Longe a perfecto

Адриан шёл домой через мост Соны, и вечерний Лион казался совершенно новым городом – более праздничным и ярким, чем при утреннем весеннем солнце. Те же самые дома на набережной, те же рыбацкие лодки и вечные лебеди у берега, но мир – сиял и выглядел более юным и счастливым, чем его запомнил де Верни. Адриан шел быстрее, чем обычно, перепрыгивал с разбега через мартовские лужи, и держал шляпу в руке, на отлете, потому что при такой походке ее неминуемо сорвало бы ветром с реки. Торговки на мосту и редкие прохожие провожали его удивленными взглядами, но Адриану было все равно. Его несло, как лист, подхваченный порывом ветра. Ему было невозможно хорошо. Он провел у Даре все воскресенье – сперва тот рассказывал про свои приключения в Париже, потом – про своих учеников из Тринитэ. «Они ненавидят Цицерона и Вергилия, – с улыбкой сказал он. – Все пятнадцатилетние ненавидят Цицерона и Вергилия – после отрывков в младшей школе. Я махнул рукой и взял Овидия, «Метамофозы». Превращения, чудовища… Им было интересно. Через месяц они сами захотели прочесть что-то посложнее». Адриан смеялся, вспоминая, что Даре когда-то делал то же самое в Верни. Показывал, что то, чему он может его научить – не нудная школьная обязаловка, а часть чего-то удивительного, яркого, огромного, как целый мир. Его бывший наставник изменился – и не изменился в то же время. За прошедший год Даре не стал другим, но он как будто бы стал в большей степени Даре. Не в силах примириться с мыслью, что он скоро будет дома и окажется заперт в четырех стенах, без возможности дышать полной грудью и бежать, куда глаза глядят, Адриан остановился посреди моста. Внизу катилась, завиваясь в пенные буруны, темная холодная вода. Адриан вдыхал влажный и холодный воздух полной грудью, ощущая, как внутри все ходит ходуном. Даре. Даре вернулся в его жизнь, хотя он уже перестал даже надеяться на это. И, определенно, он даже не представлял себе, как сильно его не хватало Адриану весь этот последний год. У него были женщины – ну разумеется, у него были женщины, какой же юноша, покинув дом и начав новую самостоятельную жизнь в Лионе, первым делом не воспользуется этим для любовных связей?.. Обычно подобного рода приключения начинаются в борделях, и друзья, действительно, с первых же дней знакомства звали и тянули Адриана – что вы жметесь, де Верни, пойдем, девочки будут рады с вами познакомиться! Но на подобный шаг Адриан все же был внутренне не готов. Мать была бы расстроена, узнай она о чем-нибудь подобном. То есть она, безусловно, ни о чем бы не узнала, матери никогда не знают о таких вещах, но Адриан, проживший дома куда дольше, чем большая часть его знакомых, не мог перестать смотреть на самого себя ее глазами, и не хотел делать ничего, что оскорбляло бы этот внутренний материнский взгляд. И тогда Шатийон – балагур и повеса – предложил удачный выход: Жанну, горничную мадам де Прео. Он с де Лонэ и Адрианом иногда обедали в доме у ее мужа, который тоже служил в лионском Президиале. У Жанны были черные глаза, пухлые губы и лукавая улыбка. Шатийон тогда толкнул его под локоть и сказал – вы поглядите, де Верни, как эта милая малышка на вас смотрит! Жанна была дерзкой и хорошенькой, и Адриан не мог не признать, что мысль об интрижке с ней приятно волнует его воображение. Но поначалу он не мог решиться на какой-нибудь определенный шаг, думая про себя примерно то же самое, что думал в случае с борделем – что бы о подобном плане сказала его мать. И говорил себе ее словами – как же так, я соблазню бедную девушку, а ее после этого, пожалуй, еще выгонят. И вообще – а если вдруг ребенок? Мне на самого себя едва хватает, как я буду содержать еще двоих? Шатийон, которому он в конце концов все же доверил свои колебания, принялся хохотать. Вы, Адриан, должно быть, спутали лионских горничных с девицами у вас в деревне!.. – весело заметил он. – Какое «соблазните», Бога ради?.. Вы что, в самом деле думаете, что вы у нее будете первым? Жанна – девочка любвеобильная. В прошлом году она крутила с де Лонэ, а после де Лонэ у нее была еще парочка других любовников. Это из тех, о ком я знал наверняка. Она не шлюха, напрямую денег не берет, но получать подарки любит. Потом подкопит жалование, приложит к нему всякие бирюльки вроде тех, которые ей надарили ее ухажеры, и спокойно выйдет замуж за какого-нибудь буржуа. Он ее будет только больше уважать, чем если бы она, вместо бирюлек, принесла бы к свадьбе свою девственность. Это Лион, де Верни! У нас тут не живут монахами! Шатийон оказался прав – Жанна, действительно, была любвеобильной и отнюдь не целомудренной девицей, и для Адриана это было большим облегчением. Учитывая его полную неопытность, испуганной и робкой девственницы он бы в тот момент, наверное, не выдержал. Но все же его отношения – и с Жанной, и с другими женщинами, с которым он имел дело после нее, все время оставляли его с чувством неудовлетворенности. Сначала это его не особо удивляло – какое уж тут может быть счастье или удовлетворенность, когда каждое любовное свидание воспринимается, как поле боя: скрыть свою неопытность и неуверенность, все сделать правильно и выйти победителем? Но потом опыта он накопил вполне достаточно, и те, с кем он делил постель, всегда были довольны и отзывались о его способностях любовника самым что ни на есть лестным образом, и Адриан перестал беспокоиться о том, что он что-нибудь сделает не так, а ощущение счастливого самозабвения так и не приходило. Женщины, с которыми он делил постель, были теплыми, забавными, очаровательными, нежными – ну, словом, какими угодно, только не сводившими его с ума. И вообще, сама концепция казалась ему странной – как можно сойти с ума, когда необходимо постоянно контролировать каждый свой шаг: думать о чужом удовольствии, о чужом теле, чужом ритме, быть внимательным и нежным, когда нужно, и напористым, когда его любовница ждала именно этого. Женщины ждали, что он будет сильным и уверенным, что он будет вести, позволит опереться на себя. И Адриан все делал так, как нужно – проявлял уверенность, и вел, и позволял. А потом уходил к себе домой – и представлял себе совсем другое. Руки, которые направляют и командуют, приказ, удар, объятие, возможность опереться на Даре, как тогда, в его комнате в Верни, и уткнуться мокрым лицом в его плечо. И от подобных фантазий мысли путались, перед глазами все плыло, и тело – от одних только бесплотных образов – горело так, как не горело ни с одной из его любовниц. Однажды, совсем отчаявшись и чувствуя неутолимую потребность как-то воплотить эти свои фантазии в действительность, Адриан сломал ветку на прогулке и хлестнул себя по ноге над коленом. Это оказалось больно – гораздо больнее, чем он себе представлял, – и ни капли не волнующе. Он раздраженно переломил ветку пополам и забросил ее в кусты. Но его тело запомнило это ощущение, и потом встроило его в его фантазии о подчинении чужим рукам и чужой власти. Вечерами он лежал в своей постели и думал о человеке, которого, как тогда казалось Адриану, он никогда больше не увидит. И ему даже не было стыдно за такие мысли, потому что – да кому какая разница, кто о чем думает в своей постели, ночью, за задернутыми шторами?.. Это касалось исключительно его, а значит, и принадлежало исключительно ему. И никому – ни семье, ни друзьям или любовницам, ни исповеднику, до этих мыслей не должно быть никакого дела. Сугубо теоретически концепция «греховных помыслов» была ему знакома, но он в данном случае даже не покушался на что-то плохое в своих мыслях. Не мечтал кого-то обокрасть или же соблазнить чью-то жену, не исходил от ненависти к какому-то человеку, представляя, как пронзает его шпагой. Ему просто нравились странные вещи. Странные, но не преступные – а значит, никому, даже его духовнику, до подобных фантазий не должно быть никакого дела… К тому же, после исчезновения Даре Адриан был так глубоко несчастен – не снаружи, не в той части его жизни, где он пил вино, смеялся, переписывал латинские бумаги для Сюрсье или ходил к любовницам, а глубоко внутри – что полагал, что Бог должен его простить. Несчастный человек имеет право утешаться так, как может и умеет – если это, разумеется, никому не вредит. Но теперь все перевернулось. Теперь Даре был в Лионе, и его идея – «это – исключительно мое, это никого не касается» – больше не выглядела таким надежным укрытием. Дома, в Верни, скрывать от Даре правду было относительно легко – их повседневная рутина сама по себе давала Адриану почти все, что он хотел, тогда как здесь, в Лионе, потребность видеть Даре превращалась в задачу, которую нужно было каким-то образом разрешить, при этом не вызвав у Даре ненужных подозрений. Провожая его за порог, Даре сказал: «Я рад, что мы сегодня так удачно столкнулись на площади». И, судя по его теплому взгляду, он в этот момент имел в виду не злополучную дуэль с Марсаком, а приятно проведенное в обществе Адриана воскресенье. Но Даре, конечно, не сказал ему – «во сколько вы освободитесь завтра? Давайте вместе поужинаем». Или, например, «приходите ко мне после семи». Да и с чего бы?.. Положение наставника, который встретил бывшего ученика, не подразумевает, что они начнут видеться каждый день, как год назад. А Адриан был совершенно не готов превратить эту встречу в «давнее знакомство». Видеться раз в месяц, обмениваться поклонами на улице, иногда вместе пить вино и вспоминать «Записки Цезаря»… Нет. Ни за что. У него есть работа, которая требует хорошей латыни. Комментарии к судебным искам, всевозможные прошения, которые он писал для Сюрсье… Обычно мелкие ошибки Адриана исправлял его патрон. Латынью де Верни его начальник был доволен, как и его трудолюбием, и снисходительно смотрел на то, что его секретарь «плавал» в каких-то частностях. Для молодого человека ваших лет это естественно, - снисходительно говорил Сюрсье с высоты своих пятидесяти шести лет. У Даре – лучшая латынь из всех, что Адриан слышал за свою жизнь. Он бы не то что тексты Адриана, он бы и тексты самого Сюрье разобрал бы по косточкам и собрал заново, сделав их куда лучше, чем они были в начале. Сделал бы из какого-нибудь скучного юридического протокола или заурядного прошения в парижскую канцелярию шедевр латинской стилистики. Который бы никто не оценил – поэтому кто-то вроде Даре в жизни не станет тратить свое время на такие глупости. Но если его попросить… Ведь он тоже был рад обществу Адриана – это явственно читалось и в его лице, и в интонациях, такое не подделаешь. Адриан тихо рассмеялся, стоя на мосту над Соной. Надо взять это головоломное прошение Кресси, от которого у него в буквальном смысле ныли зубы, и завтра же показать его Даре… Ну хорошо, пускай не завтра, это слишком подозрительно. Но через пару дней – самое то! Что тут такого – бывший ученик приходит к бывшему наставнику за помощью. Адриан быстрым шагом дошел до конца моста, направился к себе и впервые с тех пор, как поселился в этом доме, лег в постель с чувством человека, который видит в будущем исключительно приятное. Заснул он так же крепко и спокойно, как в Верни, в те времена, когда он мог ни о чем не беспокоиться и чувствовал себя счастливым и довольным жизнью. Продержаться два намеченных им дня Адриан не сумел. Собственно, он, наверное, не выдержал бы и помчался бы к Даре прямо на следующий день, но, к счастью для него, Сюрсье повез его с собой ужинать к президенту палаты де Шавану, и Адриан выиграл на этом один день, чтобы не выглядеть в глазах Даре слишком навязчивым. Второй день после встречи у собора – это все-таки не то, что первый… Он сложил листы с прошением Кресси в свой кожаный бювар, тщательнее, чем обычно, причесал волосы, надел обычный серый пурпуэн – не тот, с серебряными пуговицами, который он обычно надевал по праздникам и воскресеньям. Потом передумал и все-таки надел темно-синий, с пуговицами. И, посмотрев на свое отражение в небольшом мутном зеркале, с досадой выругался и, взяв гребень, причесался еще раз, поскольку волосы от всех этих переодеваний топорщились, как иглы у ежа. Даре открыл ему – без пурпуэна, в старой домашней рубашке, рукава закатаны. Камин в комнате с окнами на улицу был затоплен, потому что мартовские ночи холодны. На столе горела свеча и лежала раскрытая книга, и тут же, рядом, крошки на салфетке и забытая тарелка. Даре ужинал. Даре читал. От этой мысли в горле у него мгновенно пересохло. - Адриан?.. – его бывший наставник смотрел с удивлением и легким беспокойством. Он, должно быть, рассудил, что люди не являются к кому-нибудь домой без приглашения, когда у них все хорошо. Решил, что у Адриана стряслась какая-нибудь неприятность. Хотя даже это, в сущности, не объясняло, с какой стати ему бросаться за помощью к Даре, а не к какому-нибудь Шатийону. - Добрый вечер, сударь, - пролепетал Адриан. – Я… простите, я, кажется, помешал вам ужинать… - Не помешали; я уже закончил. Что случилось?.. Адриан сжал кожаный бювар. В воображении все выглядело легко – вот сложный документ, пожалуйста, не можете ли вы взглянуть и помочь мне с латинскими формулировками? В реальности, перед стоящим перед ним Даре, это внезапно начинало выглядеть страшной нелепостью. Человек целый день занят чужой латынью в Тринитэ – за деньги, между прочим! – а он вламывается к нему, когда Даре пытается немного отдохнуть, и, не имея на это ни малейшего права, предлагает просмотреть пятнадцатистраничный документ! Как ему это только в голову пришло?! Но развернуться и сбежать, конечно, было бы еще глупее, так что приходилось вести игру с теми картами, которые были на руках. - У меня к вам просьба. Господин Сюрсье поручил мне составить один важный документ. Срочное дело. В канцелярию парламента, надо отправить к четвергу… Я написал, но сомневаюсь в некоторых… формулировках. А господин де Сюрсье сам слишком занят, ему некогда… Сказал – вы уже год работаете над подобными делами, де Верни, так что разбирайтесь сами. И я просто боюсь опозориться – и перед клиентом, и перед самим Сюрсье… - Адриан ощущал, что несет чушь. Чего стоило хотя бы это «Сюрсье слишком занят». Сюрсье, значит, занят, а Даре – не занят. К Даре можно запросто ввалиться в дом после того, как он весь день работал в Тринитэ! Сейчас он просто скажет Адриану – это ни в какие ворота, де Верни. Если вы вдруг забыли, я больше не ваш учитель. Ступайте к себе домой, а главное – никогда больше так не делайте… Даре терпеливо дождался, пока Адриан не закончит свои сбивчивые объяснения, кивнул и посторонился. - Заходите. Посмотрим ваши бумаги. Он усадил Адриана на тот же стул, на котором тот сидел в воскресенье, убрал со стола тарелку – вместе с книгой, и достав прошение по делу де Кресси, начал читать – так же спокойно и внимательно, как он когда-то читал текст отцовской закладной. - Так, - сказал он в конце концов, подняв глаза на де Верни. – Должен вас сразу успокоить – насчет «опозориться» вы просто переволновались. На мой взгляд, ваш текст составлен очень грамотно. Структура правильная, аргументация последовательная. На месте вашего клиента я бы был доволен… А вот латынь за последний год у вас, действительно, просела. Вы ей пользуетесь для работы, да, но этого недостаточно. А заниматься – вы явно не занимаетесь. Вот здесь – "petimus ut haereditas restituatur ad legitimum possessorem". "Ad" для движения – уместно, если вы говорите о физическом перемещении. Наследство не перемещается, оно передаётся. Вам нужен дательный падеж без предлога: "legitimo possessori restituatur". Чувствуете разницу? "Restituere" управляет дательным. Даре отчеркнул строчку и вписал исправление на полях – так хладнокровно, словно разбирал его очередное сочинение. Хотя по сути – так оно и было. - Дальше… "Quod testamentum a defuncto scriptum est". Вы констатируете факт. Но в данном случае вы пишете от имени просителя. А проситель не констатирует – он утверждает. Поэтому: "scriptum sit". Мы утверждаем, что так было. Факты – устанавливает только суд. Адриан смотрел на перо, которое скользило по полям листа, заполняя их пометками Даре, кивал и чувствовал себя счастливым. Даре не просто взялся помочь – Даре считал вполне естественным тратить свое личное время, чтобы объяснять ему, почему «sit» будет уместнее, чем «est». И в данном случае, Даре никто за это не платил. Он делал это просто потому, что ему нравилось – в сущности, так же, как самому Адриану нравилась его роль ученика Даре. Ну ладно, может быть, не совсем так же, но все-таки нравилась – а это главное! Они проговорили три часа. Сперва Адриан собрал листы в папку, встал со стула, и Даре встал тоже – проводить, но потом Даре задал ему какой-то вопрос, и Адриан ответил и, кажется, тоже о чем-то спросил в ответ, и Даре снова сел, и сам Адриан тоже сел, и на столе появилось вино. Адриан рассказал, что у отца болит нога, и он стал реже выходить из дома, и Даре нахмурился, как человек, которого мысль о больной ноге господина де Верни заботила и огорчала точно так же, как самого Адриана. Когда Адриан наконец встал – на этот раз по-настоящему, с папкой в руке, – за окном была полная темнота, на столе Даре горела новая свеча. Адриан задержался на пороге. - Если у меня снова будет… Если возникнет необходимость… То есть – в крайнем случае… Могу я прийти еще раз?.. Он произнес это «в крайнем случае» с выверенной небрежностью. Как будто речь шла о чем-то таком, что может случиться, а может и не случиться. Как будто это зависело не от него. - Конечно, - сказал Даре. - Заходите. «Крайний случай» наступил еще через три дня. На этот раз Адриан принёс два текста: письмо в канцелярию дижонского парламента и черновик возражения по земельному спору. Он работал над этими документами два вечера подряд, гораздо тщательнее, чем обычно, но старался в данном случае совсем не для Сюрсье или его клиентов. Даре открыл дверь, слегка приподнял брови, увидев Адриана с папкой. Адриан подумал, что три дня – это, конечно, маловато. - Добрый вечер, сударь. Простите, что я снова вас беспокою, но у меня тут… - Входите, - перебил Даре. На этот раз он читал молча и не делая пометок. Адриан неловко ерзал на соседнем стуле, ощущая смутную тревогу. Даре покончил с первым документом, взялся за второй, так и не внеся ни одной поправки в текст. Прочитал второй принесенный Адрианом документ так же быстро и молча, как и первый. Потом поднял голову и посмотрел на Адриана пристальным, но непонятным, ничего не выражавшим взглядом. - Неужели я так быстро подтянул свою латынь, что начал писать совершенно безупречно? – нервно пошутил Адриан. Даре едва заметно дернул подбородком. - В первом документе – одна достаточно заметная ошибка и несколько не вполне удачных оборотов. Во втором – ваша коронная путаница при согласовании времен и пара стилистических шероховатостей. Но это совершенно не существенно. И ваш патрон, и те, кто ему платят, приняли бы оба текста безо всяких исправлений. И вы это знаете. Адриан вжался в спинку стула. - Мы с вами встретились в воскресенье, и я был рад вас видеть. Потом вы пришли во вторник – с прошением, в котором было несколько ошибок. Я помог – это было вполне естественно. Вы пришли снова – с текстами, которые вряд ли нуждались в моей помощи. Даре смотрел на него через стол. - Что происходит, Адриан? От этих слов он ощутил мгновенный холод – как тогда, когда Даре застал его за чтением своей тетради. То же ощущение, что уже слишком поздно делать вид, что ничего особенного не произошло, или что Даре просто ошибается. - Я… - Адриан почувствовал, что в горле пересохло, хрипло кашлянул, пытаясь вспомнить, как надо дышать. – Я скучал по вам. Все это время. И когда я встретил вас на площади, то я… я не хотел, чтобы это закончилось. Чтобы мы просто встретились – и снова разошлись. Я хотел видеть вас. Беседовать о вашем Тринитэ, о книгах, вообще – о чем угодно. Просто находиться рядом с вами. Но я не знал, как вам это сказать, потому что… ну вы же, в самом деле… Адриан умолк. Даре, как всегда, слушал не перебивая, молча и внимательно. Адриан помнил – когда ему говорят что-то знакомое, понятное – Даре слегка кивает в такт. Когда ему нужно обдумать новую для себя информацию и что-то уложить у себя в голове – просто молчит и слушает. Сейчас он не кивал. Адриан ощутил, что он больше не может выносить всей этой ситуации. Не может смотреть на спокойное лицо напротив и продолжать этот разговор, поскольку следующие слова будут уже не «вы мне дороги». И после этих слов спокойный взгляд Даре застынет, станет отстраненным и чужим. Адриан встал. Стул резко отъехал назад, скрежетнув по полу. - Простите, - сказал он. Дернул себя за воротник, как будто в комнате было нечем дышать, больно ударился бедром об оказавшийся за спиной стул – и бросился к дверям. Даре услышал хлопок двери и потом тяжелый, дробный топот ног по лестнице. Огонек свечи на столе испуганно метался, потревоженный поднятой Адрианом волной воздуха, и тени на стенах метались вместе с ним. Листы и кожаный бювар, забытые его бывшим учеником, по-прежнему лежали на столе. Самое удивительное во всем этом было то, что Даре не испытывал ни изумления, ни шока. Он как будто был уже готов к тому, что это все произойдет. Слова, которые произносил застигнутый врасплох его вопросом Адриан, были обычными – «скучал», «хотел беседовать о книгах», «не хотел, чтобы все кончилось». Вполне естественно для человека, который когда-то проводил с ним каждый день, с восхода до заката, и явно охотно растянул бы их беседы до глубокой ночи. У Адриана, надо полагать, за всю его не слишком долгую жизнь не было друга или собеседника ближе Даре. О чем он, в самом деле, мог поговорить со своими приятелями из Президиала – о вине, о девушках? Пуститься в разговор о карточной игре, как с тем болваном, с которым они чуть не устроили дуэль на шпагах прошлым воскресеньем? Для кого-то вроде Адриана – это, безусловно, скучно и бессмысленно. Это не его уровень. А сразу после этого – лицо, залившееся краской, и побег. Задыхающееся «Простите», а потом – грохот на лестнице. Вот это было уже совершенно не обычно и не поддавалось никаким разумным объяснениям. Подобные поступки совершают персонажи в книгах, но не обычные люди в повседневной жизни – просто потому, что персонажи в книгах всегда описаны автором в какую-то вершинную минуту своей жизни. Наивысший накал горя или гнева. Наивысший накал страсти. Адриан сбежал не от того, что он сказал, а от того, что он не cмог сказать. И Даре не был удивлен, может быть потому, что читал много, даже очень много, даже слишком много – и был в принципе готов к вещам, которые застигли бы врасплох какого-то другого человека. Не далее как позавчера в Тринитэ принимали почетных посетителей, и часть занятий отменили – к радости учеников – так что Даре вышел из колледжа около полудня. А потом он сидел с Нонном Панополитанским на развалинах римского театра на холме, опираясь спиной о тысячелетнюю, нагретую солнцем скамью, надвинув шляпу, чтобы свет не бил в глаза, и читал «Деяния Диониса» – «Юношей Вакх пленился с ликом румяным и нежным…» Откровенность следовавшей дальше сцены, говоря по правде, далеко превосходила описанные тем же Нонном эпизоды из жизни Ио, Леды и Европы… Ему, правда, до сих пор не приходило в голову связать подобную картину – с живым и конкретным Адрианом, но, должно быть, внутреннее он все-таки был к этому готов. Влюбленный взгляд возле собора, ошалевшая улыбка, потом его обычные дурацкие хитрости с латынью – в первый раз он усомнился в том, что он это нарочно, но, Господи правый, Адриан же никогда не умел вовремя остановиться… Де Верни, раздавшийся в плечах, со шпагой и серебряными пуговицами, был совершенно по-мальчишески влюблен в своего бывшего преподавателя латыни. Даре встал. С момента бегства Адриана прошло уже больше минуты – много в таких случаях – но Даре был практически уверен в том, что далеко он не уйдет. У человека, который вскочил из-за стола и налетел на стул, а потом _так_ бежал по лестнице (завтра хозяин дома точно будет выговаривать Даре), запал кончится раньше, чем он успеет убраться действительно далеко от места, где только что разразилась катастрофа. То есть – катастрофа в его понимании... Даре накинул плащ, задул свечу – он ненадолго, но оставлять огонь без присмотра он терпеть не мог, – и быстро вышел на темную лестницу. Выйдя на улицу через узкую дверь возле кондитерской, окна который в этот час, конечно же, были наглухо закрыты деревянными щитами, Даре огляделся. Улица выглядела пустой. По логике вещей, Адриан должен был бы повернуть к соборной площади – Беллькур и его дом располагались именно в той стороне, на юг от его дома. Но человек в таком состоянии, в котором Адриан выбежал от него, не побежит к себе домой. Он побежит – прочь от Даре, от дома, от любых знакомых мест, поскольку это значит – прочь от самого себя… Даре повернул к площади Святого Павла и речным причалам. Адриана он увидел быстро, шагов через двадцать. Тот сидел на мостовой, привалившись спиной к стене, обхватив колени рукой и опираясь о них лбом, как будто его голове сейчас нужна была какая-то опора. «Сел бы хоть на тумбу, – промелькнуло в голове Даре при виде блестевших от сырости камней булыжной мостовой, – ведь мокро же…» Почувствовав чье-то присутствие, Адриан поднял голову – быстрым и резким жестом человека, который имеет все причины опасаться нападения грабителей и хочет дать понять, что он не какой-нибудь беззащитный пьяница, которого можно спокойно обобрать. Увидев в полутьме Даре, он замер. Рот у него приоткрылся – и закрылся снова. Даре вполне мог напомнить про забытые у него на столе бумаги – просто в виде повода для возвращения назад. Но он не видел смысла это делать. - Поднимайтесь, Адриан, - сказал он просто. Де Верни поднялся на ноги – бездумно и послушно, как сомнамбула. - Пойдемте назад, - сказал Даре. И Адриан пошел за ним – молча, без возражений, просто потому, что он сказал ему «Пойдем». Лестница показалась Даре очень длинной – он не привык к тому, что кто-то идет за ним следом и сопит, от этого пытался подниматься вверх быстрее и сбивался с шага в окружающей их полной темноте. Войти в комнату, залитую теплым светом от камина, показалось большим облегчением после этой глухой и непроглядной темноты. - Садитесь, Адриан, - сказал он топтавшемуся у порога де Верни – и пошел зажигать свечу. Поставив подсвечник на стол, так что уютный свет заколыхался между ним и Адрианом, Даре продолжил разговор с того же места, на котором он прервался в прошлый раз. - Думаю, я примерно понял. И то, что вы мне сказали. И то, чего вы не сказали, - произнес он ровным тоном. – Единственное, пожалуй, чего я не понял, это – почему латынь?.. Адриан поднял голову. - Я имею ввиду – мы с вами, как-никак, давно знакомы. Тогда, в воскресенье, я сам сказал вам, что рад вас видеть. У вас не было нужды изобретать какие-то предлоги, чтобы встретиться со мной еще раз. Вы могли сказать – Даре, я рад, что вы в Лионе, давайте как-нибудь на днях выпьем вместе вина. Или – давайте я покажу вам трактир, в который я люблю ходить. Если хотите, можем вместе ужинать там по четвергам. Или еще что-нибудь в этом роде. Но вы этого не сделали. Вы принесли мне тексты, которые якобы нужно проверить. Почему?.. Вы что, действительно боялись, что без «крайне важного срочного дела», в котором вам якобы понадобилась моя помощь, я не захочу вас видеть? - Нет, - тут же ответил Адриан. - Тогда – зачем эти детские хитрости? Только не говорите, что вам в самом деле было «очень нужно» и что вы боялись опозориться перед этим своим Сюрсье… Адриан несколько секунд молчал, как будто бы вопрос Даре поставил его в тупик, и он теперь старательно подыскивает нужные слова. - Латынь, - ответил он в конце концов, - потому что мне нравится, когда вы меня учите. Он произнес это, глядя ему в глаза – наверное, решил, что, раз Даре по-прежнему сидит напротив и спокойно продолжает этот разговор после его побега, после «понял то, что вы сказали – и то, что вы не сказали», бояться реакции Даре уже бессмысленно. Адриан, как и сам Даре, едва ли представлял, чем может кончиться подобный разговор, но и того бесформенного ужаса, который в прошлый раз погнал его на улицу, он, судя по всему, тоже больше не чувствовал. - Мне нравится, когда вы меня поправляете. Когда берете текст и объясняете, где я ошибся. Когда говорите, что я запустил свою латынь, - перечислил Адриан добросовестно. – Мне нравится чувствовать себя вашим учеником. И мне приятно, когда вы ведете себя так, как будто вы по-прежнему – мой учитель. Воспоминание мелькнуло на поверхности, как рыба, на секунду всплывшая из глубины. - Как тогда, когда я привел вас к себе и отчитывал за ту выходку возле собора? – спросил у своего бывшего ученика Даре. Адриан покраснел. Быстро опустил взгляд – но почти сразу его поднял и упрямо посмотрел Даре в лицо. - Да, как тогда, - ответил он. Даре молчал – и вспоминал, как Адриан когда-то провоцировал его – раз за разом, упорно, наедине. И никогда не обижался на реакцию Даре, не дулся после выговоров, как это делают почти все ученики – даже если в душе прекрасно понимают справедливость обращенных к ним упреков. Но между теми адриановскими провокациями и сегодняшним негромким, твердым «да», вне всякого сомнения, лежала пропасть. Адриан за эту пару лет прошел огромный путь – гораздо больше, чем когда-либо проходил в понимании собственных чувств он сам… Даре поднялся на ноги и подошел к окну. Взглянул на проступавшие из мрака очертания соседнего дома, потом осознал, что Адриан сейчас с тревогой ждет его ответа – а он мучает его своим молчанием. Он обернулся к собеседнику. - Я думаю, что я был к вам несправедлив, - мягко ответил он в ответ на напряженный, вопросительный взгляд Адриана. – Я сказал – «детские хитрости», но, если так подумать, в этом деле вы вели себе куда честнее, чем я сам. Когда мы с вами встретились, то вы сказали, что вы вспоминали меня – часто, даже постоянно. Я тоже вас часто вспоминал – но я, в отличие от вас, не говорил себе, что я скучаю, потому что люди не скучают по своим бывшим ученикам. Я говорил себе другие вещи – лучший ученик. Как замечательно, когда можно уделять свое время одному-единственному человеку, а не размениваться между шестнадцатью мальчишками в классе. Чему я могу их научить, если я в принципе способен уделить каждому из них только жалкие обрывки своего внимания?.. Как хорошо, когда нет ни системы, ни четкой программы, когда можно говорить сегодня о Тассо, а завтра – о Катоне и его капусте, и никто не скажет – что вы себе позволяете, Даре?.. Ну и так далее, и все тому подобное. Я всегда сводил свои мысли и воспоминания о вас – к чему-то максимально заурядному и безопасному. Вы, судя по всему, другое дело. Вы свободно позволяете себе обдумывать такие вещи, от которых большинство людей бы предпочло сбежать в какие-нибудь оправдания и фальшивые объяснения. И это, на мой взгляд, заслуживает восхищения. Глаза у Адриана слегка расширились – Даре подумал, что, хотя он часто хвалил своего ученика и лестно отзывался о его способностях, но слово «восхищение» тот от него, наверное, все же услышал в первый раз. Он собирался что-то сказать, но Даре поднял руку. - Подождите, дайте мне договорить. Иначе получится, что я опять занимаюсь тем же самым, что и раньше – побегом от главного к какой-то посторонней теме, вроде обсуждения моего комплимента вам… Вы дали понять, что, едва приехав в Лион, вы сразу же отправились наводить обо мне справки в Тринитэ. Я прожил в этом городе четыре месяца, я знал, что вы служите в Президиале, на соседней улице, и я мог бы в любой день зайти туда и оставить для вас записку – «Адриан, я возвратился из Парижа и преподаю в Лионе, не желаете ли как-нибудь при случае вместе выпить вина?..». Учитывая, что я не просто когда-то учил вас латыни, а два года беседовал с вами обо всем на свете, это был – самый что ни на есть естественный поступок. Но я сказал сам себе, что это неуместно, и отбросил эту мысль. Хотя с обычной точки зрения это как раз вполне уместно, более того – это буквально само собой разумеется. Вы, в тот момент, были единственным человеком, которого я знал в Лионе. Нас объединяло не случайное короткое знакомство, а долгие и близкие отношения – давайте назовем их дружбой, потому что «учебе» в строгом смысле слова мы в то время посвящали часа три-четыре в день, а остальное время занимались тем, чем люди занимаются с друзьями – обедали, катались верхом, сидели у камина, играли с вашей собакой… И я сказал себе, что разыскать вас и предложить вместе выпить будет «неуместно». После этого как-то нелепо с моей стороны высмеивать ваши латинские прошения. Вы, по крайней мере, надеялись обмануть другого человека – а я занимался тем, что обманывал самого себя. Адриан смотрел на него – широко открытыми, темными в полумраке комнаты глазами – как смотрят на человека, который дал тебе то, чего ты ждал всю жизнь и на что до сих пор не смел даже надеяться. - Ну, - неловко сказал Даре. – Вот так. Теперь, если хотите, можете говорить – я ведь вас перебил… Адриан выдохнул. Длинно, неровно, как пловец, который слишком долго пробыл под водой и сумел всплыть в последнюю секунду. В позволении «можете говорить» не было смысла, потому что говорить он сейчас, судя по всему, не мог. - Поздно, - сказал Даре, бросив короткий косой взгляд на темное окно и подумав о том, что клерки из Президиала начинают свою работу даже раньше, чем преподаватели из Тринитэ. – Вам еще возвращаться к себе на Беллькур через полгорода… Я бы вас проводил, но вы же возмутитесь, добавил он про себя. Вы же при шпаге, вы сильнее, это я был бы в опасности на темной улице!.. Поди вам объясни, что на таких, как я, не нападают – ни когда хотят ограбить, ни когда шатаются по городу и ищут ссоры. Потому что это совершенно бесполезно. В отличие от того, чтобы выбрать кого-то вроде вас… - …Идите пока к себе – и возвращайтесь завтра. Хотите – с вашими бумагами. Хотите – без. Если вам хочется, чтобы я учил вас латыни и исправлял ваши переводы – то я буду вас учить и править ваши тексты. Потому что мне, должен признаться, это тоже нравится. И просто потому, что, если кто-то этим не займется, то вы ещё через год вконец загубите плоды двух лет моей работы – а это обидно. Адриан ответил резким и нервным смешком. Он, наконец, расслабился на своем стуле и смотрел на Даре с той же смесью удивления и обожания, с которой обычно встречал те его слова и поступки, которых никак не ожидал – вроде давнего случая, когда он вручил Даре издевательское сочинение со шпильками в адрес всех когда-либо прочитанных им авторов. И Даре должен был признать – хотя бы про себя – что от этого взгляда у него всегда теплело на душе, и ему невольно хотелось удивить этого юношу еще раз. - А потом вы расскажете мне, что еще вам нравится – кроме латыни. Потому что я хочу это узнать, - сказал Даре. Адриан покраснел – быстро и жарко, как будто вопрос Даре застал его врасплох. Не совсем честное «как будто», потому что в данном случае Даре действительно вполне сознательно хотел застать его врасплох – поскольку уже мысленно признал, что это было то, что нравилось в их отношениях _ему_. - Когда вы меня обняли, - глядя на него широко открытыми глазами, сказал Адриан. – Тогда… после тетради. Мне это понравилось. Даре мог бы заметить: «я сказал – скажете _завтра_», и это было бы абсолютно справедливо, но это было так трогательно, что использовать его поспешность против Адриана было совершенно невозможно. Этьен усмехнулся – и шагнул к столу. Адриан встал ему навстречу, совершенно машинально – судя по его лицу, он до сих пор не верил в то, что Даре станет его обнимать. Этьен положил руку ему на плечо, как тогда, в своей комнате, и притянул к себе, отметив, что за прошедшие с того дня два года Адриан стал более крупным и тяжелым. В остальном – разницы не было никакой. Адриан точно так же уронил голову ему на плечо, вжавшись лицом в его одежду, ладонь Даре точно так же легла на чужой затылок. Только на сей раз Даре его не утешал, поскольку Адриан вовсе не был расстроен. Он дышал ему в плечо – неровно, часто, горячо – и его пальцы стискивали пурпуэн на спине у Даре, пытаясь собрать жесткую ткань в складки, за которые можно схватиться. Но у него, судя по всему, не получалось, потому что пурпуэн был слишком узким, и хвататься было просто не за что. Даре слегка погладил Адриана по затылку и мягко отстранил его – как и тогда, на расстояние протянутой руки. Глаза у Адриана были мокрыми. Он подался вперёд, как будто умоляя этим взглядом и этим движением – еще чуть-чуть. Еще пару секунд… Даре покачал головой. - Не стоит. Возвращайтесь завтра, Адриан. Даре прекрасно видел, что именно сейчас Адриану совершенно не хотелось уходить. Взгляд его бывшего ученика прямо-таки кричал – «Не отпускайте! Обнимите меня снова!». Но как раз поэтому Даре и не намерен был этого делать. Если бы Даре сейчас сказал ему – «останьтесь», то он бы остался, если бы распорядился – «расскажите все», Адриан рассказал бы ему все, в том числе то, что в более спокойном состоянии предпочел бы оставить при себе. И именно поэтому Даре решил – потом. Не в лихорадке, не с этим расширенным и мокрым взглядом, а на следующий день, когда Адриан успеет отойти и успокоиться и сможет подготовиться к их завтрашнему разговору. Адриан заслуживал того, чтобы каждое принятое им решение было решением, а не падением с обрыва. - Завтра, - повторил Даре, поскольку не был до конца уверен в том, что Адриан в эту минуту вообще слышит и понимает его речь. - Да, сударь, - отозвался Адриан, уловив это сомнение Даре. Слегка кивнул ему, как будто бы хотел сказать: я слышу. Я все понимаю. Потом он собрал свои бумаги в кожаный бювар, надел на растрепавшиеся волосы шляпу, посмотрел на Даре в последний раз – «видите, я все делаю, как вы сказали!» - и, набросив плащ, вышел на лестницу. На этот раз шаги были едва слышны – Адриан шел спокойно. Он больше не убегал.