Longe a perfecto

Рутина установилась сама собой. Адриан почти перестал бывать у себя дома, и с друзьями из Президиала тоже виделся гораздо реже, чем обычно, потому что почти все свободное от службы время теперь проводил с Даре. Прямо от Сюрсье он теперь шел к Даре, благо до знакомого красного здания с небольшой мраморной Мадонной, украшавшей нишу в торце дома, от Президиала можно было дойти за пять минут. За две, если по-настоящему ускорить шаг и срезать путь через трабуль. Адриан всегда шел к Даре почти бегом. Он уже перестал бояться, что его визиты начнут утомлять Даре. Прощаясь с ним, деликатный Даре обычно первым спрашивал его – «Вы свободны завтра?..». Или, если по какой-нибудь причине не мог пригласить его на следующий день, сразу же сообщал причину – «извините, Адриан, я завтра должен принять старого знакомого, с которым мы когда-то виделись в Париже». Или – «отец Ле Грандье пригласил меня поужинать с ним, он хочет показать новые книги, которые он купил для библиотеки в Тринитэ». И всегда – «Приходите послезавтра». В этих объяснениях Даре ясно звучало – если бы я не был занят, я охотно пригласил бы вас и завтра тоже. Даре охотно, со свойственной ему щедростью давал своему бывшему ученику понять, что он радуется их частым встречам не меньше самого Адриана, и сидевшая внутри неловкость и тревога, что Даре сочтет его слишком навязчивым, довольно быстро испарились. Осталось – такое же спокойное, теплое чувство, с которым он относился к близости Даре во время жизни у себя в Верни. Да, _разумеется_, они видятся почти каждый день, и это – совершенно правильно, необходимо и естественно. Дни становились все теплее, и по воскресеньям они больше не сидели в комнате Даре, а бродили по набережным, бросали кусочки хлеба лебедям и уткам и беседовали обо всем на свете. Находившись до гудящих ног, они устраивались на земле, в тени какого-нибудь дерева – с бутылкой сидра или же вина, завернутой в салфетку, и с какой-нибудь купленной у уличных торговцев снедью, - и неспеша, с удовольствием закусывали. Пасха в этот год пришлась на двадцать восьмое марта, и Адриан, радуясь окончанию поста, накупил жирных пирожков с бараниной и перепачкал мясным соком руки и лицо. Адриан вытер пальцы сперва о траву, а потом о штаны, и посчитал, что результат вполне сойдет – вставать и спускаться к воде ему в эту минуту было лень. Даре рассмеялся, достал носовой платок – не кружевной, как у знакомых Адриана из Президиала, а самый что ни на есть простой, почти квадратный, из некрашеного льна, – и вытер ему угол губ и подбородок. Адриан уже наелся, но прикосновение к коже мягкой ткани и пальцев Даре ему понравилось, и он решительно полез в свой бумажный кулек за новым пирожком. Даре посмотрел на него с видом кроткого отчаяния, означающего, вероятно – «Господи, за что мне это?», и демонстративно вручил Адриану свой платок. Эта идиллия была нарушена только однажды – когда Адриан бездумно отпустил какой-то насмешливый комментарий о лионских евреях – совершенно между делом, так же равнодушно, как подобные ремарки отпускали в разговорах его товарищи из Президиала. Но лицо Даре закаменело. - Насмехаться над евреем потому, что он еврей – это ничуть не лучше, чем презирать человека в моем положении за то, что он – не дворянин, - сообщил он. – Разве вы полагаете, что это обстоятельство даёт вам право надо мной смеяться или говорить обо мне грубо?.. Адриан молчал и хватал воздух ртом, как сом, которого рыбаки с пристани только что вытащили из воды и демонстрировали столпившимся вокруг них зевакам. Он не представлял, что ему нужно будет объяснять Даре, что для него его происхождение никогда не имело ни малейшего значения, и потому не подготовился к такому повороту разговора. Даре явно понял его замешательство, и сухо усмехнулся. - Это был риторический вопрос, - заметил он. - Но, согласитесь, в глазах многих из ваших знакомых смеяться над мелочными, жадными и трусливыми буржуа – так же естественно, как насмехаться над "жадными, мелочными и трусливыми" евреями. И справедливости в подобных замечаниях – примерно столько же. - Простите, - пролепетал Адриан – на этот раз без того томного, приятного тепла, которое испытывал, когда Даре брался его за что-нибудь отчитывать. – Я просто не... - Вы просто не подумали, - кивнул Даре. - Я понимаю. В вашем положении естественно не думать о таких вещах. Вы, вероятно, возмутились бы, если бы кто-то из ваших друзей начал смеяться над иезуитами или же стал бы говорить, что все преподаватели латыни – кучка перезрелых девственников, которым приятно издеваться над мальчишками в колледжах – в отместку за свою не задавшуюся жизнь. Такие вещи говорятся чаще, чем вы думаете. Но, услышав что-нибудь подобное, вы бы наверняка одернули своего друга, потому что вы подумали бы обо мне и ощутили бы, что вас такие шутки злят и задевают. А смеяться над евреями удобно. Никто никогда не скажет: замолчи, ты оскорбил моего друга! – потому что все участники беседы смотрят на евреев исключительно со стороны и сверху вниз. Но, согласитесь, никакая шутка не становится менее грубой или глупой от того, что никто не способен на собственной шкуре ощутить всю её неуместность. Адриан снова начал каждый раз ходить к воскресной мессе, но не в приходскую церковь на Беллькуре, а в собор Сен-Жан, где, к счастью, всегда собиралось такое количество народа, что на еще одного нового прихожанина внимания обратили не больше, чем на муху, севшую на край кропильницы с водой. Излишнее внимание в данном конкретном случае было бы совершенно ни к чему, поскольку церковь он сменил ради Даре – ради шанса лишний час побыть с ним рядом в воскресенье утром, благо Даре никогда не говорил, что присутствие Адриана его отвлекает. Адриан осознавал, что совершает кощунственный, по большому счету, акт поклонения вполне реальному, живому человеку вместо мыслей о святых или о Боге, но извинял себя тем, что в церкви общество Даре никогда не порождало никаких фривольных мыслей. Если он и думал о стоявшем с ним мужчине в черном пурпуэне, погруженном в свой молитвенник, то вспоминал совсем другие вещи – доброту Даре и его сдержанность, его готовность понимать других людей и неизменно заступаться за обиженных... После того случая, когда Адриан так неудачно высказался про евреев, а Даре внезапно резко осадил его, Адриан не сдержался и высказал свои мысли вслух – что, мол, многие люди слышат какие-нибудь несправедливые или обидные слова в свой адрес, но только Даре способен был задуматься и начать слышать то же самое в случайной фразе о евреях. Для Адриана это был способ вслух сказать то, что он и так все время думал про себя: что Даре – удивительный человек, и что он больше кого-либо другого в целом мире стоит того восхищения и поклонения, которое испытывал по отношению к нему сам Адриан. Но Даре воспринял те его слова, как утверждение, и возразил: - Нет, Адриан – со своим личным опытом я связал это наблюдение о шутках про евреев куда позже. А сначала я просто читал Евангелие – «где нет ни эллина, ни иудея, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос». Когда я читал это, то подумал, что Библия призывает отбрасывать все внешнее и наносное в других людях, и видеть в каждом человеке – образ Божий. - Разве в «Послании к Колоссяням» Павел не имел ввиду только евреев, обратившихся в христианство? - спросил Адриан, смутно помнивший, что написание Павлом этого текста было вызвано спором об обрезании и прочих еврейских традициях в раннехристианских общинах. Даре улыбнулся и одобрительно кивнул, как учитель, довольный разумным возражением ученика. - Да, полагаю, что сам Павел говорил только о них. Но, когда когда-нибудь человека вдохновляет Бог, ему случается сказать нечто более мудрое, чем думает он сам. Проблема Павла – в том, что Бог вдохновлял его далеко не всегда, но, вне зависимости от того, были какие-нибудь его мысли вдохновлены Богом или нет, писал Павел всегда непререкаемо и обращался к своей пастве свысока. Не знаю, насколько уместно обвинять апостола и главную опору христианской церкви, но, честное слово, трудно отыскать какой-то раннехристианский текст, который бы сильнее наводил на мысли о грехе гордыни, чем послания святого Павла... Сам он, вероятно, видел в таком стиле речи качество пророка божественных истин, но на самом деле уходил от лексики пророка в лексикон земных властей. Как Даре и пообещал ему, он занимался с ним латынью и правил прошения, которые Адриан составлял для своего патрона. Точнее, не столько правил, сколько помогал в их составлении, поскольку писал Адриан теперь не у себя, а у него – за тем же самым столом, за которым Даре проверял в это время работы своих учеников из Тринитэ. Это было очень удобно – если возникало какое-то затруднение, то можно было сразу же спросить Даре, как будет правильно, не дожидаясь, когда он проверит законченный текст. Адриан делал над собой усилие, чтобы не дергать соседа по мелочам, а обращаться к нему исключительно тогда, когда он в самом деле находился в затруднении. Потом Даре просматривал написанное им и иногда устраивал вокруг какой-нибудь его ошибки небольшой урок латыни. Это было совершенно замечательно, хоть Адриан и чувствовал, что от подобной жизни – сперва сидение за столом в Президиале, потом работа с бумагами, потом урок с Даре – все тело затекает, и спина под вечер ноет, как у старика. То ли дело было жить в Верни, где можно было совмещать занятия с поездками верхом и где не приходилось каждый день писать так много лишнего! - Ну, разумеется, у вас болит спина – вы же сидите черти как, - сказал Даре с сочувствием и лёгким раздражением, когда Адриан в очередной раз пожаловался на боль в плечах после возни с бумагами. – Когда вы ездите на лошади, то вы же понимаете, что сидеть в седле нужно правильно – держать осанку, не напрягать руки, не совать сапог слишком глубоко в стремя – помните, вы сами мне рассказывали, когда мы вместе катались по холмам вокруг Верни. И это несмотря на то, что я на боль в спине не жаловался! А что бы вы сказали человеку, который сидит в седле, искособочившись и согнув шею – и при этом жалуется, что у него что-нибудь болит?.. - Ну а что шея? Мне так лучше видно... - попытался оправдаться Адриан. Но Даре отмахнулся. - Бросьте... Вы, во-первых, не в том возрасте, чтобы вам было "лучше видно", когда вы касаетесь страницы носом. Во-вторых, когда мы ходим в город, вы за целую лигу видите все то, что вас интересует - так что нечего оправдывать свою расхлябанность проблемами со зрением. Сядьте ровно. - Да куда ровнее-то?.. - проворчал Адриан себе под нос. Он полагал, что, если у Сюрсье он в самом деле и скучал, почти сползая от скуки на стол, и позволял себе сутулиться (какая разница, все равно на него никто не смотрит, а если бы даже и смотрели - ему что за дело!), то уж в этой комнате, в присутствии Даре, он всегда старался держаться собрано. - Ровно – это вот так, - Даре внезапно оказался за его спиной, и, положив ладони по две стороны от белого отложного воротника, с силой расправил ему плечи. Адриан застыл, забывая дышать, вдоль позвоночника побежали мурашки. - Это место, - Даре скользнул пальцами по его рубашке и нажал позвонок на ладонь ниже шеи. Адриану показалось, будто от прикосновения чужой руки на коже остается сияющая полоса, настолько это было непривычно и приятно, – должно оставаться впереди лопаток, а не сзади. Вы сами не замечаете, что горбитесь. А здесь, – рука Даре поднялась выше, и Адриан опять не сумел понять, то ли он в самом деле только что _погладил_ его спину кончиками пальцев, то ли просто поленился убрать руку, – голова должна оставаться на той же линии, что и спина. Не гнуться. Не ложиться ухом на плечо. А просто. Оставаться. Ровной, - произнес Даре медленно и раздельно, как будто бы успел отчаяться, что Адриан поймет обычные слова. - Если вы способны держать голову прямо, когда ходите по городу – то чем вам мешает лист бумаги на столе?.. - Хорошо... Я попробую, - пробормотал смущённый Адриан, не зная точно, чего хочет больше - чтобы Даре перестал считать, что он болван, с которым нужно говорить этим раздельным, намерено терпеливым тоном – или чтобы он подольше стоял рядом, держал руку на его спине и отчитывал его дальше. - Разумеется, попробуете, - подтвердил Даре. - Берите перо и пишите. - Что писать? - не понял Адриан. - Какая разница?.. Я вам что-нибудь продиктую. Или, если вам так больше нравится, то можете раз тридцать написать "мне стоит думать о своей осанке, когда я работаю". - Диктуйте, - быстро сказал Адриан. Даре негромко рассмеялся за его спиной - и начал диктовать что-то из Цицерона. Адриан не вдумываться в смысл – навык бездумно записывать услышанное он успел в совершенстве отточить в Президиале, а сейчас Даре был слишком близко, чтобы отвлекаться на римское красноречие. Ему казалось, что он ощущает исходящее от стоявшего рядом с ним Даре тепло. Однако, когда он немного вошёл в ритм, и перо начало скользить по белому листу бумаги со своей обычной гладкостью, Даре внезапно поднял руку и, запустив пальцы в волосы у него на затылке, слегка потянул назад. - Голову прямо, Адриан!.. Адриан чуть не подскочил. Перо у него в пальцах дрогнуло и брызнуло чернилами. - Ещё, - осипшим голосом произнес он. - Что "ещё"? - Сделайте так ещё раз. Даре немного помолчал, как будто взвешивая его просьбу на невидимых весах - так, как он делал это всякий раз с просьбами Адриана. Про его фантазии на тему розог он сразу ответил – "Не сейчас", и на его лице читалось - "Мне надо подумать". И, хотя это было гораздо лучше, чем "я больше никогда не хочу это слышать" или просто взгляд, полный непонимания и ужаса, Адриан тогда все равно испытал жгучее разочарование. С розгами внутренние невидимые весы Даре, видимо, остановились в равновесии – не побеждало ни решительное "нет", ни "ладно, к следующей встрече раздобуду прутья. Очень вам советую не ухудшать своего положения и не пытаться между делом меня чем-то рассердить – можете мне поверить, что это и без того больнее, чем вы думаете". Но в данном случае Даре, по-видимому, посчитал, что просьба Адриана вполне выполнима - не когда-нибудь потом, в довольно неопределенном будущем, а именно сейчас. Пальцы скользнули глубже, сжались, потянули – властно и одновременно мягко, потому что Даре, судя по всему, всё-таки не желал причинить ему боль. Адриан рвано выдохнул. Подался следом за чужой рукой назад, послушно позволяя запрокинуть себе голову. Пальцы Даре разжались, помассировали наклонившийся к нему затылок, словно награждая за готовность подчиниться. Адриан едва не застонал от удовольствия. Сидел, прикрыв глаза, и дышал ртом, больше всего боясь, что Даре сейчас решит – хватит, и уберет руку. Даре, вероятно, это понял. Рука поднялась чуть выше, вплелась в волосы возле макушки, там, где кожа была более чувствительной, и потянула снова – на сей раз с внятной, вызывающей приятные мурашки болью. Адриан задышал чаще. - ...Спасибо, - выдохнул он, когда Даре огладил его голову в последний раз и отпустил его. Увидев на столе Даре стопку из тридцати, если не сорока тетрадей, Адриан выразительно присвистнул. - Господи, Даре, что это?.. - Scriptiones. Латинские сочинения класса риторики, - ответил Даре так, как будто Адриан никогда раньше не видел сочинения его учеников. И только после этого, ответив на поставленный вопрос, перешел к сути дела – Все три декуриона в моем классе одновременно слегли с простудой – у меня такое подозрение, что они вместе где-нибудь шатались, понадеявшись на солнце, и одновременно заболели, весной это самая обычная история. А в результате их работа в этот раз свалилась на меня. Из бесед с Даре Адриан, хоть и не учившийся в колледже сам, уже успел понять, что латинские сочинения юноши в Тринитэ сдавали каждый день, но их первичную проверку выполнял назначенный «декурионом» староста. Декурион сообщал преподавателю, кто вообще не сдал работу, возвращал на переделку самые слабые тексты с обилием грамматических ошибок, и тем самым сильно упрощал работу латиниста. - Погодите, погодите… Один из ваших декурионов, по чистой случайности, не Кристоф де Лонэ?.. – спросил Адриан, вспомнив, что недавно заболевший младший брат Филиппа де Лонэ учился в Тринитэ и, кажется, по возрасту должен был посещать именно класс риторики. - Да, Кристоф де Лонэ, - кивнул Даре. – Вы что, знакомы?.. - Его старший брат служит в Президиале, - сказал Адриан. – Я думаю, что я и двоих других ваших декурионов знаю – то есть, не по именам, а в лицо. Они с Кристофом на спор прыгали в Сону с причала за Сен-Полем. - В Сону? В начале апреля?! – поразился Даре. - Угу. Даре покачал головой – с усталым удивлением – но даже возмущаться такой глупостью не стал. Берег, должно быть, силы для тетрадей. - Дайте мне половину, - сказал Адриан, садясь на свой обычный стул. Даре повернул голову и посмотрел на него тем внимательным взглядом, от которого хотелось одновременно выпрямиться и спрятать руки за спину. - Я серьёзно, - сказал он. - Давайте, я побуду вашим декурионом. На ученическую латынь меня должно хватить. Вы будете возиться с этим до полуночи. - Это мои ученики, Адриан, - сказал Даре, как будто Адриан предлагал не помочь с тетрадями, а вместо него пойти завтра в Тринитэ. Адриан выразительно развел руками – ну, конечно, ваши, кто же спорит-то!.. Чтобы отметить на полях ошибку в чужом тексте, не нужно быть преподавателем. Если пятнадцатилетнему мальчишке-декуриону можно помогать Даре с такой работой, тогда почему ему нельзя? - Только грамматику, - сдавшись, сказал Даре. – Стилистику и все, что связано со строем фразы, оставляйте мне. Просто поставьте метку на полях. - Слушаюсь, сударь, - сказал Адриан, взяв верхнюю тетрадь из стопки на столе. Даре невольно дёрнул углом рта – и вернулся к чужому сочинению. Ученик описывал момент, когда Ганнибал указывает солдатам на заснеженные вершины, и написал «Alpes nece opertae» – «Альпы, покрытые убийством». Адриан прочёл дважды, прежде чем сообразил, что автор перепутал «nix, nivis» – снег, с «nex, necis» – смерть, убийство. Результат вышел почти пророческий – Альпы, покрытые убийством, были, в общем-то, именно тем, что ожидало ганнибалову армию на перевале. Адриан подчеркнул ошибку, немного поколебался – и позволил себе написать рядом со строчкой – «nix!». Кто там станет разбираться, где почерк декуриона класса, а где рука де Верни… Не удержавшись, он рассказал про «покрытые убийством Альпы» своему соседу по столу. - Н-да. Дальше еще хуже, - заметил Даре, мельком глянув ему через плечо. Адриан быстро понял, что Этьен имел ввиду – в следующем абзаце автор сочинения писал, что Ганнибал «elephantis paratis, orationem magnam habere». Он, очевидно, подразумевал, что Ганнибал произнес речь перед солдатами, закончив все приготовления к походу, и «elephantis paratis» означало – «когда слоны были подготовлены». Но из-за спотыкающейся авторской латыни это выглядело так, словно слоны, подготовившись, принялись произносить великую речь вместо Ганнибала. - Ораторствующие слоны, - сказал Адриан. - Положите тетрадь, - велел Даре. Но де Верни уже не мог остановиться. - Они, видимо, готовились. «Elephantis paratis». Долго и тщательно. Репетировали по ночам. Составляли план речи… - Адриан. - …согласовывали тезисы… - Хватит. Это нехорошо. Это – Пьер Сеньоре. У него в том году умер отец, мать отправила его в Тринитэ на стипендию. Он старается. Адриан прикусил язык. Действительно, для Даре за всеми этими нелепыми ошибками стояла чья-то личная история – и хорошо знакомое ему лицо. - Простите, - сказал он. - Ничего, - вздохнул Даре. – Это вполне естественно… Автор второго сочинения вложил в уста своего Ганнибала нечто подозрительно напоминавшее любовное послание – «O Italia, terra pulchra et benigna, ad te venimus…» — «О Италия, земля прекрасная и благостная, мы идём к тебе!». Дальше – ещё нежнее: «Te semper desideravimus», «Мы всегда тосковали по тебе». Ганнибал стоял перед строем и признавался Апеннинскому полуострову в нежных чувствах. Помня выговор Даре, Адриан cтиснул зубы, поставил пометку на полях и перевернул лист. На обороте влюблённый Ганнибал, видимо, решил перейти к делу, и пообещал солдатам: «Italiam capiemus et tenebimus» — «возьмём Италию и будем её удерживать». Выражение вполне обычное для текста о войне, но после предыдущих излияний начинающее выглядеть крайне двусмысленно. Адриан звучно хрюкнул и подумал, что мысли у автора в момент написания этого сочинения явно были заняты чем-то не тем! Следующий ученик попытался воспроизвести цицероновский период – длинную, многослойную фразу с вложенными придаточными, – и запутался, как муха в паутине. «Римляне, которые, будучи побеждены, хотя прежде побеждавшие, однако теперь…» – фраза обрывалась, и за ней следовала новая, начинавшаяся с заглавной буквы, так, словно автор молча признал катастрофу и решил начать с чистого листа. Адриан постепенно входил в ритм. Хозяин шестой или седьмой попавшейся ему тетради писал судорожным, мелким почерком, наводящим на мысль, что автор писал в спешке или в страхе. Ганнибал у него произносил странную и сбивчивую речь, по большей части состоящую из риторических вопросов. «Nonne fortes sumus? Nonne patriam amamus? Nonne deos colimus?» Разве мы не храбры? Разве не любим отечество? Разве не чтим богов? И дальше в том же духе – вопрос за вопросом, с нарастающей тревогой, словно Ганнибал не столько воодушевлял войско, сколько убеждал самого себя. Грамматически – всё верно, хоть и чересчур однообразно. Но было в этих вопросах что-то настоящее – какая-то неуверенность, которую сочинитель, скорее всего, испытывал сам и незаметно передал своему Ганнибалу. Потому что его Ганнибал – боялся. Стоял перед армией из сорока тысяч человек и, судя по всему, боялся каждого из них… Адриан вдруг подумал, что Даре, наверное, не просто так заколебался, прежде чем отдать ему эти тетради. Потому что даже скучное школьное сочинение, написанное на латыни, это все-таки – окно в чужой внутренний мир, и, даже когда автор текста меньше всего хочет этого, он все равно невольно пишет о самом себе. Этот ученик единственный из всех додумался вставить в ганнибалову речь описание трудностей перехода, и Адриан на секунду даже воодушевился, пока не добрался до фразы «milites per saxa et nives repere debebunt» — «солдатам придётся ползти по камням и снегу». Автор, очевидно, не чувствовал разницы между «repere» и «procedere» – раз оба слова означают продвижение вперед, то и для перехода через Альпы подойдет любое. Дальше – хуже. «Equi et elephanti quoque repent» – «лошади и слоны тоже ползут». Адриан представил себе ползущего слона – и поднял взгляд на своего соседа по столу. - Даре. - Ну, что там?.. - «Elephanti repent». - Где?.. – невольно отложив перо, спросил Даре. Адриан радостно осклабился, придвигая ему тетрадь. - Вот. Ганнибал ведёт армию через Альпы. Все ползут. Люди ползут, лошади ползут, слоны ползут. - Ползут, — повторил Даре с отсутствующим видом. — Все. - Все. «Per saxa et nives». По камням и снегу. В Даре в этот момент явно происходила трудная борьба – то ли возмутиться, что Адриан продолжает свои шутки после его предыдущего «нехорошо», то ли все-таки рассмеяться. В результате в схватке между человечностью и чувством долга человечность победила, и Даре, уронив лоб в подставленную руку, рассмеялся. - «По камням и снегу» – это хорошо, - все же заметил он пару секунд спустя. – Мне вообще нравится думать, что хоть кто-то из учеников, пока писал эту работу, не просто вспоминал латинские слова, а воображал подобные детали. Представлял себе на месте Ганнибала. Может, даже слышал про себя, как воет ветер на альпийском перевале… Работу с тетрадями Даре закончил ненамного позже, чем обычно, несмотря на то, что самих по себе работ в этот раз было втрое больше. - Никогда бы не подумал, что проверять латинские сочинения может быть так забавно, - сказал Адриан, весело глядя на Даре. Как ни крути, но с его помощью они выиграли по меньшей мере час! - Честное слово, эти сочинения были забавнее любого представления из всех, которые я видел. Скажите, Даре, я тоже писал такую чушь?.. Он спросил небрежно, ожидая, что Даре ответит – ну, конечно, нет. Вы были старше, и латынью в тот момент тоже владели лучше, чем эти мальчишки. Думаю, вы сами хорошо об этом знаете и просто прибедняетесь, чтобы я лишний раз вас похвалил! Но Даре смотрел на него задумчиво и не спешил отмахиваться от его вопроса. Адриану стало неуютно. - В самом деле? – севшим голосом уточнил он. – У меня слоны тоже ползали? - Ну, не слоны... - сказал Даре, и тут же все испортил простодушным дополнением - Если вы помните, я никогда не задавал вам сочинения о переходе через Альпы. Адриан чуть не застонал. В один из дней в конце апреля Шатийон позвал Филиппа де Лонэ, самого Адриана и других своих знакомых по Президиалу вместе покутить и выпить в том самом трактире, в котором он когда-то – как сейчас казалось, в прошлой жизни, – задел де Марсака замечанием о его удивительном везении в игре в ландскнехт. Адриан сообщил Даре, что завтра не сможет прийти к нему, поскольку собирается пойти в трактир с друзьями из Президиала. Но на самом деле, хотя поначалу Адриану было весело, и он охотно выпил несколько стаканов, очень быстро разговоры за столом начали утомлять его своей поверхностностью. Никто, в сущности, ни с кем не говорил – Шатийон пригласил на эту попойку то ли восемь, то ли девять человек, так что за столом было шумно, беспорядочно и скучно. Адриан поймал себя на том, что перестал следить за обрывками реплик, которыми перебрасывались его собутыльники, и вместо этого пытается представить, чем сейчас занят Даре. Смутное ощущение, что он тут просто _зря теряет время_, когда мог бы заниматься чем-то куда более полезным и приятным, заставило его нетерпеливо качнуться на табурете. А мгновением спустя он сам себя спросил – я что, привязан, что ли?.. Будь я тут один, или хотя бы вместе с де Лонэ – невежливо, конечно, было бы просто подняться и сбежать. А так – никто даже и не заметит. Одним человеком больше, одним меньше… Шатийону я сейчас не нужен, ему нужна шумная компания, чтобы было с кем пить, смеяться и кутить. Он встал, сослался на шум в голове и на желание пройтись, предложил удивленным этим заявлением соседям по столу распоряжаться по своему разумению едой, которую он успел заказать, и, оставив на столешнице несколько монет, поспешил к выходу, чувствуя себя, словно школьник, который удачно сбежал с нудного занятия. Даре открыл дверь и, кажется, немного удивился. - Адриан?.. А как же ваша встреча? - Мне там было скучно, - сказал он. - Напиться вы при этом, тем не менее, успели, - оценил Даре. – Ладно. Садитесь, отдохните. У меня еще куча работы, я сегодня не рассчитывал вас принимать. Адриан сел к столу, немного посидел, наслаждаясь знакомой атмосферой этой комнаты, а потом начал от нечего делать листать тетради учеников из Тринитэ. Потом тетради ему надоели, и он взялся за чернильницу Даре. Тот выразительно нахмурился. - Вам некуда деть руки, де Верни? Займитесь чем-нибудь полезным. Почитайте. Но слегка подвыпившему Адриану не хотелось ничего читать. Апрельский воздух из открытого окна пах вечером, цветами, далекими ароматами еды из находившихся дальше по улице трактиров, и ему хотелось, чтобы Даре бросил свои бесконечные занятия, пошел с ним в город, позволил угостить себя ужином… А потом они вместе спустились бы к реке, и Даре бы сидел, опираясь спиной на ствол растущей рядом липы, а Адриан прислонился бы боком к его плечу. А потом, может быть, сполз ниже и пристроил бы на этом плече голову. Если даже в сгущающейся темноте их кто-нибудь увидит, все решат, что один из гуляющих по городу молодых людей просто слишком много выпил и устало опирается на своего товарища… Захваченный этими мыслями, он продолжал щелкать крышкой чернильницы Даре – с довольно мерзким, монотонным звуком. - Адриан. Вы мне мешаете, - сказал Этьен. – Вас что, связать?.. - Да, сударь, - быстро отозвался Адриан, которому – в нынешнем его состоянии – эта идея понравилась даже больше, чем в любой обычный день. Даре, видимо, понял, что, раздразнив Адриана таким словом и вернувшись к ученической работе, он свое положение уж точно не улучшит. Он усмехнулся, встал со стула, и, подойдя в Адриану, аккуратно свел его запястья и стянул их своим носовым платком. После чего, оставив Адриана – с бешено колотившимся сердцем и фантомными прикосновениями чужих пальцев к коже на его запястьях – вернулся к работе, то ли ласково, то ли все-таки строго сказав де Верни – «Вот так. Теперь сидите тихо». Несколько минут Адриан в самом деле сидел тихо, наслаждаясь этим новым ощущением. Платок Даре стягивал руки – не сильно, но все же довольно ощутимо. Он сидел – со связанными руками и с приказом сидеть тихо – а Даре работал. И это было прекрасно. Лучше, чем он мог себе представить месяц или даже неделю назад. А уж во времена его учебы у Даре в Верни он просто захлебнулся бы, представив себе что-нибудь подобное. Но именно сегодня этого было недостаточно. Адриан поднял связанные руки – и стянул со стола лежавший ближе всего к нему лист. - Так, - поднимая голову, сказал Даре. – Вы, Адриан, сегодня вечером просто невыносимы. Верните мне мой платок и идите домой. В какой-то другой день Адриан испугался бы, что зашел слишком далеко и все испортил. Но сегодня чувство самосохранения отказывало. Он упрямо мотнул головой. - Если вы хотите, чтобы я пошел к себе, то вам придется встать и вытолкать меня отсюда силой. Потому что сам я не уйду, – сказал он с вызовом, с жадностью глядя на Даре. Даре слегка нахмурился и встал – таким решительным движением, что Адриану на секунду стало страшно, что Даре сейчас и правда силой выпроводит его вон. Он был готов просить прощения и уверять, что просто глупо пошутил, но Даре, рывком стянувший свой платок с его запястий и поднявший бывшего ученика со стула, потянул Адриана не к дверям, а в противоположном направлении, вглубь комнаты, и Адриан с колотящимся сердцем подчинился, рассудив, что оправдания и извинения вполне можно пока попридержать. Даре сел на край кровати, продолжая тянуть Адриана за запястье, и одним движением – не грубым, но непререкаемым – заставил его согнуться, опускаясь животом и грудью на свои колени. Адриан охнул. Странно, он вроде бы представлял себе такую ситуацию столько раз, что и не сосчитаешь, а вот именно сейчас – не ожидал, и, как всегда с Даре, был застигнут врасплох. Он лежал поперек чужих колен, руками и ногами упираясь в половицы, с волосами, упавшими на лицо, и не мог до конца поверить в то, что он – не спит. Даре слегка поправил его положение, как будто бы был не вполне доволен тем, как лежит Адриан, которого он только что поставил в эту детскую, нелепую и унизительную позу, а теперь, по-видимому, собирался продолжать. То есть – отшлепать Адриана, как ребенка, который истощил лимит его терпения. Это предположение тут же оправдалось, потому что Адриан почувствовал первый удар. Звук был мягким и приглушенным. Ладонью через штаны – не столько больно, сколько унизительно. Адриан схватился за ногу Даре, за его щиколотку, обтянутую чулком, а запястье второй руки прикусил зубами. То, что поднималось изнутри – от этого шлепка, от ощущения бедра Даре под животом, и от чужой руки на пояснице – было абсолютно не произносимым, потому что это было не детское «хватит, я все понял!», а «пожалуйста, ещё». Даре продолжал его шлепать – буднично, как будто делал это каждый вечер. Адриан кусал запястье. Будет след, синяк, завтра придётся объяснять… нет, не придётся, никто не заметит... Все тело – горело и пульсировало, от делавшихся мало-помалу ощутимыми и болезненными шлепков, от позы, от того, что Даре держал его, как мальчишку, и шлепал, как мальчишку, и на сей раз – не в его воображении, а наяву. После очередного удара Даре положил ладонь и не убрал. В другое время ощущение чужой руки через сукно вызывало бы только приятное тепло, но сейчас, после всех ударов, пускай и не сильных, это было – тяжесть и болезненное жжение. - Достаточно, - сказал Даре. – Вставайте, Адриан. Надеюсь, вы больше не станете дурить. Первые несколько секунд Адриан не двигался – так и лежал, опустив голову, с влажной рукой, на которой уже проступала полоса зубов. Потом он сполз с колен Даре – не встал, а опустился на пол, сел у ног Даре, не обращая внимание на дискомфорт и боль, положил руку ему на колено. Глядел снизу вверх и сам не знал, что ему сейчас хочется сказать – «Спасибо», или же «Простите, что я вас дразнил», или «Боже, Даре, как же мне сейчас хорошо!..». - Пьяный дурак, - сказал Даре, отбросив ему волосы со лба. - Да, сударь, - с готовностью согласился Адриан. Его бывший наставник закатил глаза. - Ложитесь спать. Вы перебрали. Часа через полтора я вас разбужу и отправлю домой. - Я не хочу домой. Может быть, часа через полтора мы пойдем ужинать? Если, конечно, вы закончите вашу работу, - быстро добавил Адриан, поскольку он и так уже достаточно испытывал терпение Даре. Тот понял – и едва заметно усмехнулся. - Может быть. Ложитесь, Адриан.