Longe a perfecto

Наступил декабрь, поля и виноградники у дома де Верни усыпал крупинчатый белый снег, который здесь не таял, как на улицах Парижа, а так и лежал колючим тонким слоем. Однажды Этьен проснулся с ощущением озноба, от которого не избавляло даже шерстяное одеяло, неприятно саднящим горлом и тяжёлой головой. Не то чтобы он очень удивился – зима есть зима, а он сейчас бывал на улице гораздо чаще, чем обычно. Адриану даже удалось уговорить его скакать галопом – не наперегонки, а просто так, поскольку, если верить де Верни, зачем вообще нужны лошади, если не наслаждаться всем, что они могут дать. Этьен, должно быть, надышался холодного воздуха, распарившись от быстрой скачки, а теперь вполне закономерно пожинал плоды своей неосторожности. Даре поднялся, преодолевая сонливость и лень, которые всегда испытывает заболевший человек, потом с невольным отвращением умылся холодной водой и отправился на урок. Ему было не привыкать. За редким исключением, болел он всегда на ногах, ещё со времён собственной учебы в колледже. В голове от простуды делалось вязко и мутно, глаза быстро уставали и болели, и занятия не приносили обычного удовольствия, но в целом ничего катастрофического в этом не было. Он, правда, находился не на пике своей формы и не смог бы в таком состоянии успешно справиться с действительно серьезным делом, но для того, чтобы выполнять рядовую и рутинную работу, даже вялой и тяжёлой головы было вполне достаточно. Из тех, кто в прошлом обучал Даре или учился у него, когда он стал преподавателем, никто не жаловался. Но Адриан, похоже, всё-таки заметил, что с его наставником что-то не так. Сперва он просто смотрел на Даре чаще и пристальнее, чем обычно, то и дело поднимая взгляд от книги на соседа по столу, а потом вообще отбросил скромность, заставлявшую его молчать первую часть урока, и спросил: - Что с вами такое, сударь? Вы сами на себя не похожи. - Плохо выгляжу? - предположил Даре. - Нет, очень хорошо! - заверил Адриан и тут же понял, как неловко это прозвучало. - В смысле, я не хотел сказать, что вы обычно плохо выглядите, - быстро пряча взгляд за золотистыми, пушистыми ресницами, поспешил вставить он. - Но вы обычно бледный. А сегодня у вас румянец, и глаза блестят... - Меня сегодня утром слегка лихорадит, - признался Даре. - Боюсь, вам, Адриан, придётся сегодня кататься без меня. Не беспокойтесь, - сказал он, поскольку теперь Адриан смотрел на него так, как будто Даре на его глазах проткнули шпагой или подстрелили из мушкета. - Я совсем не плохо себя чувствую. Вы сами видите, эта простуда не мешает мне прийти сюда и заниматься с вами. Но ездить по холоду в подобном состоянии, действительно, было бы лишним... - Что же вы сразу не сказали, что вам нездоровится! - искренне возмутился Адриан. - Вам сейчас нужно отдыхать, а не латынью заниматься... Пойдем вниз, устроим вас рядом с камином и попросим Марту приготовить вам чего-нибудь горячего. У вас же, наверное, и горло должно болеть! Матушка знает замечательный рецепт от боли в горле – розмарин, шалфей и мёд с сырым яйцом и с чем-то там ещё... - Ну, прямо кикеон, - усмехнулся Даре, застигнутый врасплох этой внезапной деловитостью ученика. - Что, в кикеоне тоже были яйца?.. - с мимолётным любопытством спросил Адриан. - И яйца, и вино с мукой... - Гадость какая, - бестактно заметил его ученик. - Не беспокойтесь, вам мы все дадим отдельно – и горячее вино, и матушкино средство из сырых яиц, и хлеб. Я попрошу у Марты, чтобы она испекла вам булочек на завтрак... Когда я болею, мне обычно о еде даже думать не хочется – но если вместо обычных блюд дают что-нибудь вкусное, это совсем другое дело. - Это все замечательно, - сказал Даре. - Но давайте сначала всё-таки закончим наш урок. Я не настолько болен, чтобы нужно было все бросать и принимать такие решительные... Но Адриан, обычно неизменно отступавший перед его "нет", на этот раз выказал неожиданное неповиновение – Даре ещё не успел договорить, а де Верни, вставший из-за стола, уже стоял с ним рядом, словно был готов под локоть провожать его к камину в нижний зал. - Какой ещё урок, если вы заболели? – невежливо отмахнулся он с уверенностью человека, которому никогда не приходилось делать нужные дела, если он плохо себя чувствовал. – Если хотите, я вообще никуда сегодня не поеду, а вернусь сюда и буду переводить "Цезаря" все утро, чтобы вы не обвиняли себя в том, что бросили занятие. Но сейчас, сударь, поднимайтесь и пойдем. Матушка, между прочим, меня не простит, если узнает, что я держал вас наверху и мучил своим переводом, когда у вас лихорадка... Вы что же, хотите, чтобы они с Мартой меня живьём съели? Даре понимал, что Марта и госпожа де Верни – только предлог, но понимал также и то, что сейчас Адриан не думает о том, как бы воспользоваться случаем и убедить его закончить их занятие раньше обычного. Когда он говорил, что откажется от прогулки и будет переводить все утро, он был абсолютно искренен. Просто он в самом деле беспокоился из-за Даре и не считал чем-нибудь необычным или странным повести себя с ним точно так же, как его домашние обычно вели себя с самим Адрианом, когда он болел. И Даре уступил, почувствовав, что подчиняется бестактному напору своего ученика с невольным любопытством, потому что эта сцена была частью жизни Адриана, о которой он знал по рассказам Габриэля де Верни и – косвенно – по хлопотам госпожи де Верни, которая готова была переполошиться, едва её сын упомянул про явно вымышленную головную боль. А теперь Этьену как будто предоставилась возможность посмотреть на эту часть обычной жизни Адриана изнутри. Надо признать, что это в самом деле выглядело впечатляюще. Вокруг Даре, который сам считал себя вполне здоровым – ну, подумаешь, немного простудился! – в это утро началась такая кутерьма, как будто речь шла об уходе за тяжело раненным. Во-первых, его разместили в кресле Габриэля де Верни, в гнезде старых подушек, делавших это старое тяжёлое кресло мягким и удобным для сидения, а само кресло придвинули от стола ближе к камину. На попытку Этьена заметить, что его вполне устроит и его обычный стул, хозяйка дома только отмахнулась – де Верни, мол, все равно ушел в деревню и вернётся не раньше обеда, зачем ему сейчас его кресло? Она тут же принялась за приготовление лекарственного снадобья, о котором упоминал Адриан, но, словно полагая, что Даре не может подождать, пока оно будет готово, поручила Марте напоить его горячим молоком. Пить утром молоко Даре уже привык – когда они спускались в кухню вместе с Адрианом, чтобы наскоро перекусить после урока, то обычно подъедали все, что оставалось на столе и в кухонных шкафах – подсохший сыр, не съеденный вчера за ужином, хлеб, молоко, оставшееся от вечерней трапезы варенье... Само слово "завтрак", если так подумать, подразумевало часть еды, не съеденную вечером и отложенную на завтра. Но к тому, чтобы ему нарочно грели молоко и сдабривали его куском сливочного масла и щедрой порцией меда, Даре совершенно точно не привык, и мог бы возразить, что в этом нет необходимости – если бы не чувствовал, что это уже совершенно бесполезно. События развивались своим ходом – так, как они неизменно развивались в этом доме, когда кто-нибудь из его обитателей заболевал, – и, вероятно, даже старший де Верни, солдат Крийона и непререкаемый авторитет в глазах своих домашних, в этой ситуации был бы не более способен управлять событиями, чем Этьен Даре. Марта мгновенно испекла и поставила перед ним на стол горку маленьких, масляных оладий – в самом деле, очень аппетитных, хотя большую часть этого особенного блюда, приготовленного для больного, все равно съел Адриан. То есть – сначала он великодушно изображал полное безразличие, но, когда Даре совершенно искренне сказал, что ему все равно столько не съесть, и что будет обидно, если выпечка остынет, его ученик вошёл во вкус и принялся глотать оладьи одну за другой. В голове у Даре заметно прояснилось. Он был сыт, озноб исчез, растворившись в тепле, идущем от камина, горло уже почти не болело, и в целом сидеть, попивая горячую смесь сырых яиц и трав, было даже уютнее, чем если бы он поднялся к себе и лег в постель. Видя, что ему хорошо, Адриан с широкой, сияющей улыбкой объявил, что теперь он поступит так, как обещал – пойдет наверх и будет заниматься переводом. Но Даре только вяло отмахнулся. Бросьте, сказал он. Я даже и не сомневаюсь, что вы оборвали наш урок не потому, что радовались случаю поработать меньше обычного... Странно было бы наказывать вас сидением в четырех стенах только за то, что вы тревожились о моем самочувствии. Езжайте, прокатитесь, пока небо ещё ясное. К вечеру может пойдет снег, так что вы вполне можете позаниматься днём, после обеда. Адриан попробовал было сказать, что он никуда не поедет, а лучше останется и посидит с Даре, но Этьен только фыркнул. Вот ещё! Он же не при смерти, чтобы сидеть у его изголовья. И развлекать его беседами тоже не нужно – он просто возьмёт из своей комнаты какую-нибудь книгу и спокойно почитает у камина… «Поезжайте, Адриан» – решительно повторил он, и на сей раз юноша послушался. Может быть, рассудил, что Даре будет чувствовать себя неловко, если его ученик продолжит в том же духе, что сегодня утром, и будет торчать с ним рядом в качестве сиделки, а может, просто постеснялся навязывать ему свое общество после того, как он сказал, что хочет почитать. По правде говоря, спокойно насладиться книгой, сидя в нижнем зале, оказалось совершенно невозможно. Хлопотавшие по дому Марта и госпожа де Верни то и дело справлялись о том, как Этьен себя чувствует и не нужно ли ему что-нибудь еще. Мать Адриана даже высказалась в том смысле, что, мол, когда она простужается, то не может читать даже молитвенник – глаза болят. Но она полагает, что это неважно – разве Господу угодно, чтобы больной человек из благочестия ломал себе глаза?.. Даре понял, улыбнулся, отложил в сторону книгу – и провел следующие полчаса, беседуя с хозяйкой дома об успехах Адриана: разговор, который, откровенно говоря, отнимал куда больше сил, чем чтение, но Этьен понимал, что госпожа де Верни очень удивилась бы, если бы кто-то сказал ей, что читать книгу на латыни может быть менее утомительно, чем просто разговаривать. Потом вернулся господин де Верни – впустил в зал волну холодного воздуха, затопал сапогами, стряхивая снег, с первого взгляда понял, что произошло, и принялся смеяться: «Что, господин Даре, вас тоже взяли в оборот?.. Сырыми яйцами уже поили?.. Не волнуйтесь, не волнуйтесь: меня уже тридцать лет пичкают этой смесью, но я все еще, как видите, жив и здоров… Может быть, в конце концов, это не самое плохое средство. Но мое все равно лучше. Хотите, нальем вам водки с перцем? Я научился у одного гасконского сержанта под Амьеном – не сразу, понятно, а к концу осады, когда начал разбирать их тарабарщину». При мысли, что в него, ко всему прочему, вольют еще и водку с перцем, Этьен почувствовал ужас. - Спасибо, сударь, но, честное слово – я и так почти здоров, - запротестовал он. – Адриан просто испугался, что я разболеюсь, и всех переполошил, иначе тут и говорить было бы не о чем. - А где он сам?.. – заинтересовался де Верни, снимая теплый плащ и отдавая его Марте, чтобы высушить перед камином. - Он уехал на свою прогулку с полчаса тому назад, - ответила госпожа де Верни. - Так!.. Ну разумеется!.. Забеспокоился он, значит. Нашел-таки повод отвертеться от занятий, - хмыкнул хозяин дома. – Раньше, в детстве, жаловался, что сам заболел, а тут такой удобный повод – господин Даре простыл, тут можно даже не ложиться самому в постель, а ускакать кататься. - Сударь, вы ошибаетесь, - очень серьезно возразил Даре. – На самом деле, это я убедил его ехать на прогулку. Адриан как раз хотел остаться дома и заняться переводом, чтобы доказать, что он способен заниматься и без моей помощи. А я сказал – позанимаетесь после обеда. Я просто подумал – к вечеру почти наверняка натянет тучи и начнется снег, так что пусть лучше Адриан немного погуляет, пока еще ясно... Между прочим, ваш сын в своей самоотверженности дошел до того, что предлагал даже остаться дома, чтобы меня развлекать. Но я сказал ему, что в этом нет необходимости. Взгляд де Верни смягчился. - Да, он добрый мальчик, - легко согласился он. – Знаете, в детстве, когда госпожа де Верни однажды заболела, он тоже не хотел уходить из дома – все слонялся взад-вперед по комнатам и постоянно меня поучал: «не говори так громко, мама спит!», «не топай» и даже «не смейся, когда ты смеешься, тебя даже в спальне слышно»… Не вставайте, не вставайте!.. – махнул рукой де Верни, видя, что он намерен освободить для хозяина дома его кресло. – Мне все равно еще надо подняться наверх, переодеться, переговорить с Бернаром – да мало ли дел… Этьен в глубине души подозревал, что его наниматель просто еще не придумал, какие там у него дела, поэтому и выразился так расплывчато. Да и необходимость побеседовать с Бернаром он, скорее всего, тоже изобрел буквально только что – иначе де Верни наверняка зашел бы на конюшню еще раньше, чем вернуться в дом. Но он был тронут. Гризетта, которая утром увязалась за де Верни в деревню, подошла к Даре, прижалась к его ногам теплым боком, положила морду ему на колени. Видя, что Даре гладит собаку, Марта изменила своим обычным привычкам и не стала прогонять Гризетту из нижнего зала или рассуждать о ее грязных лапах – просто, проходя мимо камина, покладисто перешагивала через ее стучавший по полу хвост. Гризетта смотрела на Даре снизу вверх, приоткрыв пасть – как будто бы благодаря его за это покровительство, – блаженно щурилась и позволяла чесать себя за ушами. Из кухни тянулись соблазнительные запахи горохового супа, тушившейся в котелке баранины и чеснока. К тому моменту, когда семья де Верни обычно садилась обедать, Адриан все еще не вернулся. Даре не особо удивился этому – в конце концов, в другие дни ему обычно тоже приходилось напоминать своему ученику, что пора поворачивать назад. Заставить Адриана поспешить домой мог только голод, но, налопавшись с утра жирных оладий, он явно не беспокоился о том, чтобы успеть к обеду. Госпожа де Верни заикнулась было о том, чтобы немного подождать – мальчик, наверное, вот-вот вернется – но Габриэль де Верни и слушать не хотел о том, чтобы откладывать обед. «Ну вот еще! – заявил он. – Я достаточно поездил по холоду сегодня утром, чтобы не сидеть у стола с пустым желудком, дожидаясь собственного сына. Если этот лоботряс забыл о времени – тем хуже для него! Пусть Марта разливает суп, мы с господином Даре проголодались…» Даре, по правде говоря, совсем не чувствовал себя голодным – он позавтракал так плотно, что вполне способен был бы ничего не есть до ужина. Но расчет Габриэля де Верни сработал точно – лишить «бедного больного» тарелки горячего супа, разумеется, было немыслимо, так что госпожа де Верни сама отправилась на кухню, чтобы поторопить Марту. Де Верни устроился в своем любимом кресле, налил себе и Даре вина, а потом, уже хлебая горячий суп, внезапно начал разговор о Ришелье. Начал он с невинной истории о том, как епископ Люсонский солгал Папе, принимая сан – сперва торжественно заверил, что достиг нужного возраста, а после церемонии смиренно попросил прощения за своей обман. По поводу чего понтифик якобы сказал, что «этот мальчик рано или поздно станет большим плутом!». Эту историю вполне способен был пересказать – пусть не публично, а в форме шутливой беседы за столом – даже кто-нибудь из поклонников всесильного министра, как бы восхищаясь проявленной Ришелье так рано хитростью и волей к достижению собственных целей. Называть Ришелье плутом самому – это, конечно, дерзость, но из уст первосвященника такое замечание звучало почти ласково. Насмешки от людей, стоящих несоизмеримо выше прочих смертных – короля или же римского понтифика – это такая вещь, которой даже самые надменные вельможи не стесняются хвалиться, потому что это – знак внимания, а всякое внимание от Папы или короля – повод для гордости. Но Даре сразу же почувствовал, что это – только пробный камень. И ничуть не удивился, когда, заново наполнив своей стакан вином, господин де Верни начал язвить по поводу заботы кардинала о своем дворянстве – Ришелье, мол, так чувствителен к вопросам древности своего рода, потому что в прошлом его предкам слишком часто приходилось сталкиваться со стороны настоящего нобилитета с законным пренебрежением. А чего он, действительно, хотел?.. У людей память долгая. Особенно у тех людей, в чей круг всесильный ныне кардинал мечтал втереться с самых юных лет. Он и за королевой бегал только потому, что стать любовником Анны Австрийской – это, в некотором смысле, значит доказать себе, что ты не уступишь Бурбонам… Даре прекрасно понимал, что ничего из этого хозяин дома никогда не повторил бы в присутствии Адриана. Ещё не хватало, забивать мальчишке голову идеями, которые и человеку с куда более солидным положением, чем юноша из обнищавшего провинциального дворянства, могли стоить и карьеры, и чего-нибудь похуже. Но перед Даре де Верни не стеснялся. Может быть, просто считал его надёжным человеком, на чью сдержанность он может положиться совершенно безоглядно, а быть может, как и Адриан, в конечном счёте пришёл к выводу, что свой колледж наставник его сына променял на жизнь в провинции не просто так, и полагал, что собеседник относился к Ришелье ничуть не лучше, чем он сам. И, хотя Даре внутренне поморщился на бестактное замечание о королеве – не следует мужчине делать женщину частью своей атаки на другого, неприятного ему мужчину, – в целом он все-таки понимал, что хотел сказать де Верни. Его не занимало то, что интересовало сплетников, которые обычно принимались обсуждать ужимки Ришелье, танцующего сарабанду. Если страсть к королеве была правдой, а не вымыслом досужих болтунов, то в исполнении кого-то вроде Ришелье это, действительно, скорее было актом самоутверждения и честолюбия, чем похоти. Люди, подобные Жану Арману дю Плесси, воспринимают мир, как лестницу, а смысл своей жизни – в том, чтобы вскарабкаться на самые высокие ступени… - Думаю, я понимаю вас, - кивнул Даре, непринужденно уводя беседу от истории про королеву. – Я, признаться, тоже не поклонник Ришелье. Усилия таких людей всегда направлены на то, чтобы упрочить свое положение, добиться власти и могущества. Он может говорить о том, что хочет служить королю, или бороться с гугенотами, или что его цель – объединить страну, но это все – вторично. Главной его целью всегда было, есть и будет возвышение единственного человека - Жана-Армана дю Плесси. Это даже не недостаток – это его конституция. Так, вероятно, видел мир какой-нибудь Цезарь или Александр Великий. Но то, что было допустимо и естественно в эпоху Цезаря, не украшает человека, который знаком с Евангелием, Эпиктетом и Сенекой, и тем более – который называет себя христианским пастырем. Цезарь и Александр могли не заботиться о том, сколько людей погибнет или пострадает ради их величия. Но современный человек, _христианин_, казалось бы, должен видеть величие – в совсем других вещах… - Вот именно! - сказал Верни, стукнув донцем стакана по столу, хотя Даре практически не сомневался в том, что он не слишком вдумывался в его аргументы – просто радовался, что нашел в Даре единомышленника. – Говорят, когда герцог Орлеанский захотел узнать, по чьему наущению король арестовал беднягу Орнано, который был его учителем, и Ришелье имел наглость сказать ему в лицо, что это он дал королю такой совет, герцог сказал ему – «ну вы и сукин сын!». Пришлось нашему высокопреосвяществу это проглотить – в конце концов, где он, а где Monsieur?.. Даре вздохнул. Верни описал полный круг – от «плута» Папы Римского до «сукиного сына», брошенного Ришелье в лицо герцогом Орлеанским. Даре, в сущности, считал, что, если уж кому-то хочется аттестовать всесильного министра, как «сукина сына» (к чему многие жестокие поступки Ришелье, действительно, давали основания), то гораздо лучше было бы произнести подобные слова от собственного имени, не прячась за авторитет Гастона. В этом смысле гугеноты поступали и честнее, и бесстрашнее католиков – когда их что-то возмущало, они не стеснялись говорить об этом лично от себя, и их непримиримости не могли удержать ни привычка к почтительности в отношении к вышестоящим, ни даже мысли о виселицах и кострах. Даре не чувствовал потребности доходить в своей критике министра до подобных выражений – в его понимании, сказать о кардинале Римской церкви, что он _не христианин_ и не способен быть христианином – это куда хуже, чем назвать его «сукиным сыном». Но, если бы он дошел до внутренней потребности ругаться – грубо, безнадежно и площадно, – то наверняка ругался бы, как гугенот. Впрочем, он не собирался мешать де Верни вести эту беседу так, как ему хочется. В конце концов, у Габриэля де Верни было не так уж много случаев поговорить о чем-нибудь с приятным ему собеседником, не вспоминая каждую минуту о сидящем рядом семнадцатилетнем сыне. Словно бы в ответ на эту мысль, за дверью послышался шум, и в комнату ввалился Адриан. В самую первую секунду Даре понял только то, что его ученик выглядел каким-то взъерошенным. Волосы всклочены, воротник лежит неровно… Секунду спустя Этьен сообразил, что дело тут не только в этом. Младший де Верни, похоже, с кем-то дрался – Даре слишком часто видел подобные ссадины на лицах у своих учеников из колледжа, чтобы поверить, что юноша просто упал с лошади. Да и красноречиво покрасневшие костяшки кулаков давали понять, что второй участник предполагаемой драки сейчас выглядел не лучше. Человек с разбитым лицом почти всегда выглядит жалким и нелепым, но Адриану его разбитая бровь, взлохмаченные волосы и ссадина на губе странным образом шли – они придавали его лицу какого-то мальчишеского очарования. Напоминали, что Адриан – не только человек, способный интересоваться книгами и молча, почти заворожено следить за его разговорами с отцом, но и самый обычный семнадцатилетний юноша. Тот самый, который пришпорил лошадь, крикнув ему – "Догоняйте, сударь!.." Госпожа де Верни жалобно охнула. Габриэль де Верни отложил вилку, на которую только что наколол кусок баранины. - Это еще что такое?.. – спросил он. – Откуда ты явился – в таком виде? - Пустяки, веткой задело по лицу, - ответил Адриан, который, вероятно, не осознавал, что, кроме припухшей, сочащейся сукровицей ссадины на брови в его облике есть еще что-то необычное. - Веткой, конечно. Мы тут все – слепые. Или, может быть, просто болваны – да?.. – язвительно спросил у сына де Верни. – Врешь, как десятилетний, мне прямо перед месье Даре неловко… С кем ты дрался? - Да какая разница?.. – дернув плечом, возразил Адриан. Смуглая рука де Верни на скатерти сжалась в кулак. - Разница в том, что твой отец задал тебе вопрос, - буравя сына взглядом, сказал он. Адриан закатил глаза. - Ну давай, еще стукни кулаком по столу, чтобы меня уж точно проняло. Мне встать навытяжку?.. - Адриан!.. – жалобно воскликнула госпожа де Верни. Но тот не дал жене продолжить. - Тихо, - сказал он негромко, но с такими интонациями, что его жена сразу решила, что сейчас лучше не вмешиваться в разговор. – А ты… - де Верни мрачно посмотрел на Адриана. – Может, я и согласился бы на то, чтобы ты портил всем нам аппетит своей разбитой физиономией, но после своих слов ты за мой стол не сядешь. Иди к себе. И не трудись спускаться вечером – я пошлю Марту отнести тебе воду и хлеб. Адриан резко развернулся – и с намеренно прямой спиной направился в сторону лестницы. Даре смотрел в свою тарелку, осторожно разрезал баранину на мелкие кусочки, а потом так же неторопливо ел ее с густым рагу из репы, сельдерея и моркови. Мясо было вкусным, нежным, как ягнятина – совсем не тем, что понимали под «бараниной» за столом в колледже Клермон. Даре жевал – и невольно жалел о том, что Адриан, сидящий наверху, не попробует это блюдо. В других обстоятельствах мать, может быть, и решилась бы тайком отнести ему наверх тарелку, но после сегодняшнего инцидента – нет. Ведь его ученик, в конце концов, был отправлен наверх голодным не за драку, а за дерзость, которую он позволил себе в отношении отца. Но Даре полагал, что понимает причины такого поведения, и, в сущности, одобрял Адриана – не по форме, а по сути. Когда с едой было покончено, Даре поднялся к Адриану на второй этаж. - Будете выговаривать мне за неподобающее поведение? – ершисто спросил Адриан, который ещё явно не остыл после недавней драки и готов был поссориться со всем миром. - Нет, - покачав головой, сказал Даре. – Если я верно понимаю, вы поссорились с каким-то человеком, для которого последствия подобной драки могут быть куда серьезнее, чем для вас – выговор отца. Ваше стремление его не выдавать меня не удивляет. Хотя, полагаю, вы могли бы выразиться аккуратнее. - А вы когда-нибудь дрались? - спросил Адриан с проблеском любопытства. - В смысле, не всерьез, с оружием, а так, на кулаках... - Нет, - с улыбкой сказал Даре. Этот вопрос казался ему чисто адриановским. Ну кому еще в целом мире придет в голову задуматься о том, случалось ли Даре когда-нибудь драться на кулаках!.. - Тогда вы не поймёте, - сказал Адриан – уже не желчно, как в начале, а рассудительно. – Если пытаться просто уклониться от вопросов, тебе зададут ещё десяток новых. Лучше сразу оборвать подобный разговор, чем изводить и самого себя, и собеседников. - Возможно, - подумав, признал Даре, поскольку в словах Адриана был понятный ему смысл. Юноша перестал смотреть на него так, как будто постоянно ожидал подвоха, и расслабился. - А вы на самом деле ни с кем не дрались, или просто считаете, что в такой ситуации учитель должен сказать – "нет"? - осведомился он с едва заметной хитрецой. - Разве я вам когда-то врал? - спросил Даре. Адриан попытался улыбнуться и тут же поморщился, ощутив боль в рассаженной нижней губе. - Нет, никогда... Если вы полагаете, что мне не стоит что-то знать, то вы просто стараетесь не отвечать. «Ему бы хоть промыть все эти ссадины» - подумал про себя Даре. Но решил не встревать с советами. Наверняка Адриан и сам сообразит – не в первый раз, в конце концов. - …Может, Марта прибережет мне кусок мяса от обеда, - произнес Адриан тем временем, как будто размышляя вслух. Даре вздохнул. - Я бы на это не рассчитывал, - сказал он совершенно искренне. – Ваш отец очень недоволен – и, по правде говоря, его можно понять. С этим вашим «навытяжку» вы в самом деле перегнули. Я бы еще понял, если бы он в самом деле муштровал вас, как солдата – так ведь нет же... На мой взгляд, господин де Верни – самый мягкий и снисходительный отец из всех, кого я знал – будь то отцы моих друзей из колледжа или моих учеников. Думаю, вам очень повезло. - Я знаю, - согласился Адриан. Но вместо того, чтобы как следует обдумать сказанное и сделать какие-нибудь правильные выводы, тут же перевел разговор на самого Даре – А у вас, сударь, был строгий отец?.. Этьен слегка наморщил лоб. В их ситуации – вполне естественное любопытство, но тут Адриан, не зная этого, забрел на территорию, где Даре всегда ощущал себя довольно неуверенно. - Не знаю, - сказал он в конце концов. И, видя изумление на лице Адриана, попытался объяснить – Нотариус в Санлисе – это человек, который постоянно занят. Даже дома. Так что мы не так уж много виделись – только за ужином, и в это время он обычно тоже продолжал читать свои бумаги. Он говорил «передай хлеб», «посиди у себя», или сообщал мне, что завтра он должен поехать в Шантийи по делу о спорном наследстве. А больше мы ни о чем особенно не разговаривали. Ну или я просто этого не помню. Не могу точно сказать, был ли он строгим – я слишком любил читать и заниматься, чтобы доставлять серьезные проблемы, учителя меня хвалили, а если я даже успевал что-нибудь натворить – то отец обычно был просто слишком занят, чтобы об этом узнать. Ну а потом, в тринадцать лет, отца уговорили отпустить меня в Париж, учиться в колледже Клермон – иезуиты, мол, дают бесплатное образование, а при моих способностях это возможность сделать в будущем блестящую карьеру. Заплатить за пансион отец не мог, но снять угол где-нибудь поблизости от Латинского квартала – не такой уж большой расход. Так что я стал экстерном в колледже Клермон – и больше я с отцом уже не виделся. Он слишком рано умер, так что я его почти не помню. - Вы поехали в Париж один, в тринадцать лет?.. – Адриан смотрел с ужасом и жалостью. – Гренье рассказывал мне, как живут студенты… Они голодают, живут где-нибудь на чердаке с мышами, спят на чем придется и не знают, как свести концы с концами. Я тогда попытался представить себя в таком положении – одного, в незнакомом городе, где совершенно не на кого положиться, и мне даже стало его жалко, хотя вообще-то я Гренье… то есть – месье Гренье… не очень-то любил. Но когда он так жил, то он был почти взрослым. Как ваш отец мог отпустить вас в Париж в тринадцать лет?! Даре невольно улыбнулся возмущению ученика. - Вам это, безусловно, может показаться проявлением жестокости или же безразличия ко мне. Но на самом деле мой отец меня любил. Не так, как ваш – он не сидел со мной возле камина и не пересказывал истории о своей юности. Но он заботился обо мне так, как считал правильным – работал допозна, чтобы у меня была приличная одежда и хорошая еда. Оплачивал мою учебу. Был готов потратить восемьдесят ливров в год на то, чтобы послать меня в Париж и дать мне шанс добиться в жизни большего, чем он. На мой взгляд – это все несомненные проявления любви. Да и с Парижем – он просто не мог бы поступить иначе. Когда я попал в Клермон, меня определили в третий класс, Humanités. Выше нельзя – не учил греческий. Ниже тоже нельзя – в латыни я и так превосходил большую часть мальчишек в своем классе. Оставаться дома и пытаться продолжать образование в Санлисе в моем положении было бессмысленно. Так что, я полагаю, отец сделал лучший выбор из возможных – и я до сих пор благодарен ему за то, что он послушал моего учителя и решился послать меня в Париж. Видя, что Адриана это рассуждение не убедило, Даре с улыбкой сказал: - Как я и говорил, вам повезло. На самом деле, в жизни люди очень редко могут иметь все, что им необходимо. Приходится выбирать – например, между жизнью дома и возможностью учиться. Я хочу сказать, _по-настоящему_ учиться, а не просто получить какое-то образование, которое я мог бы получить в Санлисе. Кстати, Адриан… - уже вставая, сказал он, вспомнив о поводе к этому разговору. – А из-за чего вы, всё-таки, дрались? Если его ученик все время засыпает его самыми разными вопросами – то об отце, то об учебе, то о драках – то почему ему тоже не спросить. Адриан ухмыльнулся. - Из-за девушки. Этот болван решил, что я езжу на мельницу, чтобы покрасоваться перед их девчонками!.. Этьен ответил понимающей усмешкой – и продуманно ретировался за дверь раньше, чем его ученику пришло бы в голову спросить, как у него в семнадцать обстояло дело с девушками. С него сталось бы. После всех прежних расспросов Адриана у Даре были все основания считать, что он способен на такой вопрос.