Longe a perfecto

Ночью ему приснилось, будто он снова ездит по виноградникам вместе с Даре. Он кричит "Догоняйте, сударь!", Каштан охотно срывается в галоп, но только в этот раз Нуаро бросается следом за ним – и Даре падает. Адриан слышит, как он вскрикивает за спиной, не удержавшись не спине у Нуаро, и, резко натянув уздечку, чтобы развернуть Каштана, видит своего наставника лежащим на земле. Во сне он соскользнул с седла и бросился к Даре, лежавшему на земле без движения. Рухнул на колени рядом с ним, потряс за плечи. - Даре! Сударь, вы в порядке? Вы сильно ушиблись?.. - в панике выпалил он. Но Даре ничего не отвечал и лежал без движения – может быть, слишком сильно стукнулся о землю, а может быть, даже вовсе угодил затылком на лежащий на дороге камень. От нахлынувшего ощущения беспомощности и от запоздалых, совершенно бесполезных сожалений Адриан горько и отчаянно заплакал – и проснулся. Сердце у него до сих пор колотилось так, как будто бы он только что склонялся над бесчувственным Даре. А вот загадка его слез во сне внезапно оказалась весьма прозаичной – Гризетта почуяла неладное и, по-своему проявляя свою озабоченность, добралась до подушки мечущегося во сне хозяина и облизала ему щеки мокрым и горячим языком. Из раскрытой собачьей пасти пахло гнилым мясом. - Фу, Гризетта, пошла вон отсюда!.. - возмутился Адриан, в порыве отвращения сталкивая собаку на пол. Гризетта обиженно заворчала. - А нечего было лезть ко мне со своей смрадной пастью! - сказал Адриан в собственное оправдание, хотя в душе уже жалел о своей грубости. В конце концов, она ведь это только от любви к нему... Дурацкий сон. Хотя, конечно, если так подумать, пытаться заставить человека, который обычно не ездил верхом, для собственного развлечения скакать с ним наперегонки и вправду было легкомысленно. Отец, узнай он поступке Адриана, обязательно отреагировал бы в духе – ты соображаешь, что творишь? А если бы он по твоей вине свалился с лошади и что-нибудь себе сломал?! Даре, конечно, не подумал даже вскользь упомянуть об этом инциденте за столом за ужином, как, впрочем, и о том, что его лошадь испугалась кабана. Просто сказал – мы с Адрианом видели кабана на винограднике. Но мама, разумеется, сразу заохала и стала рассуждать о том, чем бы могло закончиться такое столкновение, если бы что-нибудь пошло не так, а отец, вопреки обыкновению, на этот раз не стал закатывать глаза и говорить, что она вечно все преувеличивает, а сказал, что встреча со взрослым кабаном – это, действительно, опасно. Лошади пугаются и могут повести себя непредсказуемо, да и кабан – животное совсем не безобидное... Наверное, из-за всех этих мрачных разговоров за столом ему и начала мерещиться во сне всякая чушь. Комнату заливал утренний серый свет, так что ложиться досыпать было уже бессмысленно. Адриан прикинул, что Даре придет примерно через час. Адриан редко просыпался раньше нужного – тело уставало после длительных прогулок в обществе Даре, голова отдыхала от латыни, так что спал он крепко, с таким же здоровым удовольствием, с каким набрасывался за столом на приготовленную Мартой с матерью еду, поэтому сейчас он плохо представлял, на что потратить этот лишний час. Покончив с умыванием и пригладив смятые подушкой волосы гребнем (слипшуюся от слюны Гризетты прядку у виска он не заметил), Адриан на мгновение задумался о том, не стоит ли спуститься в кухню и перехватить перед уроком кусок вчерашнего хлеба с молоком, но в этот раз он, как ни странно, даже не был голоден. Скорее – до сих пор не мог отделаться от послевкусия своего сна. Где-то внутри ему все еще было грустно и тревожно, как будто Даре действительно разбился, что, конечно, было глупо, потому что Даре был в полном порядке и сейчас, наверное, спокойно спал в соседней комнате. Или не спал. Даре, скорее всего, поднимался рано, раньше Адриана. Сейчас он, наверное, читал свой молитвенник – с таким же сосредоточенным вниманием, как в воскресенья в церкви, или сидел за столом и занимался греческим, в котором он «далек от совершенства». Адриан однажды захотел узнать, как можно заниматься без преподавателя, и Даре показал – принес греко-латинское издание Нового Завета с двумя столбиками текста на каждой странице, слева греческий, справа – латынь. Показал тетрадь, исписанную настолько убористо и мелко, что у Адриана зарябило в глазах. Похожие на странных насекомых греческие буквы, латинские сокращения и разграфленные на множество столбцов таблицы занимали все пространство на страницах. «Это вы так упражняетесь?..» - спросил он у Даре с сомнением, поскольку это было не похоже ни на переводы, ни на упражнения. Его наставник рассмеялся – «Нет, упражняюсь я на том, что под руку попадется, даже на старых счетах вашего отца. А сюда я переписал себе кое-что из греческой грамматики Кленара. Иметь выписки – удобнее, чем везти с собой лишнюю книгу». Адриан тогда невольно восхитился – не убористо исписанной тетрадью, а стоящей за этой тетрадью напряженной волей. Привезти с собой одну-единственную книгу для занятий греческим – и пользоваться этой книгой так, чтобы ее было достаточно, практически целиком переписать в тетрадь учебник греческого, чтобы не везти с собой лишнюю тяжелую книгу и оставить место для чего-нибудь другого – для какой-нибудь любимой книги, которая была не нужна наемному учителю латыни, но которую Даре, должно быть, любил так же, как он – «Амадиса», и не хотел расставаться с ней. Методично, день за днем заниматься греческим языком у себя в комнате, либо вечерами при свечах, либо, напротив, рано утром, пока хозяева дома еще спят… Интересно, как бы отреагировал Даре, если бы Адриан постучал в его дверь и в ответ на его естественное удивление сказал бы – сударь, мне приснилось, что вы упали с лошади. Я просто хотел посмотреть на вас и убедиться в том, что с вами все в порядке. Да уж, от такого у всегда спокойного Даре, наверное, глаза на лоб полезли бы. Адриан фыркнул над этой воображаемой картинкой и, рухнув на стул, раскрыл «Записки Цезаря». Если Даре способен заниматься в одиночку своим греческим, то он тоже вполне способен приступить к работе до его прихода. Адриан представил, как Даре приходит, видит его за столом – сосредоточенного, с исписанным листом, лежащим на столе. «Доброе утро, сударь. Мне сегодня не спалось, я перевел еще пару страниц из Цезаря, но не уверен в паре мест. Вы не посмотрите?..». Даре, определенно, будет впечатлен. Адриан наклонился над страницей и с азартом взялся за работу. Когда юноша демонстрировал ему результат своих утренних трудов, тщательно пряча нетерпение за напускной небрежностью – «пустяк, безделица, мне не спалось» – Даре подумал, что он все-таки не зря оставил Цезаря в комнате Адриана, пускай даже первой мыслью Адриана было обратить это против Даре. Склеенные страницы книги Адриан, правда, потом пытался осторожно нагреть свечкой и разлепить с помощью перочинного ножа, и даже преуспел, поскольку ему, видимо, достало ума мазать мучным клеем только пустые поля, а после этого соединить листы как можно аккуратнее. Но книга все равно была испорчена, и Адриан, слишком поздно подумавший о том, что даже подержанный «Цезарь» все же стоит денег, смущался и бормотал, что купит для Даре новую книгу вместо этой, а Даре сказал – «Когда-нибудь, при случае. А эту оставьте себе. Считайте, что я ее вам дарю». На сей раз Адриан распорядился «Цезарем» именно так, как и надеялся Даре. Он знал – если давать своим ученикам возможность сделать больше, чем положено, кто-нибудь обязательно захочет сделать больше. Не из бескорыстной тяги к знаниям (по крайней мере, поначалу), а просто из тщеславия и жажды похвалы. И Адриан принадлежал именно к числу тех учеников, которые способны впечатлить наставника, знают об этом – и поэтому в конце концов точно воспользуются таким шансом. - Вы успели это все за одно утро?.. – спросил Даре с одобрением и удивлением приподнимая брови (одобрение было искренним, а удивление – не очень). – Это впечатляет. Давайте, я посмотрю… Обычно их не отрывали от занятий – всем в доме было известно, что в утренние часы Адриан занимается с Даре у себя в комнате, и даже Марта в это время старалась лишний раз не подниматься на второй этаж, как будто звук шагов за дверью мог им помешать. Но в этот раз примерно через час занятий их прервали. Марта постучала и сразу же, не дожидаясь даже позволения войти, открыла дверь и заглянула в комнату – свидетельство того, что что-то выбило ее из колеи. - Месье Даре, вас спрашивал внизу какой-то человек. Даре проглотил глупое желание спросить что-нибудь вроде «Что за человек?». Раз Марта сразу не сказала, кто его искал – то, значит, посетитель не представился. - Спасибо, я сейчас спущусь, - ответил он, и обернулся к своему ученику. – Продолжайте пока что без меня. Вы этим утром уже показали, что у вас отлично получается. Даре встал, оправил пурпуэн, отбросил назад прядь, упавшую ему на лоб, пока он наклонялся над тетрадью Адриана, и быстро спустился вниз по лестнице. Человек, ожидавший его в нижнем зале, несомненно, находился у кого-нибудь на службе – просто потому, что Даре никогда раньше его не видел, так что этот человек разыскивал его не для себя, а по чьему-то поручению. Но на слугу он был при этом не особенно похож. Просто – одетый в темный костюм, немного полноватый, респектабельный мужчина лет под пятьдесят, которого проще было принять за состоятельного горожанина или даже за духовное лицо, чем за лакея. В обычное время его крупное, округлое лицо, должно быть, выражало безмятежность человека, уверенного в собственном положении и обеспеченности своего благополучия. Но сейчас на этом гладко выбритом, холеном, округлом лице застыло выражение скрытого беспокойства и одновременно с ним такой многозначительной серьезности, как если бы актеру, исполняющему роли добропорядочных отцов семейства, поручили сыграть инфернального злодея или благородного разбойника, и он, хотя и чувствовал себя предельно неуютно в этой роли, честно постарался бы с ней справиться. - Вы господин Даре?.. - трагически понижая голос, осведомился посетитель. - Да. Что вам угодно, сударь? - вежливо, но с лёгким удивлением спросил Даре, не понимающий причин этих заупокойных интонаций. Его отец умер много лет назад, других родственников у него не было. Даре просто не представлял, что ещё может заставить кого-то произнести простой вопрос: "Вы – господин Даре?" подобным тоном. - Я здесь по поручению госпожи М. - вы понимаете?.. - понизив голос до совсем уже неразличимого шёпота, сказал слуга. - Которая имела удовольствие увидеться с вами по дороге, благодаря рекомендации одного известного вам обоим лица... Когда Даре сообразил, что речь шла о Катрин де Монтагю, с которой он путешествовал от Парижа до Макона, все встало на свои места. Богатой пожилой вдове, искренне преданной Мерсье и говорившей о нем всю дорогу, едва ли когда-либо раньше приходилось выполнять для своего духовного отца какие-нибудь поручения. Мерсье был не из тех, кто злоупотребляет преданностью таких дам, хотя он, безусловно, знал, что госпожа де Монтагю ради него пошла бы босиком по горячим углям. Ну, во всяком случае, попыталась бы... И тут Мерсье внезапно просит – не о мелочи, а о весьма существенной услуге: предоставить место в собственной карете молодому человеку, который едет в ту же сторону, что и она! И говорит об этом – за три дня до путешествия. Катрин де Монтагю, должно быть, справедливо рассудила, что в такой спешке из Парижа просто так не уезжают, а Мерсье просто так просить не станет. Но сейчас, глядя на ее слугу, Этьен со всей отчетливостью понял, что вся эта история приобрела в ее воображении какой-то совершенно фантастический размах, как если бы Даре был политическим убийцей или христианским мучеником, которого "святой" Мерсье спасает от жаждущих его крови гугенотов. Если бы Даре вздумалось рассказать ей про памфлет, она бы ему не поверила. Это была – вполне реальная опасность, но не отвечающая ее романтичным представлениям о ее несравненном, в прямом смысле слова обожаемом (от слова Бог) Мерсье. Даре едва сдержался, чтобы не рассмеяться, но это было бы жестоко, поэтому Даре прикусил губу и с подобающей серьёзностью кивнул. - Я еду по делам госпожи М. в Лион. Она велела заехать сюда, передать вам ее письмо и еще – это… - слуга показал на перевязанный бечевкой сверток, в котором, судя по его форме и размеру, могли находиться только книги, причем в высшей степени обычные и разрешенные, из тех, которые открыто лежат на полках в любой книжной лавке. Однако интонации слуги предполагали, что в свертке лежит нечто гораздо более зловещее. Письмо было без подписи – никогда не видевший никаких бумаг мадам де Монтагю Даре не мог сказать наверняка, не попыталась ли она изменить почерк для того, чтобы составить это короткое послание. Дамы вроде Катрин де Монтагю любому делу отдаются с искренней и беззаветной страстью – строго говоря, такая страсть делает даже самые комические порывы таких дам трогательными и даже по-своему возвышенными. Предпринимать столько предосторожностей, чтобы послать записку и несколько книг изгнанному из Парижа латинисту, разумеется, нелепо, но суть в том, что женщина вроде Катрин де Монтагю делала бы то же самое, даже будь он личным врагом всесильного министра Ришелье. Ее нерассуждающая преданность духовному отцу и, рикошетом, любому другому человеку, на которого в ее сознании падал отблеск благородства и непогрешимости Мерсье – легко перевешивала страх перед королем, кардиналом, Парламентом и Бастилией – словом, вещами, так легко парализующими волю множества практичных и высокомерных, похваляющихся своей храбростью мужчин, никому из которых даже в голову бы не пришло сравнивать свою силу воли с качествами румянившейся, толстой и одышливой старухи, болтающей о своем духовнике… В своей записке госпожа де Монтагю выражала надежду, что деревенский воздух и покой, которым отличается Бургундия после Парижа, идёт Даре на пользу, сообщала, что «святой отец, не оставляющий их обоих своими молитвами», здоров и благополучен, и писала, что взяла на себя смелость послать бывшему попутчику несколько светских и духовных сочинений, выбранных ей на свой вкус – поскольку другу столь просвещенного и высокообразованного человека, как Мерсье (вместо «Мерсье» в тексте стояло выразительное многоточие) наверняка тяжело обходиться без книг. Если вам что-то нужно, значилось в конце письма, вы всегда можете на меня рассчитывать. На душе у Даре необъяснимо потеплело. - Прошу вас, подождите несколько минут, - попросил Даре у посланца мадам Монтагю. – Я напишу ответ. - Я буду возвращаться из Лиона дня примерно через три. Если вам что-то нужно, сударь… Мадам М. сказала – сделай все, о чем Даре попросит. Я к вашим услугам, - сказал тот почти торжественно. - Нет, благодарю вас, не стоит ради меня делать лишний крюк и заезжать сюда. Присядьте, прошу вас. Я поднимусь, возьму чернила и перо и спущусь к вам. Даре очень хотелось посмотреть, какие книги лежали в том сверке, который послала ему мадам де Монтагю, но он усилием воли отодвинул мысль о свертке и о книгах в нем на задний план. Сначала – Адриан, занятия, от которых он и так сегодня оторвался из-за посетителя, и вообще – обычный день. Книгами он займется после ужина. Адриан наверху, конечно, изнывал от любопытства. «Кто к вам приходил?». Даре, в сущности, с удовольствием сказал бы ему правду – что ему прислала книги шестидесятилетняя вдова, имевшая дома в Маконе и в Париже. Это наверняка отбило бы у Адриана всякий интерес. Но то, что Катрин де Монтагю желала сохранить инкогнито, накладывало на Даре определенные обязательства, даже если он сам не видел в такой анонимности необходимости. «Просто знакомый, завернул сюда по пути в Лион, - сказал Даре. – Вернемся к переводу, Адриан». Потом они позавтракали и немного покатались по окрестностям. Все мышцы у Даре ощутимо ныли после вчерашнего, как у любого человека, непривычного к езде верхом, который садится на лошадь второй день подряд. Но Даре не имел ничего против – ему вообще нравился процесс успешного преодоления различных трудностей, и он еще во времена рапиры и занятий с Ноайе успел понять, что в самых грубых и простых вещах сделанное усилие приносит ему то же чувство удовлетворения, что и в работе с каким-нибудь сложным текстом. Однако мысли Даре были заняты другим – он размышлял об Адриане и о том прогрессе, которого тот достиг всего за один месяц. Их вчерашняя беседа об «Астрее» и утренний эпизод с Цезарем показывал, что его суждение об Адриане, сделанное в первые дни в Верни, было абсолютно верным – юноша действительно задыхался от недостатка новых впечатлений и учился с удовольствием, неведомым его парижским сверстникам. Даре решил, что хватит мучить Адриана формальными темами для сочинений – пора предложить ему что-то более интересное и личное. После обеда он сказал: - Знаете, Адриан, наша вчерашняя беседа об «Астрее» навела меня на размышления. Давайте мы немного отойдем от плана. Напишите мне о книгах – вообще о книгах: что вы любите, что вам понравилось, что не понравилось… - На латыни? – уточнил Адриан. - Нет, по-французски, - сказал Даре, решив, что, если уж он стремится дать Адриану полную свободу в выражении собственных мыслей, глупо будет сковывать эту свободу плохо известным ему языком. В начале дело у Адриана шло не очень хорошо – он несколько раз начинал текст, бросал, сердито сминал лист, начинал заново. Но потом юношу, должно быть, все же осенило какой-то удачной мыслью, потому что он перестал прерываться и ожесточенно черкать на листе и начал писать гладко, быстро и с заметным увлечением, почти не останавливаясь и не делая поправок. Обычно написание предложенной Даре работы занимало у него двадцать минут, от силы – полчаса, на этот раз он провозился куда дольше, и когда он, наконец, со вздохом удовлетворения откинулся на спинку стула, вместо привычных двадцати строчек перед ним лежали два плотно исписанных листа. На вопросительный взгляд Даре – «можно читать?..» - ученик пододвинул к нему исписанные страницы с той же напускной небрежностью, с которой утром сообщил, что ему не спалось, и он решил заняться переводом. Но Даре с первых же строчек понял, что на этот раз природа этой напускной небрежности была иной. Цезаря он назвал "напыщенным болваном, который писал о себе в третьем лице". Цицерон, по его выражению, "захлебывался собственной латынью", и вообще "был бы хорошим оратором, если бы меньше любовался сам собой". "Амадис" – "стоящая вещь, даже Лойола это понял". "Астрея" – "сиропная дрянь, дохлятина и чушь". И дальше в том же духе. Две страницы. Адриан старательно сохранял невозмутимое лицо, но, судя по азартному напряжению в глазах, нетерпеливо ждал реакции Даре. Дочитав до конца, Даре бережно положил исписанные листы на стол. - Ну что ж, - неторопливо сказал он. - Пожалуй, это лучшее ваше сочинение из всех, которые я прочитал. В намеренно бесстрастном лице Адриана что-то дрогнуло – быстро и бесконтрольно, словно нервный тик. Теперь он смотрел настороженно, как будто ожидал, что за таким вступлением должно последовать что-то ужаснее, чем просто возмущение и ругань. Чтобы не расстраивать ученика, Даре не стал говорить ему, что Адриан, что бы он там себе ни думал, вовсе не был первооткрывателем в подобном жанре. Откровенно говоря, текст Адриана даже выглядел весьма невинно по сравнению со сверхнатуралистическими описаниями отношений между Ахиллом и Патроклом, вставленными в сочинение на тему о разной основе доблести Ахилла и Гектора. Но Даре не хотелось обесценивать идею своего ученика упоминанием ее вторичности. Всё-таки одно дело – склеенная книга, и другое – текст, который с увлечением писали целый час, и в который Адриан, помимо шутки и желания подразнить "слишком скучного" наставника, всё-таки вложил много самого себя. - Разберём по порядку, - сказал он, как будто речь шла о самом обычном сочинении. - Во-первых, сочный и живой язык. Именно то, что я старался добиться от ваших текстов с самого начала. В последнее время у вас стало получаться лучше, но сегодняшнее ваше сочинение – это, определенно, другой уровень. Уже не просто рассуждения и выводы, а настоящие художественные образы. Это, по-моему, прекрасно – не в том смысле, в каком язык нужен для чиновника, а прекрасно само по себе. "Захлебывался собственной латынью" – это замечательно. Хотя, не в обиду будет сказано, я бы сказал, что вы излишне увлекаетесь. Дело не в том, что вы пишете слишком грубо. В шутках грубость – вполне допустимый инструмент, но, если ее применять неловко, она будет ослаблять комический эффект. И еще – здесь, - Даре отчеркнул строчку "мне больше нравится трактат Катона "О капусте" (с собственной пометкой на полях «De Agri Cultura»). - …Я оценил вашу иронию, но так писать нельзя. Не следует писать о любви к книгам, которые вы на самом деле не читали. - Это риторический приём, - попробовал увильнуть Адриан, который слушал рассуждения Даре, как незнакомую, красивую мелодию – слегка приоткрыв рот и с расширенными зрачками. Лицо мальчика, который рассчитывал застать собеседника врасплох, но обнаружил, что врасплох застали именно его. - Нет, это - просто ложь. Мы с вами философией не занимаемся, но мне, наверное, всё-таки следует при случае обсудить с вами "Горгия" Платона. Адриан едва заметно вздрогнул – так, как будто бы Платон его добил. - Почему вы уехали из Парижа, сударь? – спросил он. – Я сильно сомневаюсь, что мой отец платит лучше, чем иезуиты… Даре едва заметно сдвинул брови. В сущности, он должен был бы ожидать подобного вопроса – раньше или позже. Но все равно оказался к нему не готов. - Я думаю, что это, Адриан, вас совершенно не касается, - мягко ответил он. Не отповедь, просто констатация факта. Адриан не надулся, не смутился и не попытался продолжать свои расспросы. Вместо этого он посмотрел на него с совершенно искренней обидой – так беспомощно и укоризненно, как будто Даре поступал нечестно, отказываясь обсуждать с ним причины своего отъезда из Парижа. Таким взглядом на него когда-то посмотрел де Ноайе, внезапно обнаружив, что Даре не хочет посвящать его в тайну своих визитов к букинисту с улицы Сен-Жак. "А вот я тебе все говорю!.." - ясно читалось в этом взгляде, и это было одновременно и неверно (потому что Даре никогда не вызывал его на откровенности), и глупо (потому что тайны букиниста с улицы Сен-Жак, из-под прилавка продающего запретные произведения, де Ноайе были на самом деле совсем не нужны), и просто, наконец, несправедливо (потому что Даре в данном случае своим молчанием пытался защитить не только самого себя или знакомого книготорговца, но и самого де Ноайе). Но от этого его взгляда Даре все равно почувствовал себя необъяснимо виноватым. И взгляд Адриана – беззащитный и открытый – заставил его почувствовать то же самое иррациональное чувство и сейчас. - Давайте все-таки вернемся от Парижа и иезуитов к вашему сочинению, - предложил он доброжелательно. – Вот здесь вы пишете, что сочинение Катона было для римской матроны все равно, что Шарль Этьен для вашей матушки. Это блестящее наблюдение. По существу, «De Agri Cultura» – действительно, примерно то же самое, что и «L’Agriculture et Maison rustique» Этьена, которую ваш отец держит рядом с Библией – две книги на любые случаи жизни, так сказать. Ваш вывод следует признать тем более удачным, что вы не читали текст Катона и едва ли много времени провели за чтением «L’Agriculture». Но главное вы уловили верно – людям в любое время нужны книги о том, как подвязывать виноград, вести хозяйство и солить окорока… Адриан слушал рассуждения Даре – такие же блестящие и полные доброжелательного юмора, как и обычно – но сосредоточиться на своем злополучном сочинении, которое Даре разбирал с точно таким же увлечением, как речь какого-нибудь римского оратора, у него получалось плохо. Вместо этого он вспоминал приглушенный голос слуги внизу, жилистые запястья на поводьях Нуаро, и секундное замешательство, мелькнувшее в глазах Даре, когда он спросил – почему вы уехали из Парижа?.. И еще – женщина. Женщина, которая посылает к Даре своих слуг, передающих ему письма и не называющих людей по именам, а обходящихся многозначительными недомолвками. Очень хотелось спросить, "кто такая мадам М.?" - но это значило признать, что он спустился вниз вслед за Даре и подслушивал чужой разговор. Даре, сказать по правде, проявлял почти немыслимую для роли ментора доброжелательность и снисходительность, но Адриан подозревал, что у его терпения все же имеются пределы. Адриан уже успел понять Даре достаточно, чтобы предположить, что в этом случае его наставник не вспылит – наоборот, заледенеет. Скажет что-нибудь вроде – "наше занятие окончено", а потом просто встанет и уйдет. И Адриану даже нечего будет ему сказать, поскольку их занятие, действительно, закончено, его сегодняшнее сочинение разобрано, а требовать, чтобы Даре проводил с ним свои свободные часы, не может ни сам Адриан, ни даже господин де Верни. Так что, хотя Адриан мучительно, почти физически страдал от желания знать, кем была эта дама, посылающая слуг с таинственными передачами к его наставнику, он скорее дал бы себя пристрелить, чем задал бы Даре вертевшийся у него на языке вопрос.