Милые твари

За ниточки тянет кукловод, только кто За ним прячет лицо Он держит меня крепко Он холоден и жесток

      Долорес неловко пнула камушек, насупившись. Тот отлетел в стену, отрикошетил и покатился в тень. Девочка надула щеки и потупила глаза вниз, всем своим видом выражая обиду. Разве она виновата в том, что брат заболел? Почему же тогда именно она должна была вернуть желанный, манивший красивый билетик обратно в кассу и получить назад деньги, потраченные на лекарства? Это же был ее подарок на день рождения! Она так сильно хотела на эту постановку…       Маленькие слезки побежали по еще по-детски пухлому личику. Надрывная несправедливость терзала сознание. Театр приезжал в их город ровно на две недели раз в три года, и она еще тогда, в своем шестилетнем возрасте, горела идеей посмотреть на то, как куколки ловко прыгают под выверенными движениями кукловода. Они были такими прекрасными и изящными, будто бы маленькие человечки или феи, и пока эти самые куколки стояли на витрине, чтобы привлечь зрителей, Долорес с восхищением рассматривала их и очень — очень! — хотела если и не иметь такой куколки у себя, то хотя бы посмотреть на то, как они оживают. Ей настолько нравились эти утонченные создания, что она просила родителей и друзей называть себя не полным именем, а ласковым и милым «Долли».       Получив платьишко с длинной юбкой на свое восьмилетие, Долли бегала и кружилась, чтобы ткань надувалась колокольчиком и извивалась волнами, разбиваясь о тонкие ножки. И молилась, надеясь на то, что Боги услышат ее, и исполнят желание: чтобы она как можно дольше оставалась маленькой девочкой, способной резвиться и быть похожей на столь любимых куколок.       Как же она радовалась и кричала, когда родители подарили заветный билетик! Им пришлось работать и откладывать достаточно долго и много, поскольку представление было дорогим и редким, а для их семьи, живущей практически около трущоб, стало сложной задачей выложить за раз столько денег. Пожалуй, только аристократы или зажиточные торговцы могли устаивать себе такие развлечения едва ли не каждую неделю. Но ради всего одного вечера мама-швея брала работу на дом, а отец-шахтер пропадал сутками. Но зато они смогли вылезти из долгов и наконец-то зажить честной и мирной жизнью, позволив детям много больше, чем они сами получали в детстве.       И Долли стояла в своем любимом небесно-голубом платье с повязанным белоснежным бантом в вороных волосах и глотала слезы. Потому что она еще утром была самой счастливой девочкой на всем белом свете, а сейчас — несчастнейшей в этом празднике жизни. Вернув родителям деньги, она сбежала из дома, боясь наговорить много гадостей из-за сотрясающих эмоций. Ноги сами вывели на центральную улицу и, увидев выставленный на витрину элегантный фарфор, наряженный в изысканную, усыпанную пуговками и драгоценностями одежду, Долорес позорно разрыдалась. В миг представила, как эти тонкие ножки порхают по сцене, а глазки блестят по велению опытного пупенмейстера, и убежала, расталкивая людей, в темноту переулка, ненавидя собственные слезы.       Она была образцовой старшей сестрой: присматривала за братом, рано начала помогать родителям и, в отличие от избалованных ребят, просто не выносила слабости и нытья. Потому что она себе этого не позволяла. Потому что эмоции мешали и ослепляли. А Долли не могла праздно кукситься, когда видела, как папа буквально падает, приходя с работы, а мама нервно тарабанит пальцами по столу и хранит в синяках под глазами все часы драгоценного сна. И когда ее захлестывали грязные, нежеланные переживания, она забивалась в самый темный уголок, только бы никто не увидел.       — Отчего же вы плачете, милая юная леди?       Чужой бархатный голос мягко прозвучал в прохладе переулка. Долорес вздрогнула и вскинула мокрые зеленые глаза на незнакомца, надеясь, что лицо ее не покрылось ужасными красными пятнами, а сосуды не успели расчертить кровавой паутинкой белки глаз.       Незнакомец оказывается высоким джентльменом, одетым как образцовый аристократ: дорогой костюм со фраком, расшитым серебряными нитями и украшенным роскошными алмазными пуговицами, крепкая изысканная трость, которую сжимали длинные пальцы, облаченные в тонкую ткань перчаток, цилиндр, из-под которого выглядывали волнистые темные волосы, небольшая накидка, застегнутая брошью на груди — она удивительно сочеталась с темно-голубыми внимательными глазами мужчины.       — Я-Я… — заикнувшись, начала Долли. — Я просто очень расстроена.       — Вас кто-то обидел? — оглядывая хрупкую фигурку девочки, уточнил джентельмен.       — Н-нет, — судорожно мотая головой и растирая влагу по щекам, ответила Долорес.       Она пыталась быть вежливой, понимая, что ее нечаянным собеседником оказался приятный и состоятельный аристократ. Не хотелось бы разозлить господина и навлечь беду на семью… Поэтому проглотив истерику, она заставила себя говорить, стараясь, чтобы голос не ломался и не кривился из-за кома, стоящего в горле.       — Спасибо за беспокойство, — потупив взгляд, продолжила Долорес. — Меня правда никто не обидел… Просто… — предательский всхлип вырвался из груди, и девчонка испугалась, зажимаясь. — П-просто я очень долго хотела кое-что, но… — свистящий выдох небрежной струной разнесся в воздухе. — Но мне пришлось расстаться с этим. Поэтому я сильно расстроена.       — Какая вежливая юная леди, — улыбнулся мужчина. — Ох, где же мои манеры! — выдохнул он сокрушенно, и Долорес подняла взгляд на мужчину. Небольшие каблуки четко отсчитали несколько шагов, и теперь незнакомец стоял практически рядом с девочкой. — Давайте сначала познакомимся. Меня зовут Альберт Хэрроу. А вас?       Долли оторопело похлопала ресницами, глядя на приветливого приятного джентльмена, протянувшего ей руку в перчатке. Темно-голубые глаза нежно потеплели и теперь с осторожным ожиданием взирали на девчушку. Долорес застыла, не понимая, чего от нее хочет взрослый. Ей что… Пожать ему руку?..       И только она дотронулась маленькими пальчиками до ткани, мужчина аккуратно сжал их и дотронулся до мягкой кожи мимолетным касанием губ. И сразу после добро улыбнулся, со смешинкой наблюдая за тем, как маленькая леди стремительно краснеет.       — П-п-простите?.. — едва прошептала Долли, свободно вернув руку и прижимая ту к груди. Чтобы ее, простолюдинку, так поприветствовал представитель знати?.. Может, он ложно подумал, что она — маленькая госпожа, что заблудилась в городе без сопровождения.       — Вас зовут «простите»? — мягко усмехнулся мужчина, складывая руки на рукояти трости.       Долорес почувствовала, как краснеет еще больше — показаться глупой и смешной взрослому аристократу было просто ужасно стыдно.       — Меня зовут Долорес Вик, — поспешно заявила девочка, нелепо и забавно тряхнув копной черных волос.       — Что же, приятно познакомиться, — кивнул мужчина. — А теперь расскажите, с чем таким важным вы расстались, что так грустите? Если, конечно, вы сами того хотите.       — Я… — хотела уже ответить отказом Долли, как подняла глаза и встретилась со внимательным голубым взором, терпеливым и податливым, будто бы отливающим каким-то родительским, покровительским уютом.       Девочка поспешно прикрыла уста в нерешительности. Первый порыв прошел, оставив за собой одно лишь воспоминание, и теперь она всей душой хотела просто пожаловаться. По-детски, наивно, но пожаловаться и погрустить, высказаться, чтобы ее выслушали. Скосила взгляд в сторону, вспоминая родителей: вечно уставшие, но добрые и такие родные. Их не хотелось расстаривать, не хотелось канючить и плакать о том, как сложно и одиноко. О том, что она со слезами на глазах сдавала билет и проклинала деньги, лежащие в кармане. Как ей стыдно за то, что она не могла смотреть на брата в момент, когда пришла домой и ее захлынула новая волна злости. И, варясь в этом, накапливая внутри все невысказанные слова и невыраженные чувства, она вдруг захотела рыдать и рассказывать, почувствовать нерушимую, безусловную поддержку и принятие.       И Долли рассказала. Рассказала образцовому джентльмену Альберту Хэрроу о своей жизни, о прекрасном дне рождении, на котором исполнились все заветные мечты, изящных куколках, на которых она могла любоваться часами, подаренном билете, трудной и ужасной болезни брата, нехватке денег и обиде, что сковала ее и не отпускала до сих пор. Как она, давя слезы, шла к кассе, понимая правильность своих действий, но внутренне крича от того, как ей этого не хотелось.       — Вы поступили очень благородно, юная леди, — бархатно заключил мужчина, осторожно кладя руку на макушку девочки и поглаживая.       Блестящие изумрудные глаза вонзились в фигуру аристократа. Впрочем, неожиданная ласка оказалась приятной. И малахит отсвечивал открытостью и уязвимостью, обнаженной и явственной. Поэтому он просто не мог не помочь столь милому ребенку.       — И рад сообщить, что я могу помочь вам с вашей проблемой. Возможно, вы не знаете, но я являюсь хозяином столь прекрасного театра, куда вы так хотели попасть. И, конечно, как владельцу, мне не стоит больших усилий выделить милой маленькой особе один билетик, — Альберт задорно подмигнул. — Только никому, договорились?       Приложив палец к губам, Хэрроу имел честь наблюдать, как драгоценные камушки в глазницах ярко заблестели восторгом и детским непосредственным счастьем.       — В-вы правда?.. Правда можете так сделать? — осторожно, будто боясь спугнуть обещание, пролепетала Долорес.       — Правда, — кивнул джентльмен. — И, предвещая вопросы, скажу: нет, ничего платить не надо, и делаю я это из-за чистого восхищения перед поступками маленькой девочки, что выбрала вместо своего счастья — здоровье дорогой семьи в лице брата. Не беспокойтесь, приходите на представление через два дня без опаски. Встретимся тут же, в этом переулке, и я проведу вас.       Долли одновременно и со всем вниманием слушала нового знакомого, и улетала всей своей душой далеко, слыша слова сквозь призму затуманенного сознания. Одно она знала точно — она вновь стала самой счастливой девочкой на всей планете в этот момент.

***

Паутиной кружева, паук плетёт свои сети Красивая его жертва В восторге все взрослые, их рады дети Только когда полная луна В небе как снегирь на ветке Пропадает кто-то навеки Открой глаза, зашей её веки

      Долорес нервничала. Потому что уже на следующий день ей казалось, что встреча с джентльменом в переулке лишь привиделась, а, может, и приснилась. Дурное сознание жестоко подшутило над ней, даря надежду, и не хотелось бы, чтобы она вновь испытала разочарование. И если сначала оно было из-за несправедливости мира, то сейчас — продиктованное ей самой же. Сама придумала, сама поверила, сама расстроилась. Как же было бы глупо! Но она все равно вновь надела любимое платье, повязала огрмоный бант и как могла сделала прическу, легкую, но все же. Если обаятельный аристократ действительно был, то стоит выглядеть соответствующе.       Еще одна вещь, которую она боялась — что Альберт Хэрроу может посчитать заветное желание обычной простолюдинки незначительным и просто из прихоти не будет исполнять его. Да даже не придет в тот переулок и даже не вспомнит маленькую Долли. Из-за этого сердечко тревожно билось в груди, а слюна вязко-вязко прокатывалась по горлу. Холодный, неприятный пот собирался в ладошках из-за переживаний, и Долорес потрудилась отыскать платочек, чтобы промакивать влагу.       Именно так, комкая несчастную тряпицу в пальчиках, она осторожно вступила в переулок, молясь всем силам на свете. И горячее неравное ожидание превратилось в шелковистое одеяло, нежно укрывшее плечи и мышцы в момент, когда она заметила высокую фигуру, остукивающую какой-то ритм на рукоятке трости.       Альберт провел ее через центральный вход, и охранники даже не дернулись в его сторону, когда тот вальяжно и расслабленно прошествовал вдоль собравшейся очереди. Зайдя, аристократ повел свою гостью к первому ряду, и Долли предвкушенно и ошарашенно сглотнула, думая о том, сколько стоят эти самые места прямо перед сценой. Потому что ее родители смогли позволить себе купить разве что билет практически на последний ряд. Неужели это была награда за то, что она правильно поступила, наступив на горло своим желаниям ради здоровья брата? Свершилось то самое «все получают по заслугам», про которое говорили мама с папой? Счастливые слезы навернулись на глаза, но Долли поспешно шмыгнула носом и протерла глаза, не давая чувственной влаге соскользнуть на щеки.       Посадив гостью, Альберт отлучился, говоря о том, что ему нужно было встретиться с некоторыми людьми до представления. Долорес послушно и испуганно кивала и соглашалась на все, что говорил мужчина, все еще не веря в то, что происходит. А после вертела головой, рассматривая все со своего стула. Взволнованно болтала ногами и сжимала коленки, боясь сползти с места — будто бы, если она покинет его, кто-то другой займет прекрасное место с лучшим видом на сцену и по соседству со владельцем.       Хэрроу вернулся незадолго до начала. Весь зал уже был наполнен и шумел сотнями голосов, детскими и взрослыми. Кто-то хохотал, другие — тихо переговаривались, а некоторые — знакомились с соседями и обсуждали предстоящее представление.       Но все эти голоса стихли в момент, когда свет резко выключился, погружая помещение во мрак. А после сцена осветилась, и Альберт тихо шептул «Началось». Долли обратила все свое внимание вперед, не желая пропустить и секунды.       Голос рассказчика глубоко и четко прошествовал по всему залу, и куколки плавно вышли на сцену. Долли завороженно ловила металлические блики от ниточек, что тянулись к потолку, и думала о том, как опытный кукловод ловко переставляет вагой, оживляя куклы. Долорес даже казалось, что ниточки — продолжение марионетки, ее часть. Как если бы натянули прочное сухожилие, вытаскивая волокна из изящной нарядной фигурке маленького человека. Или же это жила, что снабжает твердое бездушное фарфоровое тело, вдыхая на время представления в то жизнь?       Пьеса пролетела быстро и длилась бесконечно — Долли так и не поняла. Завораживающий отзвук шкатулки, что отсчитывал секунды, будто бы погружал в транс. И история про смелую, бойкую, но при этом эгоистичную принцессу Элизабет, что сбежала для того, чтобы стать рыцарем, закончилась не на совсем радужной ноте: она «погибла», сраженная клинком более опытного мастера, так и не исполнив мечту. Вместо нее же на трон взошла сестра, что все время пыталась отговорить глупую Элли от опасной авантюры. Никакой морали никто не читал, а голос, что рассказывал историю, замолк в момент гибели главной героини, так и не поставив четкую точку. Это было странно и прекрасно — каждый мог сам решить, какие выводы сделать.       Помещение взорвалось аплодисментами, когда куколки стройным рядом с приклеенными улыбками вышли на поклон.       — Понравилось? — наклонившись и перекрикивая шумные хлопки, спросил Альберт.       — Да, да, очень! — затрясла головой Долорес, ощущая внутри невероятную бьющую энергию. Она выливала ее в шустрые и громкие хлопки, точно не зная, как выразить восторг.       — А кто больше всего понравился? — предвкушающе поинтересовался мужчина.       — Элизабет! — с готовностью ответила девочка. — Она очень красивая, смелая и сильная!       — Так и знал, — довольно заключил Хэрроу. — Пока что не уходи, сиди и жди здесь. Я скоро приду, — уже вставая, дал указания мужчина.       Долорес закивала головой, послушно оставаясь на месте. Зал медленно, но верно пустел. И когда последний гость вышел, знакомый джентльмен вернулся, держа в руках хрупкое фарфоровое тельце.       — Вот, держи, — протянул куколку Альберт, наслаждаясь изумлением на детском личике.       — Это же Элизабет… — потрясенно прошептала она, аккуратно принимая куклу и со всей осторожностью сжимая в ладошках. Провела кончиками пальцев по кружевам наряда и шелковистым волосам. — Вблизи она еще красивее… И ее красные глаза так блестят!..       — Ага, — легко согласился мужчина. — Теперь она твоя.       — Ч-что?.. — хлопнула глазками Долли, уставившись на знакомого.       — Можешь забрать ее, — терпеливо и спокойно проговорил взрослый. — Считай это моим подарком для юной леди на ее прошедший день рождения.       — Н-но… — сокрушенно начала Долорес, переводя взгляд с подарка на Альберта. Внутри боролись визжащий от радости ребенок и рассудительный взрослый. — Я не могу взять ее. Она слишком прекрасная и дорогая, — беспомощно прошептала Долорес, в отчаянии смотря на аристократа.       — Пустяки, — махнул рукой хозяин театра. — Я лично делаю кукол, и уж точно знаю им цену и как ими распоряжаться. И именно эту я хочу подарить милой леди. Или мне стоит выкинуть ее? — лукаво спросил джентльмен, приподнимая бровь.       — Нет! — вскочив со стула, запротестовала Долли. — Их нельзя выкидывать! Х-хорошо! — согласилась девочка, сильнее прижимая к себе прохладную марионетку. — Я заберу ее, только не надо так делать с куклами! Они же как настоящие люди — разные, такие красивые, утонченные!.. Каждая из них представляет собой отдельную личность, и даже их одежда и глаза различаются. Поэтому, прошу, не стоит их ломать…       Альберт заулыбался, видя реакцию девочки. Такая непорочная и искренняя, что он не смог удержаться.       — Значит, решено, — кивнул он. — Элизабет — твоя, а я не ломаю кукол. Хорошо за ней следи и ухаживай, — ловко и несильно щелкнув по носу Долли, указал Хэрроу.       — Большое вам спасибо! Правда, очень, очень, очень большое вам спасибо! — тут же затараторила Вик.       — А теперь беги, юная леди, — мужчина указал на выход. — Твои родители и брат, наверное, уже заждались тебя.       Долорес еще несколько раз поблагодарила Альберта и поспешно убежала, прижимая подарок, о котором она и мечтать не смела, к груди.       Когда Хэрроу оказался один, он грустно и горько усмехнулся, доставая из кармана тонкие, но жесткие нити, снятые с куклы. Кровяная роса приятно блестела на них, пачкая белые перчатки.       — Ну вот видишь, Элизабет, даже такая отвратительная девчонка, как ты, смогла понравиться столь чистому созданию. Разве этот мир не странен?..

***

Паутиной кружева, платья из белого ситца На щеках зарево, а под маской убийца Убийца, убийца Руки-камни лежат на ногах неподвижно, ненавижу Губы рваные воск залижет Тише, тише — вдруг он всё услышит

      Долли бежит. Бесконечно, выдыхаясь, боясь обернуться. Она не знает от чего бежит — просто погружает ноги в паутину кружев, путается, падает, встает и бежит вновь. Сзади что-то неумолимо приближается — шепчет в затылок, изморозью проходит по коже, кусая пятки. Она хочет, но боится обернуться. Впереди — тьма, и никакого света тут нет. Просто бестелесный туман, обезличенный, равнодушный, удушающий. С каждым вдохом он впитывается все сильнее, разносится частицами по сосудам, отравляя плоть. Усталость поет в мышцах, колется молочной кислотой. Кислорода не хватает.       Непонятные щелкающие звуки приближаются — Долорес узнает в них движение шарниров, постукивание дерево о дерево, шуршание ткани. Она решается броситься в сторону, хоть как-то изменив направление. Хватает всего нескольких шагов, прежде чем она со всей силой влетает в колючую паутину — вскрикнув, она отшатывается, распахнутыми глазами взирая на преграду. Стальные нити туго переплетаются между собой, образуя хаотичное плетение. Долли осматривает его, выискивая хоть какие-то лазейки, но «прутья» слишком сильно и туго прилипают друг к другу. И натянуты они подобно звонким струнам — боишься, что порвешь, если надавишь сильнее, но ниточки оказываются гораздо прочнее, чем податливая плоть.       Загнанное дыхание затмевает остальные звуки, настолько, что кажется, что ветер гуляет прямо в ушах вместе с отбивающим в голове пульсом. Осознав, что нужно двигаться дальше, Долорес резко разворачивается. И давится булькающим криком.       Прямо перед ней останавливается отвратительное создание, до этого гнавшееся за ней: переломанные длинные конечности, выгибающиеся в разные стороны, покрытые трещинами — Долорес видит, как в этих расщелинах бугрится и пенится алая жидкость, и становится тошно. Порванное, до этого изысканное, платье, ошметками плетущееся за существом и прикрывающее тело, все грязное и покрытое чем-то, отдаленно напоминающим свалявшуюся паутину вместе с пухом, не прикрывает облупившуюся «кожу». Но то, что больше всего пугает — это лицо. Один огромный полностью алый глаз с вертикальным зрачком с бешенством смотрит на девочку — в нем отражается опасность, угроза, заставляющая спину покрыться мурашками и сдавливающая живот ледяными позывами. Белок, залитый кровью и искаженная радужка шевелятся, всматриваясь в Долли, дергаются в разные стороны. Второго же глаза нет, и на месте его глубоко всажен рубин, закрывающий всю глазницу. Грани его покрыты неприятной, темной сукровицей — из-за близости она видит неосторожные, глубокие борозды на щеке и веках. Вмятый в нос череп и практически зашитый рот, из которого доносится шумное дыхание, ложащиеся на лицо мокрым отпечатком, цепко ухватывают все внимание девочки. Нити неровными зигзагообразными швами смыкают белые губы, и плоть между ними натянута до болезненной дрожи. Долорес задним мозгом отмечает рыжину свалявшихся волос, застывая на месте.       Существо смотрит прямо на Долли мучительные бесконечные секунды.       — Он убьет тебя, — тяня нити, шипит «оно». Плоть от усилий рвется, и кровь течет по подбородку и губам, окрашивая зубы в багряный. — Придет, — обещает, — и вырвет тебе глазницы. Вынет все органы. Оплетет нитями.       Долорес как завороженная глядит на движения рта, не смея прерывать страшное создание или хотя бы отвернуть голову. Ужасающий страх цепляет мозги и вонзает длинные иглы в мышцы. Ей кажется, что поверни она шею — и скрип перекатывающихся мышц оглушит.       — Украдет твою душу. И запрет в безжизненном теле, — существо смакует каждую произнесенную с трудом букву, после чего медленно отворачивается. Долли слышит, как механизм щелкает и скрипит в шее кошмара.       Хрупкая керамическая рука указывает в сторону, и Вик послушно смотрит туда, куда указывает обломанный вполовину палец.       — Он убьет тебя.       Вдали она угадывает силуэт в знакомом цилиндре и тростью в руках. И только она хочет возразить, как существо начинает истошно вопить и кричать. Долли вздрагивает и оборачивается обратно — тогда кошмар хватает ее за плечи и бросает в стену из нитей — острая леска рвет одежду и режет спину. Тонкий фарфор оказывается на шее, неистово колотя по телу, и разорванный рот оказывается прямо у глаз, возжелав пожрать ее.       Долорес верещит от испуга и страха, просыпаясь в своей кровати.       Крупная дрожь бьет все тело, она хлюпает носом и судорожно обнимает подушку, с надрывом во внутреннем голосе повторяя, что это всего лишь сон.

***

Пялятся две пуговицы в даль Глядит хтоническая тварь Из её кукольных глазниц Она злится И под действием чарующей сизигии В гипнозе снова подчинится старый пупенмейстер ей

      Неторопливая мелодия из заведенной шкатулки мягко разносится по комнате. Мужчина ласково и ненавязчиво подпевает давно заученному, но при этом все еще любимому, мотиву, прикрывая глаза. У него было несметное количество шкатулок с различными композициями, но только этот успокаивал душу и настраивал на нужный лад: совершая работу, он мог отвлечься от того, что ему сообщали глаза, и сконцентрироваться на тонких манипуляциях. Оставались последние штрихи, и он сможет выставить новую куклу на витрину. Никаких огрехов и ошибок нельзя было допустить. В конце концов, это будет прекрасный подарок для Милой Госпожи.       Кисть мягко опустилась на фарфор, вырисовывая мягкий изгиб губ. Изящная линяя бровей появилась над выемками для глаз. Поправив кудри каштановых волос, Альберт отвлекся от тонкого тельца. Подойдя к давно остывшему трупу, гротескно застывшему в теплом свете многочисленных ламп, он наклонился для того, чтобы вырвать прекрасные голубые глазки. Те с влажным хлюпаньем податливо выскользнули из черепа. Вернувшись обратно, Хэрроу размял белок между пальцами, чтобы достать оттуда маленькие камушки лазурита.       Куколка, сделанная из частей тела маленькой девочки, была закончена, когда глазки засверкали в темноте слезками-сознанием запертой внутри души.       — Синтия… — глубоко прошептал Альберт, рассматривая марионетку, податливо распластанную на бархатном коврике. — Дорогая, ты могла бы избежать этого, — поучительно начал мужчина, маша указательным пальцем, испачканным в белке. — Надо было всего лишь не воровать у того бедного мальчишки. Ты же уже большая девочка, должна понимать, что нужно защищать маленьких, особенно на улицах трущоб. Разве правильно отнимать честно заработанные деньги у младших? Плохая девочка, очень плохая девочка ты, Синтия. Теперь твоя судьба — быть марионеткой и радовать своим видом других. А потом…       Альберт прервался, ощутив, как ткань пространства прорывается. Дернувшись на стуле, он развернулся, чтобы посмотреть, как через плотную амальгаму высокого зеркала медленно и неминуемо выползает насекомое. Пробарабанив десятками ножек по зеркальной глади, оно неторопливо проползло по рельефной рамке. Зеркало нервно заволновалось, пробегая волнами по отражению, искаженному изнанкой другой стороны.       Хэрроу расплылся в улыбке, радуясь пришествию одного из прислужников Госпожи. Он услужливо наклонился, беря холодное насекомое в руки — его тело оплело пальцы и кисти, и маленькие черные глазки сколопендры воззрились на Кукловода.       — Милая, — ласково начал он, — не думал, что ты столь скоро зайдешь вновь. Впрочем, я невероятно рад. Хочешь угощения?       Сколопендра застукала своими лапками, возбужденно прижимаясь ближе и шевеля усами. Хэрроу тихо рассмеялся на столь детскую реакцию многоножки. И как так получилось, что прислужники Госпожи, в отличие от хозяйки, были столь человечны?       — Хорошо, — кивнул аристократ, после чего открыл один из ящиков. Внутри него на мягкой подушке лежали многочисленные одиночные камушки. Выбрав один из самых больших, он вложил тот в пасть насекомому. — Жаль, что эти души не полностью перешли в форму, но они все равно вкусны, не так ли?       Сколопендра задвигала усиками, поглощая угощение, безмолвно выражая согласие.       — Скоро близится столь желанный мне бал, — задумчиво проговорил Альберт, поглаживая хитиновый панцирь. — Как же я мечтаю, чтобы преподнесенный мной подарок был оценен по достоинству, — тихо и завороженно шептал Хэрроу, вспоминая облик Госпожи и то невероятное удовольствие, что расплывалось на языке с каплей ее крови. — Я так трепетно и кропотливо собирал коллекцию прекрасных в своем отвращении душ и историй, что непременно должен стать избранным в этом году.       Это событие тревожило каждый уголок темной души хтонической твари. Мрак внутри трепетал от воспоминаний и мощи прародительницы, позволившей ему жить и подарившей силы, возвышающие над человеческим родом. Эта сила текла по жилам, питалась душами и жаждала вновь соединиться с первородным началом. Голубые глаза налились дьявольским блеском.       — Как же я желаю испить крови Моей Милой Пустоты…

***

Он похищает детвору Из тёмного двора Каждую полную луну Кормить пора Духа внутри марионетки В череде своей он с куклой запирал украденных детей на чердаке

      Долли едва ли не плачет, укутывая хрупкий сломанный фарфор в тряпицу, чувствуя щекочущее чувство в носу, предвещающее слезы. Было обидно. Чертовски обидно и горестно. Она даже не раздумывает, когда в наступающей ночи выбегает из дома, будто бы боясь, что если она не успеет, то куколка вконец рассыпется на острые осколки.       Ей было невыносимо стыдно перед Альбертом за то, что подарок, столь дорогой и заветный, был испорчен неумелыми детскими руками. И, несясь по переулкам, вместе с беспокойством за Элизабет, она точно также молится о том, чтобы новый знакомый не рассердился на нее за содеянное и столь поздний визит. Да, она стала частой гостьей в шатре Кукольника — аристократ с удовольствием водил девочку на разные постановки и показывал марионеток, давал прослушать мелодии шкатулок в уединенной комнате без встревоженного дыхания и шуршания других людей. Он был невероятно мил и добр, угощая Долорес всякими вкусностями и ласково называя ее «Долли», что ей безумно нравилось. Сначала Вик подозрительно относилась к новому знакомому, готовая сбежать в любой момент, но после стольких встреч и вечеров, по истечению которых он услужливо провожал ее практически до дома, никоем образом не нарушая выстроившиеся доверительные отношения, она расслабилась и просто наслаждалась. И не рассказывала про появившегося взрослого друга никому: было что-то сладкое в том, что никто не знал о ее тайне и о том, что она, простая девчонка, была мила искушенному аристократу. Тем более, совершенно не хотелось делиться вниманием джентльмена ни с кем, и горячей патокой на душу ложилось осознание того, что Хэрроу также нравится спокойно и тепло проводить с ней время. Значит, было в ней что-то, раз мужчина предпочитал компании взрослых «милую леди»?       Обычно она прибегала к шатру утром или днем, и уже там ждала знакомого, разглядывая центральную улицу, что менялась стремительнее, чем ее жизнь: вот мадам Роуз выставила на витрину новую вышивку, а мадам Нэнси привлекала в бутик роскошными накидками и изумительными шляпками, вон там дядя Стин, владелец обувной лавки, с любовью начищал только-только изготовленные туфельки, а супружеская пара Повур выпускала из пекарни невероятный аромат свежей выпечки. Но совсем недавно Альберт показал ей незаметную дверь в мастерскую, куда она, при непогоде, могла забежать, чтобы не ждать его на улице. Впрочем, Долорес отказывала, думая о том, что вторгаться в мастерскую кукольника — слишком личное и слишком нагло с ее стороны. Хэрроу лишь пожал плечами и сказал, что ничего страшного и пускай она поступает так, как желает. Но сейчас надежда была только на эту самую маленькую дверку.       Пытаясь перевести сбившееся дыхание, Долли выбежала на широкую улицу и направилась к мастерской: прямо около двери тускло светилась лампа, что освещала только табличку с адресом. Впрочем, нервно сглотнув скудную слюну, она схватилась за ручку и потянула. Да тихо отворилась, открывая вид на небольшую прихожую, от которой шли две лестницу — наверх, на второй этаж, и вниз, в подвал. Прикрыв дверь, Долли уже хотела ступить на первую ступеньку, ведущую ввысь, как заметила, что светлой полоски на поле не было. Поэтому она обратила внимание вниз, где как раз была приоткрыта дверь, за которой угадывался мягкий свет ламп. Решив, что нужно идти туда, она поспешно запрыгала вниз, стараясь лишний раз не издавать никакого шума.       Приоткрыв дверь и войдя, она сперва зажмурилась, после чего встревоженно начала:       — Господин Альберт, пожалуйста, простите!.. — и тут же голосок сорвался вместе с тем, как ценный сверток упал на пол.       Торопливо проморгавшись, Долли смогла рассмотреть жуткую картину: тот самый прекрасный, добрый господин Альберт, со спокойной жестокостью расчленял мальчишку, прикованного к стулу. Из глаз того лились бесконечные слезы, и кляп, пропитанный слюной, пропускал только скудное мечание и хлюпанье. Сам же Альберт, склонившийся и методично разрезающий живот ребенка, сначала застыл, а после медленно повернулся, пронзая Долорес ледяной остротой глаз. Весь его аккуратный костюм был запачкан кровью, а в тонких пальцах был зажат не менее острый скальпель.       Не ощущая собственных ног, Долорес никак не могла поверить в то, что видела. И, скосив взгляд в сторону, она с чудовищным ощущением пропасти внутри увидела безмятежно валяющиеся бледные трупы. Сбоку послышался шум, и Долли повернулась, чтобы увидеть вместительные клетки, в которых были заключены другие дети: исхудавшие, с огромными, полными страха и безысходности, глазами, заткнутые кляпом и со связанными руками, они безвольно валялись на железном основании. Их кожа была подобна фарфору кукол, и Долорес вмиг поняла, что это означало, когда увидела, как у некоторых бедных детишек ломаными трещинами расходилась плоть.       Вновь встретившись с глазами Альберта, Долорес с жутью увидела сожаление в до этого столь теплых глазах. Ноги ослабли, и она упала на спину, не в силах подняться на дрожащих руках. Связки натянулись в горле, но даже звука не вырвалось из побледневших трясущихся губах.

И едва Он свечу руками тушит В ту же секунду Дети корчатся от ужаса как тараканы в луже Это кончится к утру И кукловод, вернув контроль Найдет очередной окоченевший труп

      — Как жаль… — едва слышимо выдохнул Альберт, с болезненной, полной грусти улыбкой и смотря на алый кусок железа в руках. Тень набежала на приятное лицо мужчины. — А ведь ты мне действительно нравилась.       Долли открыла рот и застучала зубами, во все глаза смотря на Хэрроу. Слова из кошмара, где Элизабет предупреждала ее, всплывали в голове и душили паникой. Осознание било по мозгам: Элизабет — не просто кукла, а превращенная в куклу настоящая девочка. Все куклы, которыми она так восторгалась, были лишь тюрьмами для заточенных в них детей. И глазки-камушки, грустно блестящие в свете ламп, не просто так казались печальным отпечатком пережитого. Слезы сами брызнули из глаз.       — Бедная Долли… — с горечью проговаривал Альберт, отходя от мальчишки, что смотрел на Долорес с жалостью. — Ты всего лишь зашла ко мне не тогда, когда нужно было, — покачал головой Хэрроу, сжимая зубы. — Если бы ты хотя бы постучалась…       Мужчина на секунду остановился, оглядывая трясущуюся Долли, сокрытую в его тени.       — Прости меня, милая леди. По-другому я поступить не могу.       Долорес заверещала, когда Альберт подошел впритык, и рванулась на четвереньках к выходу, будто бы скинув с себя вуаль оцепенения. Страх за собственную жизнь адреналином наполнил мышцы силой. Но это был ничто по сравнению с мощью твари — цепкие пальцы ухватили Вик за кудрявые волосы, сминая прекрасный и столь любимый ею бант. Боль пронзила скальп и, дернув девочку на себя, Альберт небрежно бросил ее назад. Долорес пролетела пару метров, приземляясь аккурат в лужу крови. Она испуганно взвизгнула, приземляясь рядом с трупом, по несчастью едва ли не уткнувшись лицом в него. Неловко скользнув руками по мокрому полу, она всё-таки упала вперед, щекой, пачкая волосы и кожу. Железные пару ударили в нос вместе с омерзительным ощущением чужой липкой, уже холодной, крови. Долорес едва поднялась, чтобы дернуться в сторону, закрывая испачканными руками рот. Вид рассеченной плоти и оголившихся сосудов отозвался рвотным позывом. И добил ее вкус железа на языке, опустившийся с пропитавшихся волос на губы.       Мягкий щелчок оглушил, и Долорес спустя мгновение вывернула содержимое желудка на пол: рвотный позыв сжал мышцы живота с ощущаемой горечью на корне языка. Желудочный сок и желчь разводами разбавила алую жидкость, добавляя кислые нотки в общий запах, терзающий обоняние. Перед глазами двоилось и алело — возможность потеряться в небытие казалась спасительным исходом.       — П-пожалуйста, не надо!.. — взмолилась Долли, отползая назад. — Я-я никому ничего не расскажу! Честно! Никто даже не знает, что я знакома с вами. Пожалуйста!.. — молила она, ощущая беспомощность и слабость в своем маленьком тельце. И она жалела, буквально проклинала себя за желание как можно дольше оставаться столь маленькой. Если бы она была сильнее…       Альберт был безмолвен, надвигаясь безысходно, как и любая опасность. Никакие слова не могли остановить его. И, резким движением повалив девчонку обратно на пол, он сел на нее, хватая хрупкую шейку в захват. Долли забилась под ним, но Хэрроу не сдвинулся, сжимая ту лишь настолько, чтобы та не вырвалась. Задумчивость и сострадание в глазах убийцы окатили Долорес ледяной водой — она расслабилась, с немой надеждой смотря на тварь. Внутри Хэрроу проходила какая-то борьба, и она пока не знала, какой вердикт ей будет вынесен. Возможно, она еще сможет жить?       — Знаешь, — затхло проговорил Альберт. — На самом деле я убиваю и превращаю в кукол только ужасных детишек. Тех, кто согрешил или плохо себя вел, — рассказывал мужчина. — Но ты не грешила как они. Ты мне была даже по душе, — горько усмехнулся Хэрроу. — Чистая, невинная душа, которую я мог осчастливить. Такие я не хочу заключать в куклы. Такие прекрасны и без фарфоровой оболочки и красивых глазок, — ласково и трепетно заметил он. — А испорченные души не жалко преподнести Пустоте. Потому что они более тяжелы, более наполнены — хоть и горчат, но горчат со смыслом. Знаешь такую фразу? — неторопливо говорил Альберт. — Все счастливые счастливы одинаково, и только печальные люди печальны по-разному. Тут так же.       Долорес с замиранием сердца слушала Кукловода — или же правильнее Кукольника? — и понимала, как тихо, но неумолимо гаснет внутри надежда. Близкая смерть вызвала безмолвные слезы и тоску по непрожитым мгновениям. И ей было просто обидно за то, как жизнь оборвется — из-за чего она оборвется. Если бы она просто дождалась утра…       — Иногда не получается до конца вычленить души из клетки плоти, и получаются полусломанные марионетки. Они ни на что не годны, они некрасивы и ужасны — все потрепанные, наполовину превращенные в изумительный фарфор, застывшие в миге превращения, — с отвращением в лице вспоминал Хэрроу. — Они не выставляются на витрины, и я лишь достаю части их душ, чтобы кормиться ими — более ничто из них невозможно вытворить. Я… — взгляд Хэрроу потеплел, обдавая отголосками уюта. — Я буду впервые делать куклу из столь чистой души. Но не бойся, — нежно проговорил аристократ, вытирая прозрачную слезинку с чистой щеки. — Я не отдам тебя Милой Пустоте, и ты не будешь поглощена ею. Нет, — покачал головой он. — Ты будешь главной, самой красивой куколкой в моей коллекции. Поэтому не бойся, Долли. Ты станешь прекрасной куклой.       От букв словно несло зловонием, приторно-сладким ядом, маскарадом придуманных идеалов. Извращенной любовью. Она отравой бежала по венам и артериям. Мрачным обещанием заключала в тиски.       Альберт зубами снял одну перчатку, оголяя пальцы. Мелодия из шкатулки заиграла вновь, заглушая многочисленные крики заточенных детей и тонкий, истошный визг Долорес. Пальцы ловко заиграли в воздухе, выхватывая едва видимые нити, аккуратно оплетающие тело девочки — они сжимали ее, прорывались сквозь кожу и впитывали плоть, становились ее частью. Боль постепенно проходила вместе с тем, как куски мышц и тканей отслаивались, бесполезным мясом падая на пол. Сознание внутри билось о черепную коробку, вопило и стонало, заключаясь в клетку. Язык, как и ноги с руками, перестали чувствоваться. И только картинка печальной твари отражалась в гранях изумрудов.       Последние слезки мягко расчертили холодный, бесчувственный, безвольный фарфор.

***

И через неделю-две На новой ярмарке Опять смотря его паноптикум в передвижном ларьке Вдруг неожиданно найду За витриной на виду Восковых фигурок больше на одну

      Блоу остановился перед витриной, зацепившись взглядом за одну из куколок.       — Мам, — тихо позвал мальчик, дернув буквально погасшую женщину на рукав. — Смотри, та кукла похожа на Долли. У нее такое же платье, бантик и глаза.       Родительница проследила взглядом за тем, куда указывает мальчик, и тоска сковала сердце. Было невыносимо смотреть на что-то, что могло напоминать о пропавшей дочери.       — Пойдем, Блоу, — схватив сына за воротник, прошипела женщина, надеясь, что сможет сдержать слезы.       Мальчишка нелепо моргнул и, прежде чем уйти, в последний раз посмотрел в печальные изумруды новой куклы на витрине шатра барона Хэрроу.