Милые твари

Юлою закрутись, авось выйдет оборвать одну Но выросла бы новая зависимость Всё равно одна и та же боль (Та же боль) Город дышит и он, кажется, живой (Он живой) Я пускаю себя по миру, с тех пор Утекло воды, но я так же подобен вирусу Я — первородный яд

      Она со злостью кидает в стену тонкий хрустальный бокал — тот с ярким и кристально чистым звоном разбивается на множество осколков, падая морозной острой пылью к ногам. Мелкие кусочки стекла скользят по полу, отлетают в разные части комнаты. Точно так же рушатся внутри замки, что она успела возвести — падают с грохотом, и обломки их уносятся вместе со слезами куда-то далеко, в самый мрак сознания. Внутри все клокочет то ли обиды, то ли от разочарования, и эта взрывная смесь сотрясает внутренний мир.       Аэлла думала, что это судьба. Красная ниточка, что связала ее со Златаном в роковой одинокий вечер. Так происходит разве что только в фильмах и книгах, где авторы любят строить череду случайных неслучайностей, продуманных до мелочей. Они идеально друг другу подходили, дополняли, понимали и чувствовали, как одно целое. И томительные месяцы встреч и бесконечных ночных разговоров, утекающих далеко за пределы физических реалий, грели душу и всплывали теплыми воспоминаниями, скрашивающими ожидание. Она знала, она видела, что они оба жаждали этого. Но все разбилось о жестокую реальность в момент, когда вены Златана расчертили потоки энергии. Когда он со слезами на глазах оттолкнул ее и…       — Я — чудовище! — отчаянно, с надломом вырвалось из уст мужчины. — Ты видишь это?! — он дрожащими пальцами указал на сеточку молний, что расцветали под кожей и заставляли глаза светиться подобно белым звездным карликам. — Я убью тебя, черт возьми! Эта сила не предназначена для людей, ты не в силах ей противиться и ей противостоять. Я есть яд для любого живого, и это будет неизменно!       Аэлла сжимала зубы, вспоминая многолетнюю одинокую боль, звучащую в словах. Как он с мучительным выражением прервал легкое касание губ, съежился и скривил нос в отвращении к самому себе. Вар уже успела представить, как милый Злат был бы рад ответным чувствам, но… Черт побери, ну почему же всегда есть «но»?! Монолитное, железобетонное, отсекающее и обесценивающее все, что стояло до него — сколь бы чувственными и искренними ни были слова. Потому что сразу после «но» идет то, что победило внутри, перевесило на чаще весов, оказалось важнее и ценнее.       В серых глазах Златана в тот момент пронеслись безликие годы, страх и непринятие. Тщедушная боязнь совершить непоправимое. Потому что он помнил, как родился на свет, осознавал, что его породило и чем он был вскормлен. И, смотря на милую, столь дорогую сердцу Аэллу, не мог пожертвовать ею ради собственного счастья. И именно из-за этого сила в мгновение ока оголила истинный облик, проявляя нечеловеческую сущность. Ведь страх — лучшее оружие против людей. Под его гнетом они сдаются, из-за него же бунтуют, лишаются жизней и идут на то, что не могли бы без него. И он надеялся, что Вар, увидев в нем неестественную, пугающую силу, отпрянет от него, как ослепленная невыносимо ярким светом птичка.       Но видеть, как дорогой человек отдаляется, боится его, встречает распахнутой ненавистью и голым страхом было слишком для Тана — встретившись глазами с возлюбленной, он распался на сгустки энергии, потрескивающие в воздухе. Унесся мелкими частицами далеко из знакомой квартиры на окраину города, стараясь банально не думать.       Он искренне думал, что на этом их недолгая история окончена.

***

Люблю грозу в начале мая, в апреле чтоб выпал снег В это время, что выбил свет, через клубни бетонных туч Голубь глуп, но зато летуч За скорлупою ооцит, намечается пивной путч Мигни мне, я знаю ключ Но не видит никто игру лица Звезды моргнут и небо снесёт их как яйца курица Капает кран, так вот: И взаправду любить грозу может только тот, у кого стоит дома громоотвод

      Вар задумчиво крутила телефон в руках, то включая, то выключая экран. Тот вспыхивал яркой вспышкой, ослеплял в темноте меняющимися цифрами и отмерял минуты, что текли безвозвратно. Сидя на подоконнике в темноте, Аэлла как никогда начинала понимать значение фразы «болит душа». Это было трудно объяснить, невозможно показать, но она испытывала именно то, что описывали короткие два слова. Тело было абсолютно в порядке, но сил, глубинных, что побуждали грудную клетку неминуемо подниматься, качая необходимый кислород, чтобы сдвинуться с места, не находилось. В голове упорно вертелась мысль, что если она встанет или отвернется, то хрупкий мир разрушится и вытолкнет ее, растерянную и заторможенную, прямиком в круговорот жизни, подминая под безумным темпом и равнодушием других людей.       Но так, замерев в одном положении, она все еще могла сохранять хрупкое равновесие.       Златан — вот причина ее состояния. Прошедшие дни помогли чувствам улечься на дно, как медленно и равномерно появляется четкий осадок, до этого мутивший воду, и оголить вопросы, обрамляемые ненужными гиперболизированными чувствами. Разлука и сброшенные маски сыграли ужасную шутку с девушкой: ворочаясь в постели, она никак не могла выкинуть из головы ясный серый взгляд, бледную кожу и черные, вьющиеся волосы, что четкими волнами обрамляли лицо. Жизнь жестоко обошлась с ней, оставив совершенно одной на пороге встречи со Златаном. И вместе со стертыми, нечеткими силуэтами родных людей, что покинули ее, она чудовищно четко помнила каждое темное вкрапление в серых безднах глаз Тана.       Стеная от разлуки, бессмысленным взглядом упираясь в знакомо-незнакомые стены квартиры, увешанные запечатленной памятью, Аэлла уплывала далеко за пределы, мысленно вырывалась из собственного тела и душой рвалась к тому, кто действительно ценил и ждал. Грустный золотой листопад шуршал и укрывал землю, и, смотря на листья, покрывающие дороги неровными красно-желтыми прожилками, в голове оставалось только одно имя.       Зависимость скручивала мышцы и нервы, и она тянулась наружу, к холоду и молниям. Аэлле казалось, что с уходом Златана окружающие краски потускнели, обесцветились и смешались, жизнь перестала быть той интересной вещью, что с предвкушением пробуждала по утрам. Воздух налился свинцом, и время текло как патока, тягуче и неприятно. Златан как-то говорил, что он, его сила, сущность — яд, и в голове всплывало, как доктора упорно повторяли о правильной дозировке даже самых смертельных ядов. Могла ли она найти идеальное соотношение в их ситуации?.. Отмерить четко по грамму каждое воздействие, чувство, стремление.       И она попыталась найти решение. Оно пришло в тишине ночи, когда, свернувшись калачиком, Вар глотала слезы и физически ощущала, как грудь раздирает тоска. Был ли ей смысл существовать без воли к жизни, без лучика надежды и родной души? Вар готова была жить каждый день, как последний, но только так, чтобы ни о чем не жалеть. Чтобы время, что ей отмеряно, не проскользнуло безликими днями, наполненными сожалениями и упущенными возможностями. Дрожащими руками она писала, буквально молила о встрече, переосмысливая каждое слово десятки раз. И теперь, сидя на подоконнике, отмеряя минуты осенней ночи, хранила хрупкую веру в то, что возлюбленный откликнется.       За мгновение до того, как треск и свет озарили комнату, Вар почувствовала мимолетный запах озона и свежести. Тонкое натянутое полотно ожидания разорвалось в клочья под трескучим звучанием тока. Девушка вскочила, уперлась голыми ступнями в прохладный пол и судорожно заломила пальцы, бросая телефон подальше.       Златан был невероятно красив в своей стихии — олицетворял темные облака и хмурые тучи, среди которых бегали разряды. И, встретившись с прожигающим взглядом белоснежных глаз, Аэлла поняла, что бесконечно скучала и ей, на самом-то деле, абсолютно плевать, что в природе возлюбленного.       — Моя сила убьет тебя, — вновь повторил мужчина, и глубокий тремор в его голосе придавал знакомому звучанию объемность и глубину. Звук волнами заполнял комнату, отражался от стен и эхом оседал в улитках, завихряясь по лабиринту тысячными отзвуками. — И союз возможен только с тем, кто имеет ту же природу, что и я. Ты построишь семью с каким-то человеком, я — с такой же тварью. Поэтому нам стоит прекратить, раз ты узнала обо мне правду.       — Нет, — замотала головой Аэлла, и рыжина волос отразилась в иномирных глазах яркими всполохами огня. — Златан, я люблю тебя. И я знаю, что ты точно так же любишь меня, — осторожно приближаясь, говорила Вар. — Ты бы хотел быть вместе? Проводить время, разговаривать, обниматься? Быть вместе без условностей.       Тварь свела брови к переносице, и жестокая тень набежала на лицо, заостряя черты. Зубы со скрипом прошлись по эмали. И Аэлла, видя, как родная душа напряжена, как сжимаются его кулаки, не останавливалась, пока не подошла практически вплотную.       — Скажи мне, разве ты не скучал? Сердце не болело от того, как мы разошлись? Ты…       — Аэлла, хватит! — не выдержав, рявкнул Златан. — Не нужно делать нам лишь больнее. Я уже сказал, почему мы не можем быть вместе, — тяжи желвак прокатились под щеками от силы.       — Ты меня любишь?.. — вместо того, чтобы испугаться, тихо спросила девушка, с обнаженной открытостью и искренностью в желто-зеленой радужке.       Дрожь прокатилась по коже твари, и Златан чуть не задохнулся, проглотил все слова, что мог бы сказать. Ложь не желала сорваться с языка, просто не могла выскользнуть изо рта, оставляя горечь отвращения и осознания тщедушного самообмана.       — Да, — словно принимая поражение, прошептал Златан. И липкое ощущение собственной испорченности оплело сознание — осело скользкой пленкой на языке, подняло кислоту из желудка и скрутило виски. — Но…       — Тш-ш-ш, — тут же прервала поток слов Вар, ласково кладя ладони на щеки возлюбленного, не обращая внимания на то, как рецепторы покалывало и щекотало от соприкосновения. — Это неважно. Я хочу прожить с тобой эту жизнь. Разделить с тобой боль, принять тебя, и мне плевать, если моя любовь погубит меня. Это — мой выбор. И, Златан, между всем, что мне может предложить мир, я выбираю тебя.       И тварь пала: слезы хлынули из глаз, сердце громко и чувственно застучало, всхлип вырвался изо рта. Он накрыл нежные ладони своими, позволяя себе быть счастливым.

***

Люблю грозу в начале мая-я-я Грызу себя, не понимая-я-я И бьёт гром прямо в дом Мой дым с уходящей весной подымая

      Аэлла застывает в мгновении до того, как открыть глаза. Потому что то, что она увидит, может поменять привычный мир до неузнаваемости. И пока она не знает, хорошо ли это. Ведь они уже достаточно сильно убежали от того, как раньше жили: поселились в уютном домике вдалеке от людей, где Златан мог на всю мощь выпускать сокрытую внутри силу, где никто не мог осудить или увидеть их неправильный союз. А сейчас Вар страшно. До банального. Потому что есть всего два варианта ответа, и эта вечная дихотомия практически ее загнала в отчаяние. Она не хотела существовать в парадигме «да» или «нет» и мечтала внести еще парочку ответов, чтобы искоренить иллюзию выбора. Но сколь бы страх ни был велик, Аэлла вынуждена вернуться, оторваться от фантомных рассуждений.       Она осторожно открывает глаза.       И руки слабеют вместе с ногами.       Вар опирается спиной о прохладную стену ванной, сползает по ней, не сводя взгляда с вещицы, и прикрывает другой рукой рот, не зная, какие звуки стоит издавать в подобной ситуации.       Она беременна.

Не помогут врачи, ведь это на уровне ДНК Это на уровне субатомном Боль не затухает И чем меньше я зависим, тем больше я задыхаюсь

      — Нет, Аэлла, я сказал — нет! — сердится Злат, со страхом осматривая тонкую фигуру возлюбленной. — Как же ты не понимаешь!.. — отчаянно стонет он. — Он или она, уж не знаю, кто там, — мужчина указывает на пока не округлившийся живот, внутренне сотрясаясь от воспоминаний. — Но та тварь, что зародилась у тебя в чреве, пожрет тебя. Она будет питаться твоей плотью, душой и, в конце концов, убьет тебя! — повышая голос, говорил Златан.       — Ты точно так же говорил и про себя! — возражает Аэлла. — Но, как видишь, я до сих пор цела, — размашисто указывая на собственное тело. — Да, твои молнии неприятные и иногда делают больно, но я сама, сама, согласилась на это. И после стольких лет, что мы провели вместе, ты предлагаешь мне избавиться от нашего ребенка?! — ярость сквозит в словах будущей матери, и она с остервенением отстаивает право на жизнь.       — А ты понимаешь, что мы приведем в этот мир еще одну тварь?! И если он и не сожрет тебя во время беременности, мой ребенок, как и я, будет вынужден питаться душами, убивать людей, обреченный на вечную жизнь в голоде и одиночестве! — ток заплясал в волосах мужчины, расчертив лицо хищным, первородным в своей звериной натуре выражением. — Во мне зашито это стремление пожрать и убить, оно есть в каждой твари. И это ему, а не тебе, придется каждые три года тащить в чрево Пустоты людские души!       — Но ты разве не счастлив со мной?.. Тебе до сих пор одиноко? — беспомощно, тонким, ломающимся от подступающей истерики голосом спрашивает Вар, ощущая неимоверный холод от возлюбленного. Шмыгает носом и вновь обезоруживающе смотрит на Златана.       Тварь, видя состояние Аэллы, тут же успокаивается. Собственные эмоции и переживания отступают на задний план. Желание утешить и успокоить перевешивают любые аргументы.       — Нет, нет, Аэлла, прости. Я не это имел в виду, — мужчина аккуратно заключает девушку в объятия, ласково гладя по спине и волосам. — Я бесконечно люблю тебя, дорожу тобой и рад, что мы встретились.       — Н-но!.. Я-я хочу этого ребенка, Злат, — жалобно скулит Вар, вцепляясь в футболку твари. — Хочу стать матерью, хочу выносить твоего ребенка…       — Хорошо, — сдается Златан. — Я постараюсь что-то придумать, — соглашается он, чувствуя, как бездна внутри растет все больше.       Ответственность давит на плечи, прижимая к полу, давит многотонным плащом, и мужчина понимает, что Аэлла не даст ему избавиться от ребенка. Она сделает все, чтобы он жил и рос, и это пугает.

***

Каждый от чего-то зависим Будто игрек по иксу Коли смерть заносит, хитрая, косу То важно не терять равновесие Пропорция есть Я зависим, а значит, мне сложно, мне больно, мне весело

      Боль сотрясает тело. Аэлла выворачивает собственный желудок, выплевывая кислоту и кровь — та смешивается кислотным содержимым и тут же чернеет, обрастая сгустками. Ей страшно смотреть на саму себя в зеркало, и она практически с истерикой заставила Златана избавиться от каждого. Потому что вены ужасными, уродливыми тяжами выбухали на растянутом животе, и Вар боялась даже дотронуться до них — они постоянно пульсировали, и она ощущала, как электрические разряды бегали по ним сверкающими тромбами. Вокруг пупка короной медузы горгоны ветвились расширенные сосуды. Ее организм не выдерживал и с каждым новым днем сдавал все больше. Она знала, что ребенок может забрать здоровье матери — так, что у нее бы стали рушиться зубы, выпадать волосы, ноги бы отекали и она постоянно чувствовала тошноту. Но это ни в какое сравнение не идет с тем, что она испытывала сейчас.       Златан предупреждал. Говорил об этом, когда появлялись первые изменения. Когда ребенок внутри отравлял своей природой, бился изнутри током так, что она умоляла возлюбленного помочь. Златан забирал силу ребенка, но этого хватало ненамного — он вновь забирал у матери, но уже гораздо больше. Мужчина едва сдерживал гнев, страх за возлюбленную и говорил, что еще не поздно. Аэлла с упорством барана отрицала все, что с ней происходило. Потому что, несмотря на то, что она медленно приближалась к точке невозврата, Вар почему-то как никогда ощущала себя живой. Она душой, задним мозгом, да хоть через пуповину всем нутром ощущала связь, что соединяла ее с детьми. И хоть Златан не знал, что внутри зародилось две жизни, Аэлла не хотела говорить, прекрасно понимая, что супруг ради нее избавится от одного ребенка. Но она уже не могла — ее жизнь перетекала в них, питала и помогала расцвести маленьким сильным душам. Руки слабели, глаза затуманивались, но она испытывала небывалую эйфорию от той связи, что соединяла их.       Что же может более благородным и естественным для матери, чем посвятить и отдать жизнь за собственных детей?       Дрожащими пальцами девушка заправила жидкие тусклые волосы за уши. Несколько тонких прядей мягкой волной опустились на раковину. Аэлла изломанно улыбнулась, опираясь на белый край. Голова кружилась, кровь пульсировала прямо в ушах, и только ее грохот, как нескончаемый бой барабанов, наполнял сознание. Сильный разряд тока прошелся по спинному мозгу — девушка затхло вскрикнула и грохнулась на колени с противным хрустом. Длинные худые пальцы впились в край раковины. Рыжина блеклой шторкой прикрыла искаженное лицо.       Разряд повторился вновь, вырывая крик. Аэлла покорно терпела нарастающие удары, пока просто не упала на пол, вжимаясь в холодный кафель. Тело рефлекторно дергалось, изо рта шла розовая пена, мешающая дышать. Она ударялась пятками о камень, билась затылком и стонала, откровенно рыдая. Страх сковал сознание — Вар словно начала ощущать каждую клеточку организма в тысячу раз четче. Каждое сокращение мышцы и сухожилия, сопротивление стенок сосудов, бегающие нервные импульсы.       Последний сильный разряд скрутил Вар. Она закричала, спускаясь с высокого тонкого фальцета в булькающий хрип. А после ее с ошеломительной мощью откинуло назад. Затылок со всей силой врезался в камень, с хрустом и треском проламывая кость и разламывая плитку. Аэлла медленно скосила глаза в бок, более не в праве контролировать собственное тело. Грудная клетка рваными судорожными движениями расправляла затопленные легкие.       Кожа на животе заалела, а после и почернела, разрывая ткани от нарастающей коагуляции. Тошнотворный и отвратительный запах горелой плоти тонкими струями поднимался от живота. Угольные корочки обрамляли появляющиеся язвы, кровоточащие и пульсирующие. Пухлые ручки прорывались через пласты мышц и фасций, пальчиками ковыряясь внутри мяса.       Именно тогда Златан вернулся домой.

Капли с неба хмурого Я серьёзен и на завтра строю планы, но судьба имеет чувство юмора Весь мир — один большой прикол Если тонко, то весь мир — давно одна большая ломка Этот социум напоминает сено А ты ищешь в нём иголку Чтобы стать с ней одним целым ненадолго, на толику А я, наоборот, всю жизнь ищу в горе иголок одинокую соломинку Коли выпадает случай То одни винят других, что с теми ничего путного не получится Это выглядит всё вкупе Так, как будто бы глухих осуждают слепые люди И, не понимая, скалят, как бешеные, клыки Свой же тянут поводок, но всем вешают ярлыки Но какой ты ни пришей-таки Самые великие из нас способны выбирать ошейники

      Ужас, первородный, низменный, тот, который он каждый раз испытывал, заглядывая в глаза Пустоте, пронзил мозг огромной тупой иглой. Вгрызся в мякоть, болезненно разрывая связи, и Злата скрутила тошнота. Он боялся сделать первый шаг в ванну, закрывал нос и рот бледными ледяными руками, тупо смотря на то, что надеялся никогда не увидеть.       Дети, два ребенка с белоснежными звездными карликами вместо глаз, вылезали из развороченного живота матери, перемазанные в крови, околоплодных водах и обвитые отвратительно синей пуповиной. Своими беззубыми ртами они сосали плоть матери, поглощая ту до остатка.       Златан зарыдал. Потому что внутренне понимал, что это неизбежно. Потому что знал, что Аэлла сознательно затянула петлю на шее, привязала себя ошейником-строгачом к детям, отдавая душу на рождение других, подобных ему, тварей. И эта душа, отданная добровольно, была сладкой патокой на устах новорожденных девочки и мальчика. Потому что Вар обрекла себя на такую судьбу, прильнув к его губам.       И он позволил ей.

Всё горит — дадим пламени хвороста А тушить — проблема детей

      И все, что осталось от ее дорогой, любимой супруги — лишь холодный развороченный труп, поедаемый новорожденными хтоническими тварями.