Longe a perfecto

С утра Сюрсье косился на рассеянного Адриана подозрительно. Все мысли Адриана до сих пор вращались вокруг вчерашнего вечера, так что он совершал ошибку за ошибкой. Под конец Сюрсье спросил – да что с вами такое, де Верни?.. – и, несмотря на его заверения, что он просто не выспался, и потому ему трудно сосредоточиться, велел ему не возвращаться после перерыва на обед. Решил, наверное, что Адриан мог подцепить какую-то заразу, и решил от греха подальше отослать своего заболевшего секретаря подальше от себя. Как и все пожилые люди, Сюрсье опасался сквозняков, болезней и подозрительно рассеянных и бледных клерков с дикими глазами. В результате Адриан пошатался по городу, просидел над почти не тронутым обедом два часа и заявился поджидать Даре прямо к воротам Тринитэ. Расхаживая взад-вперед по улице, чтобы согреться, он раздумывал о предстоявшем ему разговоре, и успевал десять раз сменить решение, пока шел от ворот колледжа к дому на углу. Вопрос звучал просто и страшно – сказать Даре _всё _ или всё-таки _не всё_. "Не всё" он, в сущности, уже сказал. И, по-хорошему, на этом вполне можно было бы остановиться. Потому что дальше можно было запросто испортить всё, чего он даже не надеялся достичь, когда использовал ту выдумку с латинскими бумагами Сюрсье – выдумку, которую так легко разоблачил Даре. И Адриану совершенно не хотелось рисковать достигнутым. Как говорится, "plus valet in manibus avis unica quam dupla silvis". Лучше одна птица в руках, чем две – в лесу... А с другой стороны – и этот принцип был гораздо более достоин дворянина и мужчины – "audentes fortuna iuvat". Удача помогает смелым. Но главное, Даре вчера сказал «достойно восхищения». Даре счел его порожденную отчаянием откровенность актом честности и мужества, достойным восхищения. Бог его знает, почему он так решил – но, если так считал Даре, то Адриан тоже готов был посчитать это самым достойным и смелым поступком в своей жизни. От недавнего солнца не осталось и следа, небо было затянуто плотными, серыми мартовским облаками. Ветер с реки сегодня был особенно беспощадным – под конец своего ожидания Адриан уже даже не дрожал, а трясся, как в конвульсиях. Сколько в этом было от холода, а сколько – от переполняющего его напряжения, он бы сказать не мог. - У вас все губы синие, - сказал Даре. Из ворот Тринитэ он вышел рука об руку с каким-то иезуитом, но тут же заметил слонявшегося неподалеку Адриана – и вежливо попрощался со своим коллегой. – Зачем было ждать меня на улице? Зашли бы куда-нибудь, где тепло. - Я сидел в "Англичанке", - попытался оправдаться Адриан. Он был уверен, что забавное название этого кабачка, располагавшегося недалеко от Тринитэ, успело примелькаться Даре даже в том случае, если сам он в "Англичанке" не был. Преподаватели из Тринитэ, скорее всего, обходили трактир стороной – негоже верным сынам ордена Иисуса вести дела с Англией. По этой же причине после окончания занятий туда, вероятно, набивались ученики из старших классов Тринитэ. Маленькая, невинная Жакерия... Губы у собеседника дрогнули, словно от смеха. Адриан подумал, что сам Даре, ища место, чтобы укрыться от ветра, зашёл бы в книжную лавку. - Ну вот и сидели бы... Зачем было торчать на улице перед колледжем целый час? Адриан уже забыл о том, что ему холодно, и даже перестал дрожать. Он чувствовал блаженство. Даре был рядом, Даре его отчитывал – не потому, что был действительно сердит, а потому, что беспокоился о нем и считал вполне естественным выговаривать ему за безрассудство. Ему снова было невозможно-хорошо, как и вчера, в момент объятия, но только тише и ровнее – в самый раз, чтобы не удивлять людей на улице своим лицом. До дома, где жил Даре, они дошли быстро и незаметно. Поднимаясь по знакомой лестнице, Адриан чувствовал себя довольно странно. Вчера Даре вел его наверх, как раненого с поля боя – Адриан шел за ним в темноте, бездумно поднимая ноги перед следующей ступенькой, и почти ничего не соображал. Сейчас – он снова поднимался по этой же самой узкой лестнице, только уже при свете дня и с полным пониманием, куда и зачем он идёт. Казалось бы, это должно было придать ему уверенности, но в каком-то смысле вчера ему было легче. Камин, разумеется, был ещё не затоплен, но Даре придвинул стул поближе к очагу и, стянув со своей кровати аккуратное темное покрывало, набросил его на плечи Адриану на манер плаща. - Садитесь, – велел он. – Я сейчас разведу огонь и согрею для вас вина. Адриан запахнулся в покрывало и послушно сел, глядя на то, как Даре возится с растопкой - так же деловито и привычно, как он делал это в любой другой день. Комната ещё не успела наполниться теплом горящего камина, но ему уже было тепло – теплее, чем когда-нибудь за весь прошедший год. Даре поднялся, отошёл, вернулся, поставил на решетку над огнем невзрачный закопченный ковшик с вылитой в него бутылкой красного вина. Присев на корточки, он осторожно раздувал огонь в камине и помешивал вино. Сейчас он был так близко, что, протянув руку, можно было бы коснуться его темных, слегка золотившихся от отблеска огня волос. Но, хотя Даре, устав сидеть на корточках, в буквальном смысле опустился на колени, Адриан все равно чувствовал себя так, как будто на коленях сейчас стоит он. Даре, в любой возможной позе, оставался хозяином положения. И хозяином дома, куда он его привел. И хозяином его мыслей, чувств и воли... Сейчас, - подумал Адриан. Потом, когда он сядет и будет смотреть на меня через стол, я не смогу. Не заставлю себя сказать это ему в глаза, когда он смотрит. Мне просто не хватит смелости. - Помните, вы вчера спросили, что ещё мне нравится, – сказал он в спину наклонившегося к очагу Даре. Голос звучал сипло – не от холода, а от волнения. – Это, наверное, не то, что вы ожидали бы услышать. Просто... постарайтесь не сердиться. Даже если вам покажется, что это бред, что я несу полную чушь, или же что такие вещи лучше держать при себе... Рука Даре, помешивающая вино в ковшике, остановилась. - Адриан, - перебил он – мягко и вместе с тем решительно. - Я буду вам очень признателен, если бы не станете сочинять вместо меня слова, которых я не говорил. Адриан замолчал, остановившись на пороге начинающейся паники, как Нуаро, который отшатнулся от выскочившего ему под ноги кабана и ощутил натянутые всадником поводья. Он сглотнул. - Конечно. Да. Простите, сударь, - сказал он. - Не извиняйтесь. Просто продолжайте. И Адриан продолжил. - Вчера я сказал, что мне нравится, когда вы меня поправляете или же говорите мне, как надо, - сказал Адриан, помимо воли возвращаясь к безопасной территории – к тому, что он уже сказал, и что Даре воспринял без испуга, гнева или отвращения. - Это... Это ещё не всё. Мне нравится, когда вы говорите мне, что делать. "Сядьте". "Встаньте". "Говорите". Что угодно. - То, что вы перечисляете – это не распоряжения. Это команды, - заметил Даре. Без отторжения, а просто с точностью филолога, который раньше объяснял ему, что означал в римской республике Imperium, делавший Фабия диктатором. - Да, - почти с радостью подхватил Адриан. Imperium. Минуций. Фабий. Я сдаюсь, я принимаю вашу власть, я готов исполнять ваши приказы. Я – не ваш соперник, а ваш подчинённый. И вообще – ваш. - Именно так, - повторил он. - И мне нравилось все, что позволяло мне почувствовать, что вы – командуете, а я – подчиняюсь вам. Даже когда я этого ещё не понимал. Когда вы отложили книгу и сказали, что будете диктовать по памяти, а потом превратили час диктовки в наказание за мою дурацкую шутку с вашей книгой – то мне было стыдно, и я чувствовал себя неловко, и у меня было чувство, что у меня голова вскипает от латыни, которую я не мог перевести – но я не сожалел о том, что сделал. В этом вы ошиблись. Вы хотели меня наказать, а это не сработало – мне было хорошо. То есть – это сработало, вы в самом деле меня наказали. Но мне все равно было хорошо. И потом, когда я совсем зарвался со своими постоянными попытками вас спровоцировать, и вы решили, что надо поговорить начистоту, и рассказали про муниципальный колледж, в котором учеников пороли за такие выходки – я не подумал, что скатился до нелепости и что вы правы, а я веду себя с вами, как ребенок, и мне нужно это прекратить. Я прекратил, конечно – мне ужасно не хотелось вас разочаровывать. Но думал я тогда совсем другие вещи... Слова текли неостановимо, словно кровь из раны, с которой сорвали жгут. Адриан не собирался уходить в детали, но в итоге рассказал все сразу – и про самый первый вечер, когда он представил самого себя среди учеников Даре в муниципальном колледже. И про десятки других вечеров – сперва в Верни, потом в Лионе. И даже про то, как, дойдя до отчаяния, сорвал ветку и ударил самого себя, пытаясь найти хоть какой-то выход для обуревающих его желаний – но в итоге обнаружил только то, что без Даре эта фантазия была пустой и бесполезной, как скорлупа грецкого ореха без ядра. Даре осторожно, медленно поднялся – ноги у него, должно быть, затекли от неподвижного сидения перед камином, когда он возился с растопкой, раздувал огонь и грел вино. Он наполнил стаканы – Адриан внезапно обнаружил, что у Даре в комнате теперь имеется второй стакан, – и протянул один из них ему. - Пейте, - сказал он, глядя на сидевшего на стуле Адриана сверху вниз и чуть заметно улыбаясь – потому что знал, что говорит именно то, что несколько минут назад с таким трудом заставил себя перечислить де Верни. "Пейте" было глаголом из того же ряда. "Встаньте", "переводите", "замолчите"... Адриан машинально поднес горячий стакан к губам, глотнул – неосторожно, быстро, так что вино обожгло ему язык и губы. Опустил стакан, сжимая его пальцами обеих рук и неотрывно глядя на Даре. Он пытался найти в чужом лице следы всех тех эмоций, которые, в его понимании, должен был испытать любой нормальный человек, услышав от своего бывшего ученика такую исповедь. Но, к его удивлению, Даре не выглядел ни изумлённым, ни рассерженным, ни отстранённым. Даре был таким же, как всегда – заботливым, спокойным, готовым без гнева и без паники принять самые дикие поступки Адриана – как если бы его не пугало и удивляло то, что приводило чувства Адриана в полный хаос и казалось ему катастрофой. Вчера он так же спокойно вернул убежавшего на улицу, раздавленного невозможностью происходящего Адриана назад. А потом ровно, без какого-либо либо напряжения или неловкости суммировал итоги предыдущей сцены, бывшей для самого Адриана Апокалипсисом – "хорошо; я понял то, что вы сказали, и то, чего вы не сказали". И, сочтя, что главное – понятно и в расспросах не нуждается, спросил только о частности – а почему латынь?.. - Всё-таки вы – невероятный человек!.. - не выдержав спокойствия Даре, выпалил Адриан. - Вам что, на самом деле не противно это слушать?.. Любой другой на вашем месте постарался бы выставить меня за дверь. - Ну, если честно, я просто боюсь сделать или же сказать что-то неосторожное, после чего вы выскочите за дверь сами – как вчера, - сказал Даре. - Не следует переоценивать мою невозмутимость. Если вы боитесь, что я просто не счёл ваш рассказ заслуживающим внимания, или же что мне просто все равно, то – нет. Даре придвинул второй стул и сел – боком к огню и лицом к Адриану, грея руки о стакан, который он поставил на колени, обхватив обеими ладонями. - ...Вы правы – человек, который решился на подобную степень откровенности, имеет право знать, что чувствует в эту минуту его собеседник, - сказал он. - Вы только что упомянули отвращение. Нет. То, что вы рассказывали мне, не вызвало у меня отвращения. Скорее, озадаченность. Не обижайтесь, Адриан... У вас была возможность все это обдумать, тогда как меня ваши слова застали врасплох. - Я не обижаюсь, - быстро сказал Адриан. "Озадаченность" – это было гораздо лучше, чем он смел надеяться. Когда Даре был чем-то озадачен, то он не отбрасывал предмет, который его озадачил, в сторону. Он – размышлял о нём. Для кого-то вроде Даре вещи, способные его озадачить, не были досадной, раздражающей помехой, как для большинства других людей. Даре отпил вина, продолжая смотреть на Адриана с тем же тихим и сосредоточенным вниманием, с каким обычно смотрел на страницы своих книг. - Прежде всего, должен сказать, что то, что вы сегодня описали, мне, на самом деле, отчасти знакомо. Не в том виде, в котором об этом говорите вы – но всё-таки знакомо. В колледже, в котором я преподавал после Клермона, в грамматическом классе преподавал отец Жером. Большой любитель... дисциплины. Сперва я просто сказал себе, что этот человек хватается за розгу чаще и охотнее, чем следует. Поддерживать порядок в младших классах, безусловно, нелегко, и в этом смысле ему можно было даже посочувствовать. Но я подумал – этот человек забыл, что значит быть ребенком, он не понимает, что никакой мальчик в десять или же в двенадцать лет не может сидеть тихо, даже если он не хочет раздражать наставника или срывать урок. И, как бы сильно это все не выводило из себя взрослого человека, глупо бить детей за то, что они – дети, а не взрослые. Я попытался мягко изложить ему свою позицию – сказать, что я прекрасно понимаю, насколько ему сложнее поддерживать дисциплину и порядок, чем мне в моем старшем классе, где учеников, по крайней мере, можно чем-то увлечь дольше, чем на пять минут. Но двенадцатилетних ведь не только чем-нибудь увлечь нельзя надолго, их и напугать надолго – тоже невозможно. Сперва он кого-нибудь наказывает, потом тот наказанный сидит, глотает слезы, а потом, конечно, снова принимается дурить. Не потому, что он вконец испорчен или хочет бросить ему вызов, а просто потому, что он даже из чувства самосохранения не может сидеть тихо. И поэтому такие наказания – бессмысленны для поддержания порядка. Розгу стоит приберечь для сознательных дерзостей или каких-то совершенно уже неприемлемых вещей, вроде, к примеру, воровства чужого завтрака и драк. Отец Жером на меня тогда наорал. Велел не лезть в его дела. Я рассудил, что он рассержен, что какой-то юноша, почти сопляк, даёт ему советы. Или вообще – что Жером сам надеялся на место моего предшественника, когда тот ушёл, а руководство колледжа решило, что его познаний хватит исключительно для младших классов, а старших лучше доверить кандидату из Клермона. Все это было вполне возможно, и, скорее всего, было правдой, но потом я ещё пару раз встречался с другими людьми, во всем подобными отцу Жерому, и успел понять, что разозлился он не только из-за этого. Дело было не в том, что я позволил себе лезть в его работу и критиковать его методику преподавания. Он злился, потому что я залез в ту сферу, которую он считал надежно скрытой от чужого наблюдения, и очень близко подошёл к тому, что он скрывал всю свою жизнь. Дело было не только в том, что он не справлялся с толпой мальчишек в классе. Ему просто нравилось наказывать. Нравилось видеть, как его ученики бледнеют, когда он велит им подойти к его столу, нравилось чувствовать свою власть, когда эти мальчишки хныкали под розгой. И он был уверен, что никто и никогда об этом не узнает – он ведь просто выполнял свою работу! А тут кто-то заявляется к нему и начинает говорить, что он слишком охотно и легко хватается за розгу. Разумеется, отец Жером прямо-таки осатанел. Почувствовал себя, как человек, которого поймали с поличным. Когда я сообразил, что _ему это нравится_, я получил некое представление о том, о чем вы говорили мне сегодня. Понял, что школьные наказания вполне способны волновать чье-то воображение. Отцу Жерому нравилось наказывать других людей. Вы... очевидно... противоположный случай, - Даре говорил задумчиво, как человек, который разбирает сложную грамматическую конструкцию на чужом языке. - И... как вы сами относились к тем, которые были как этот ваш отец Жером? - спросил у него Адриан, внутренне обмирая, потому что он хорошо знал Даре – и знал ответ задолго до того, как тот откроет рот. Даре едва заметно усмехнулся. - Думаю, вы сами себе представляете. Они были мне отвратительны. - Простите, - сказал Адриан, чувствуя себя так, как будто бы запачкал Даре тем, что в собственных фантазиях ставил его на место этих отвратительных ему жеромов. - Не за что... Я думаю, я понимаю разницу. - А она есть?.. – вопрос сорвался с губ быстрее, чем Адриан успел прикусить себе язык. Должно быть, потому, что в его понимании особой разницы тут не было. И тут, и там – безумие, болезненное извращение желаний, чувств и воли. Темные брови Даре едва заметно шевельнулись – словно на уроке, когда Адриан удивлял его какой-то неожиданной ошибкой. - Разумеется, - ответил он. - Отец Жером использовал других людей, чтобы получить то, что хочет. Хуже того – он пользовался своим положением и чужой слабостью и беззащитностью. Его ученики никому не могли пожаловаться на его поступки, а если бы попытались, то их самих сделали бы виноватыми – валите, мол, с больной головы на здоровую. Учитель тебе всыпал за плохое поведение – так чем ты недоволен? В следующий раз не делай глупости, выполняй то, что тебе велено – тогда и жаловаться будет не на что! Жером спрятался в этой парадигме, как в хорошо укреплённом бастионе, и отлично знал, что под него не подкопаешься. Будь его ученики чуть постарше – они бы объединились и устроили ему такую жизнь, что он бы сам сбежал из того колледжа, как мой предшественник, решивший поиграть в такие игры с пятнадцатилетними. Но Жерому такое не грозило, его мальчики были не в состоянии бороться против взрослого мужчины с розгой. И все те обструкции, которые они порой пытались устраивать своему наставнику из совершенно справедливого негодования на его действия, били не по нему, а исключительно по ним самим. Отцу Жерому стоило стыдиться самого себя. Думаю, в глубине души он и стыдился – поэтому и не мог стерпеть, когда кто-нибудь ненароком прикасался к этой больной теме… Но вам совершенно не за что себя винить. Во-первых, вы не пользовались чьей-то слабостью. Во-вторых, не пытались превратить другого человека в инструмент для воплощения своих фантазий в жизнь. Сейчас – вы честно говорите мне о том, что думали и чувствовали. Это не обман и не ловушка. Там, в Верни, вы, разумеется, пытались меня вывести и посмотреть, что будет, но как только поняли, что происходит – то сейчас же прекратили. Невозможно обвинять какого-нибудь человека в том, что он не понимал, что делает и чего хочет. Но потом, когда вы это поняли, вы отнеслись ко мне со всем возможным уважением. Задвинули свои желания на задний план и стали вести себя так, как предполагали наши с вами отношения, не злоупотребляя тем, что я, чисто теоретически, мог дать вам то, чего бы вам хотелось. Готов спорить, что, когда вы тайком залезли в мою комнату и засиделись там так долго, что я застал вас с моей тетрадью, вы не думали – если Даре поймает меня со своими записями, за своим столом, то тут уж он наверняка не выдержит и решит меня выдрать! Адриан нервно хохотнул. - Конечно, нет... Я тогда пошел в вашу комнату искать письмо вашей любовницы. Блестевшие в свете камина темные глаза Даре заметно округлились. - Искать... что? Адриан рассмеялся – с облегчением и радостью, поскольку теперь он знал про историю с памфлетом, – и рассказал Даре про сценарий, который он тогда успел сочинить: с дуэлью, знатной дамой и побегом из Парижа. Даре слушал – недоверчиво и изумленно, а когда Адриан замолчал, он покачал головой и обреченно констатировал: - "Астрея" с "Амадисом", судя по всему, не пошли вам на пользу... Адриан посмотрел на Даре с уже привычной нежностью. Даре, как всегда, мысленно разбирал его поступки и искал причины наблюдаемых событий в книгах. Предпосылка: «Амадис», «Астрея», бурное воображение, семнадцать лет. Вывод: пациент начитался д'Юрфе, отсюда и его бред. Но, пока Даре размышлял о роли "Амадиса" и "Астреи" в его давних детских выдумках, сам Адриан думал о том, как сам Даре отреагировал на его запоздавшее признание. Его "что?.." не просто выражало удивление. Он смотрел так, как будто Адриан заговорил на незнакомом языке. Как если бы он был священником, которому идея о любовнице казалась странной сама по себе – если иметь в виду по-настоящему благочестивого прелата, для которого упоминание любовных связей было бы не подозрением, которое следует возмущённо опровергнуть, а просто логической ошибкой. Внутри у Адриана все сжималось от немыслимой догадки, что Даре – _его_ Даре - не просто не имел любовницы, когда уехал из Парижа. Он вообще не имел любовниц. Никогда. С момента поступления в Клермон и до сегодняшнего дня Даре, должно быть, жил монахом – больше в своих книгах, в своих увлечённых и блестящих размышлениях об этих книгах, чем в том мире, в котором он спал и ел. Эта догадка, при всей своей неожиданности, сейчас даже не казалась ему странной. Даре, который все время одевался только в чёрное – единственным цветным пятном в его костюме были только его тёмно-серые чулки, которые даже неловко было называть цветным пятном. Даре, который аккуратно ходил к мессе и очень серьезно относился к своей вере... Такой человек, конечно же, не мог иметь интрижку с кем-то вроде Жанны. А иметь семью он не хотел – поскольку человек, который должен кормить жену и детей, связан по рукам и ногам, и никогда не сможет, глядя Ришелье в лицо, сказать ему, что погоня за властью и могуществом в глазах христианина – сатанизм. Адриан смотрел на Даре, позабыв про почти остывшее вино, и Даре в первый раз за время их знакомства казался ему почти хрупким. И одновременно – эта детская неопытность Даре не вызывала ни сочувственной усмешки, ни желания посмотреть на него сверху вниз, поскольку Даре было абсолютно все равно, что кто-нибудь подобный Шатийону высмеял бы его поведение и заявил, что ни в Париже, ни Лионе не живут монахами, и оставаться девственником для здорового мужчины, не имеющего сана – неприлично и смешно. Даре взвешивал все на своих собственных весах, а ценности всех остальных людей, от Ришелье до Шатийона, не имели в его мире никакого веса. Это завораживало. Сейчас Адриан вполне мог бы воспользоваться оборотом разговора и сказать – ну да, с этой дуэлью и духовной дочерью Мерсье, которую я посчитал вашей любовницей, конечно, вышло глупо, ну а _вообще_? Когда вы отказались вступить в орден Иисуса – вы делали это потому, что хотели со временем жениться?.. Подобный вопрос звучал достаточно невинно, но Даре бы, несомненно, понял, что его интересует. И почти наверняка ответил Адриану и на заданный, и на не заданный вопрос – так же честно и обстоятельно, как Адриан только что рассказал ему о своих чувствах и фантазиях. Адриан уже успел понять, что в таких вещах Даре был щепетилен: он чувствовал себя обязанным отвечать откровенностью на откровенность, доверием на доверие, и прямотой на прямоту. После того, как он сказал ему – «скажите, что еще вам нравится, я хочу это знать», Даре сочтёт, что Адриан тоже имеет право задавать вопросы – даже деликатные и касавшиеся внутренней жизни собеседника – и получать на них серьезные и откровенные ответы. Адриану нравилось такое отношение Даре, но сам он не хотел этого равенства. Он не хотел, чтобы Даре делился чем-то личным потому, что после сказанного раньше Адриан имеет право это знать. Он предпочел бы эту откровенность, как подарок или как милость. Как награду, которую нужно не потребовать, а заслужить. Он не хотел бы разрушать свое благоговение перед Даре и ощущение, что он _не смеет_ ни о чем его расспрашивать – когда-то, в Верни, его это задевало, но довольно быстро он начал это ценить. Находить в этом то же самое очарование, что и в приказах вроде «Сядьте», «Встаньте», «Пейте»… Дойдя до последней мысли, он спохватился и допил вино. Сочтя, должно быть, что после такой беседы Адриану следует отвлечься, Даре повел его вниз - "пойдёмте, покажу вам, где я ужинаю, когда не ем у себя...". Маленький уютный трактирчик находился на соседней улице, и Даре в нем, по-видимому, знали, потому что усадили в глубине продолговатого нижнего зала, под висячей лампой (он, наверное, и здесь привык читать, разделавшись с едой!), в облаке уютного тепла от кухонных печей. Кормили в этом неприметном заведении, действительно, недорого и вкусно. Хозяйка принесла quenelle с подливкой из муки и лука, жареную рыбу (шел Великий пост, так что почти все меню было постным) и вполне пристойное вино. - Видите, жизнь в Верни сделала меня сибаритом, - со смехом сказал Даре, когда Адриан похвалил местную кухню. - Раньше я просто покупал то, что оставалось к вечеру у хозяина близлежащего трактира, нес к себе и ел холодным. А после вашего дома начал размышлять, где можно хорошо поужинать... Хозяйка принесла ещё вина, хотя они до сих пор не успели покончить с первым кувшином, задержалась у стола, чтобы спросить, понравилась ли им еда и нужно ли им что-нибудь еще. По тем взглядам, которые далеко не старая ещё трактирщица бросала на Даре, Адриан заподозрил, что удивившие его цены на еду были связаны вовсе не с трактиром – Старый город никогда не был особенно дешёвым местом, – а с сугубо личным интересом этой женщины к Даре. Она явно лелеяла надежду, что однажды этот молчаливый молодой мужчина в строгом черном пурпуэне всё-таки переключит внимание с корзинки с хлебом и стоящей перед ним тарелки на ее чепец и выразительное декольте. "Надо найти поблизости какой-нибудь другой трактир и пригласить туда Даре" - подумал Адриан, и с ослепительной улыбкой потянулся забрать у трактирщицы кувшин, прежде чем Даре вздумалось помочь ей разливать вино и дать ушлой хозяйке повод ненавязчиво коснуться руки гостя. Не то чтобы в этом была реальная необходимость – если уж Даре до сих пор не ответил на её авансы, то тревожиться было определенно не о чем. Но, как говорится, бережного Бог бережёт...