить, как уже знакомая фигура тихо растворилась мягким дымом в тени укрывших ее широких веток.

***

Пачкаются кнопки На пальчики упала и сломала, крышкой хлопнув Осталось нарушать законы оптики Видеть мир сквозь водник и водку

      Ненавидя и проклиная себя и свою трусость, даже малодушие, Мэй аккуратно раскрывает блокнот, проводя кончиками пальцев по страницам. Голоса мягко вливаются в голову, и она убеждается, что проблема на самом деле не в ней, а в загадочной вещи. Убивающие собственную осознанность и здравость мысли отлетают далеко и уже навсегда. Она прислушивается к шепчущему журчанию — и с удивлением понимает, что не знает языков, на котором они говорят. Каждый голос плавно издаёт звуки, столь непривычные Ридс. Она может вычленить азиатские интонации, грубое рычание юга и текучесть, неспешность запада. Теперь они не пытаются оглушить, вылить на неё все сразу и пока это ещё возможно, а просто повествуют о чем-то. Возможно, они тихо уговаривают ее не закрывать блокнот и дать быть услышанными хоть кем-то живым. Воображение привычно рисует картины того, как призрачные люди окружают ее и, наклонившись, говорят-говорят-говорят. Блокнот неожиданно становится невероятно тяжелым и занимает центральное место в голове девушки — придавливает к стулу, становится невероятно ценным и важным. Она неожиданно понимает, что за этими пожелтевшими страницами скрыты многочисленные истории — и не просто голые, сухие рассказы, но настоящие жизни. Возможно, она придумывает, но только одна мысль о том, что в уши льётся шёпот мертвых людей, вызывает дрожь и холод. Пальцы судорожно сжимают ручку, и ледяной пот расчерчивает свою дорожку вдоль позвоночника, отражаясь спазмом в животе.       Нет. Надо взять себя в руки. Раз она решилась достать не иначе, чем проклятый блокнот, все не выходящий из головы в последнее время, то стоит совершить то, что планировала, до конца. Голоса отходят далеко, прикрываются ватой и практически исчезают, когда синие чернила мягко впитываются в бумагу. Страницы пьют гель, как воду — жаждущий странник. Поглощают, отпечатывают на себе и становятся одним целым. Мэй легко проводит по только что написанному слову подушечкой пальца, отмечая, что чернила совсем не размазываются, и, по ощущениям, вообще сливаются с бумагой. Глубокого в памяти она вспоминает, как однажды писала маленький рассказик — боже, кажется, именно в тот момент она полюбила писать -, а после узнала, что, оказывается, в точности описала произошедшее чуть позже. И стоило узнать, права ли она была, и можно ли назвать блокнот в каком-то роде магическим.       Нега разливается по телу, сознание приятно парит над телом, полностью отдаваясь написанию. Мэй нервно облизывает губы и сглатывает, наконец-то возвращая в грудь давно потерянное, недостающее чувство целостности. Так, словно, расчерчивая страницу ровными аккуратными буквами, она становится одним единым организмом со столь незнакомо-родной вещицей. Это ощущение потерялось давным-давно в детстве, и непослушное сердечко ударяет о грудину все сильнее, выражая восторг. Как она изголодалась по этому! Закусив кончик языка, она старательно, медленно, выводит каждую закорючку, продлевая тонкое, невесомое единение с моментом. И после с досадой и грустью отрывает кончик ручки от поверхности, пробегаясь глазами по написанному.       Подумав о том, что не стоит искушать судьбу, Мэй решила для начала попробовать что-то простое: описала то, как книга, стоящая рядом на столе, самовольно падает и раскрывается на определенной странице. Поэтому, закончив писать, она внимательно уставилась на книгу. Три минуты. Три гребаных минуты, тихим метрономом отмеряемые в голове, ничего не происходило. А потом книга резко дернулась со стола, подбитой птичкой падая на пол. Оглушительно ударилась корешком, сминая податливую бумагу, и раскрыла крылья обложки, шурша страничками.       И открылась ровно на двести тридцать первой.       Мэй зажала рот руками, не веря глазам. Потому что она прекрасно знала, что на странице двести тридцать один была одна из ее любимых и одновременно ненавидимых иллюстраций: пианистка, скрючившись от боли и широко раскрыв рот в немом крике, со слезами на глазах смотрела на то, как тяжелая крышка рояля с противным звуком придавила тоненькие пальчики.

***

И что-то неразборчиво слетает с её губ И вот тогда всем весело

      Несколько страниц заполняются небольшими рассказами, и Мэй, выворачивая свой желудок в раковину, понимает — пора остановиться. Каждый раз, погружаясь в процесс написания, ее словно отрывают от реальности. Она становится кем-то большим, кем-то более значимым и могущественным, чем Мэй Ридс, живущей с жалким ошметком собственной целостности. Ловит дикий, неконтролируемый кайф от процесса и того, что в мельчайших деталях сбывается все, что она пишет. И ровно с противоположным чувством собственной ничтожности и слабости она встречает следующее утро. Хочется вновь открыть кожаный блокнот, услышать легкий, будто бы приветствующий шепот, и писать еще, еще, еще…       Осознание накрывает, когда девушка бессмысленным взглядом провожает разводы желчи, капающие с губ на раковину. Отвратительный вкус давит на язык, раздражает ровно так же, как и не проходящая головная боль. Мэй смотрит в собственное отражение, и видит не себя, а какого-то призрака с бесцветной кожей и мешками под глазами. Мир сужается до маленькой ванной комнатки и грязного зеркала. И Ридс пугается. Действительно пугается, вцепляясь пальцами в раковину и зажимая губы. Вода шуршит на краю сознания, уходящая под противным нарастающим писком, сжимающим уши.       Блокнот — наркотик.       Она только слышала об этом, но вполне могла представить себе это. Сердце громко ударилось о рёбра, и Мэй вдохнула воздух через стиснутые зубы. Мысль о том, что она — наркоманка, иглой вонзилась в мозги. Это вызвало неконтролируемую ярость и злобу, и Ридс в минутном порыве кинулась обратно в комнату. Блокнот открыто лежал на поверхности стола, маня к себе. Злость поднялась из груди, захватывая сознание и опоясывая звенящей болью.       Буквально подлетев к нему, Мэй цепко ухватилась о блокнот, ногтями впиваясь в мягкую кожаную обложку. Глупый мышечный орган, гоняющий кровь по организму, бился прямо в висках, отмеряя быстротечные секунды. До боли в мышцах замахнувшись, она бросила источник всех проблем в стену, чтобы с оглушительным треском в голове почувствовать агонию по всему телу. Вскричав от неожиданности и ощущений, Ридс рухнула на пол, зажимая ладонями уши, оглушаемые несметными, истошными, практически нечеловеческими криками. Кости разрывались изнутри, и связки тянулись в стороны. Мэй чувствовала пульсацию каждого сосуда, трепетание стенок и то, как растягиваются мышцы. Дышать стало физически больно, и она в панике распахнула глаза, отыскивая проклятый блокнот. Тот угрожающе шелестел страницами, создавая звуки, похожие на шипение и шелест крыльев насекомых, и все продолжал стенать и угрожающе орать.       Ридс, как только смогла пошевелиться, из последних сил поползла из комнаты, уже не в состоянии слушать ужасающие звуки и ощущать неестественное давление. С каждым метром, на который она отдалялась, становилось все легче. Мэй наконец-то смогла вдохнуть полной грудью. Практически не ощущая непослушные, дрожащие ноги, свалилась на диван, стоящий в гостиной, прислушиваясь к отголоскам звона в ушах.       И разрыдалась.

***

Но выдержать такой, с которой давит потолок На мускулы не мог и расплетаются волокна На  помощь пусть и звал, но мне ответил только рвотный Из посланных позывов Так тебе закроют рот

      Тщетные попытки избавиться от блокнота провалились с треском. Каждый раз, когда она выбрасывала его в мусорку, тот возвращался обратно, занимая привычное место посреди стола. Кожаная обложка угрожающе чернела в свете солнца, и голоса обидчиво, обвиняюще окружали со всех сторон. Нарастала паника, а за нервы цеплялась беспомощность — Мэй искусала все губы и заламывала пальцы, сдерживая слезы каждый раз, когда вновь видела ненавистную вещь. И ей становилось тошно от самой себя, когда, в очередной раз выкидывая блокнот, она ощущала тлеющую, пыльную пустоту и одиночество. Какого черта она испытывала вину перед этим жалким куском бумаги? Откуда это взялось? Будь проклят тот день, когда она открыла коробку, понадеявшись на запоздалый подарок. О нет, нет… Это было не подарком. Это было самым настоящим проклятием.       Кажется, она до конца жизни запомнит тот момент, когда в голову пришла шальная мысль сжечь блокнот ко всем чертям. Смотря за извивающимся в камине пламенем, она погрузилась в мысль, уплывая между жаркими языками, и живо представила, как желтые страницы обугливаются, а кожа — плавится нефтью. Столь живое представление вызвало предвкушающую улыбку на изодранных губах, и Мэй с затаенным, мрачным помыслом поднялась наверх. Решимость, четкий план или что-то там еще — неважно. Она запомнила только то, как твердо держали ее ноги, а руки не дрогнули, бросая «подарок» в жар огня.       А потом наступил сущий Ад.       На нее вылилось раскаленное железо — рухнув на колени, Мэй оглушила саму себя собственным криком, сотрясающим стены. Кожа горела, плавилась, простреливала болью в позвоночник. Ногти впились в паркет, и она чувствовала, что от силы, с которой пальцы пытаются взрыть бесчувственное дерево, ногти ломаются и загибаются. Агония была невыносимой — мысли были только о том, насколько больно и как спастись от этого. Пересилив себя, она открыла мокрые глаза, чтобы увидеть прямо перед носом блокнот, поглощаемый огнем. Нос обдало сухим теплом, и Мэй поняла, что к чему в мгновение. Она рванула вперед, вскидывая дрожащие руки и погружая пальцы в огонь: фантомная боль дополнилась настоящей, и Ридс, крича и шипя, ухватилась о раскаленную обложку, вытаскивая блокнот. Боль перестала сотрясать мозги, и, ощутив прохладу на вспотевшей коже, Мэй первым делом бросилась на кухню.       Непослушными руками открыв кран, она подставила ладони под ледяную воду, шмыгая носом и пытаясь сдержать рыдания. Выходило плохо, и оттого нелепая икота с шипением вылетали изо рта. Металлический привкус от прокушенной губы мягко стелился по языку, и ее затошнило. Слюна обильно наполняла рот, и через пару секунд она наклонилась над раковиной, скрюченная в холостом позыве. Ниточки розовой слюны вяло упали в бурно пенящуюся воду.       Прижавшись лбом к окантовке, Ридс дрожаще выдохнула, осмелившись пошевелить задеревеневшими пальцами — те ломаными движениями дергались как лапки жестоко придавленного кузнечика.       Мэй тихо глотала слезы, погружаясь в отчаяние и осознавая собственную беспомощность.

***

Но ей не жалко все сломать Как поразительно, забвение не грозит Ах, какое счастье всё ж быть композитором!

      Это была отчаянная попытка. Последняя надежда, которую она себе позволила. Мэй допустила мысль о том, что зависимость, в которую ее погрузили желтые страницы, все-таки конечна. Как и листы в блокноте.       Она писала практически каждый день. Так, словно бы это была ее работа — описывала какие-то приятные истории, делала людей в них счастливыми, рассказывала истории, которые вскруживали голову. Подарила мелкие радости каждому, кого знала, прописывая каждую детальку. Чернила податливо и охотно ложились на бумагу, и Ридс постепенно ощущала, как ее затягивало внутрь черной мягкой кожи. Ее будто бы не было в реальности, она существовала лишь тогда, когда сидела за столом и писала. Мир вокруг схлопнулся до неестественной конечности и ограниченности. Реальность в ее голубых глазах стала вымыслом, хорошо нарисованным, но чуждым.       Однажды выйдя на улицу, чтобы увидеть Солнце и полюбоваться видом распустившихся цветов, Ридс неожиданно призналась самой себе в том, что не ощущает себя живой. Это отразилось теплой тоской по тому миру, что она создавала на страницах. Потому что Мэй не знала, есть ли место для нее в реальном мире — ей, такой пустой и серой внутри. Она стояла на веранде безликой, бесхребетной тенью, созерцая движение жизни вокруг, застыв во времени. Перевела взгляд на собственные руки, кажущиеся чужими. И вернулась обратно в дом, захлопнув дверь.       Оставалось дописать всего лишь пару страниц. Замерев над последней историей, Мэй думала, о чем написать. Голова раскалывалась и стреляла в глаза черными мушками, но она была обязана наконец-то закончить. И начала историю про девочку, которую обрекли на пустоту. Буквы складывались в знакомые слова, отражающиеся в сердце тянущими воспоминаниями.       Бордовые капельки из носа прекрасными кляксами расчертили строчки, размывая ровные черные буковки. Металлический вкус украшал губы, стекал по подбородку, лился из ушей, но Ридс даже не замечала этого, продолжая. Пальцы тряслись, спина согнулась ровной дугой, и перед глазами картинка все сильнее размывалась. Осталась последняя строчка.       Голоса утихли, и голова девушки мягко опустилась на исписанные страницы. Ручка выпала из пальцев, мышцы расслабились, рука легко упала вниз, раскачиваясь из стороны в сторону.       Четкие глухие шаги раздались в комнате, и черная тень накрыла безвольное тело девушки. Тонкие пальцы вытащили заполненный блокнот, с интересом разглядывая последние строки.

Мэй закончила историю, заполнив весь блокнот, наконец-то почувствовав себя счастливой и сбросив оковы, что ее душили. Ощутив себя свободной.

      Мужчина хмыкнул, мрачным взглядом окинув тело. Хватило одной мысли, и текст в блокноте покорно пропал, растворяясь в желтизне. К сотням голосов прибавился еще один.       — Ну что, какой артист, такой паноптикум, — саркастично вылетело из ухмыляющихся уст.       Блокнот с историями громко захлопнулся в руках твари.