Longe a perfecto

Общение с Пьером Барбье, восстановившееся после встречи на воскресном книжном рынке, оказалось менее тяжелым, чем опасался Даре. Барбье перестал третировать его, словно ребенка, и по большей части вел себя довольно вежливо – с поправкой на его манеры и характер. Барбье был самоуверен и бесцеремонен, как и всякий человек, прошедший в жизни через множество опасностей и твердо убежденный в правоте своего лагеря. Готовность бороться и страдать за свои убеждения невольно вызывает склонность смотреть на всех остальных, обычных людей сверху вниз, с тем же чувством собственного превосходства, с которым смотрят на мирных буржуа солдаты, прошедшие через множество сражений. Кроме всего прочего, Даре почти не сомневался в том, что в юности Барбье успел повоевать на протестантском юге, так что был солдатом не только в аллегорическом, но и в буквальном смысле слова. Он и сейчас продолжал бороться за свои идеи и благополучие своих единоверцев – только на сей раз не с аркебузой и мечом, а с контрабандными тиражами протестантских книг, с памфлетами и прокламациями, с тайной сетью помощников и единомышленников из Женевы, Базеля, Лиона и Парижа. Слова об убийстве шпика, сказанные Барбье в день их новой встречи, явно не были всего лишь пустой похвальбой. Подобный человек и в самом деле был способен, не задумываясь, воткнуть нож под ребра своему врагу, но Даре это не ужасало и не отвращало от Барбье, хотя, по логике вещей, должно было бы отвращать и ужасать. Но Даре – мирный человек, преподаватель и христианин – не мог осуждать Пьера Барбье за то, что он спокойно признавался в подготовке хладнокровного убийства. Потому что шпик, пытавшийся схватить книготорговца на воскресном рынке, хоть он и не собирался бить свою жертву ножом, не мог не сознавать, что своим действием убивает безоружного, не причинившего ему никакого зла человека так же верно, как если бы он действительно воткнул бы ему нож под ребра. И нож под ребра – был бы милосерднее. Уж лучше заколоть кого-то сразу, чем заставить человека пройти через все ужасы содержания в тюрьме, допросов, пыток, а потом несколько лет терпеть побои, голод и болезни на галерах, пока смерть не оборвет эти страдания. Людей, на первый взгляд, не приговаривали к смерти, но на самом деле – убивали так же верно, как на виселице, только более мучительно. И Даре полагал, что это ipso facto дает право защищаться от того, кто обрекает тебя на такую участь, с такой же решимостью, как от разбойника или убийцы. И поэтому – не осуждал Пьера Барбье. Вслух он об этом не говорил, поскольку Барбье никогда не спрашивал о его мнении. Барбье был не из тех, кто нуждается в подтверждении собственной правоты или ждет оправдания своим поступкам. Его действия в глазах Барбье были оправданы самим Создателем, и мнение Даре тут имело так же мало веса, как для самого Даре – мнение Ришелье. Барбье, охотно приносивший Даре гугенотскую литературу, как-то раз принес среди других памфлетов текст, в котором Даре опознал свой собственный памфлет – последний текст, написанный на службе Ришелье. Только набран этот хорошо знакомый текст был в неизвестной Даре типографии, и без какого-либо указания на автора. Барбье заметил, с каким интересом Даре изучает принесенные ему листы, и с удовлетворением ощерил свои крепкие, белые зубы, нисколько не пострадавшие от возраста. - Нравится, а?.. Да, стоящая вещь. Этот памфлет печатают без заголовка, но его обычно называют «Об искушении в пустыне». Ловко автор разнёс Ришелье в пассаже с дикарём, который отдает золото за стекляшки. Видите, здесь – Сатана предлагает Спасителю земную власть, не сознавая, что Христу ничего "дать" нельзя. Христос – а следовательно, и христианин – уже имеет больше, чем все то, чем искушает его Сатана. А самое забавное, что цензор, видимо, решил, что это – про Мадрид. Мол, если дикари и стеклянные бусы, то конкистадоры и Испания! - Пьер хохотнул. - Воистину – кого захочет погубить, лишает разума... Готов побиться об заклад, что автор – наш. - Не стоит. Вы бы проиграли – автор ходит к мессе. - Вам-то откуда знать!.. - фыркнул Барбье. - Я знаю, потому что сам это писал, - сказал Этьен устало. Собеседник вытаращил на него глаза – редкий для сурового гугенота жест. - Вы, полагаю, шутите, Даре, - медленно сказал он. - Да вовсе нет, - пожав плечами, возразил Этьен. Ошибка Пьера была ему, в принципе, понятна – она даже была почти неизбежной. Даре был католиком, но писал от лица преследуемых, тех, кто не чувствует себя своим в своей стране. Для Пьера это безусловно означало – гугенот. Для Ришелье и его партии, что иронично, тоже. Эта беседа сдвинула их отношения еще немного дальше – от прежней абстрактной, философской откровенности и обсуждения давних событий наподобие убийств в Варфоломеевскую ночь – к сегодняшнему дню. Барбье больше не стеснялся. Он рассказывал о казнях, пытках и арестах, точно так же, как когда-то рассказывал про убийство деда на пороге его дома – только на сей раз речь шла не о прошлом. Даре слушал – внимательно, не отводя взгляд. Ему не надо было объясняться и оправдываться перед собеседником – они достаточно беседовали о природе власти, и все было уже сказано. Даре и раньше понимал, что Акт о милости – всего лишь фиговый листок, скрывающий враждебность государства к гугенотам. Но понимать что-нибудь в общих чертах – совсем не то же самое, что слышать о судьбе конкретных и живых людей – не персонажей чьих-то мемуаров или исторической хроники, а современников Даре. Раньше Даре не отдавал себе отчета, какому количеству людей ломают жизни даже без арестов и судебных приговоров – за счет мелких, бытовых, не привлекающих внимания несправедливостей. Лавку какого-нибудь гугенота разносили в давке, во время процессии в честь Тела Христова – человек был разорен, но никто не искал и не преследовал грабителей. Власти не проявляли никакого интереса к разбирательству этого дела. Жертве предлагалось воспринять произошедшее, как стихийное бедствие вроде разлива рек или же урагана – и такая безнаказанность открыто поощряла к совершению новых погромов. Вдова оказывалась в прямом смысле слова выброшена на улицу из-за того, что власти отказали ей в праве наследовать имущество ее супруга – брак, заключенный когда-то гугенотским пастором, властями просто объявлялся недействительным, и женщина, лишенная всех средств к существованию, из жены и хозяйки дома в одночасье становилась нищенкой. Пастора отправляли на галеры, потому что он провел крещение в открытом поле – закон запрещал протестантам собираться и молиться где-то, кроме специально отведенных для них мест. Вот только храм такого пастора снесли сами католики, творчески развившие мысль о том, что гугенотам запрещается «возводить укрепления». Молельня примыкала к каменной ограде – королевский эмиссар велел снести ограду, потому что это «укрепление», а примыкавшую к ограде церковь – потому, что она «составляет единое целое с фортификационным сооружением». В результате – пастор из какого-нибудь Сан-Жени-Лаваля, в двух часах езды верхом от дома Этьена Даре, отправлялся умирать на галеры потому, что остался без церкви и крестил кого-то под открытым небом. Но, какой бы ужасной ни была эта история, Даре гораздо больше боли причинил рассказ Барбье о детях, которых – с полного одобрения закона – забирали у родителей, чтобы растить «в истинной вере». Формально – чтобы забрать ребенка у какой-нибудь семьи, ребенок должен был сам «изъявить желание» стать католиком. На практике вопрос «желания» решался точно так же, как вопрос о «незаконных гугенотских укреплениях» в истории с молельней. Какого-нибудь шести-семилетнего ребенка сперва приручали, угощая сладостями, а потом ласковым голосом спрашивали – хочешь, я расскажу тебе об истинной вере в Господа Нашего Иисуса Христа?.. Ребенок соглашался – по сути, из вежливости и из нежелания огорчить взрослого, который проявляет интерес и доброту – и мышеловка захлопывалась. Или еще проще – чьего-то ребенка просто забирали силой, объявив, что он, мол, «выразил желание принять истинное крещение», и доказать обратное было немыслимо – ведь ни семье, ни родственникам не давали никакой возможности увидеться или поговорить с собственным сыном или дочерью. Ребенка помещали к урсулинкам, или в католический приют, а то и вовсе в младший класс какого-нибудь иезуитского колледжа, и там делали все возможное, чтобы внушить ему, что его семья – грешники, которые будут гореть в геенне огненной, но он может спастись, если проявит послушание и примет истинную веру. Где-нибудь через полгода безутешная семья получала написанное неуверенным детским почерком письмо – явно написанное под диктовку, явно лживое, быть может – просто выбитое с помощью побоев – в котором ребенок сообщал родителям, что выбрал католическую веру, и будет молиться о спасении и просветлении своих родных. От подобных случаев на голове в буквальном смысле шевелились волосы, но Даре совершенно не жалел о том, что он соприкоснулся с этим миром через знакомство с Барбье. Перед Даре мало-помалу раскрывалась бездна горя и несправедливости – не книжных, не античных, а сегодняшних. Чудовищных в своей обыденности. Когда невозможные и ничем не оправданные вещи происходят на соседней улице, но никто ничего о них не знает, потому что никто ничего не хочет знать. И отворачиваться от этой разверзшейся перед ним пропасти, чтобы не мучить себя зрелищем чужих страданий – было бы постыдно. Увенчал эти беседы неожиданный стук в дверь, раздавшийся в момент, когда Даре и Адриан совместно бились над одним из самых заковыристых прошений, когда-либо поступавших от клиентов Адриана и Сюрсье. Адриан удивленно посмотрел на Даре, и тот пожал плечами. - Я никого не жду. Может быть, кто-то из соседей... Один раз жилец с нижнего этажа явился сюда в поисках своей сбежавшей кошки... - Даре встал, невольно улыбнувшись от воспоминания об этом давнем эпизоде. Он тогда только недавно поселился в этом доме, и, как и сегодня вечером, совсем не ожидал, что к нему в дверь внезапно постучат. Но состояние его соседа, пятидесятилетнего аптекаря из госпиталя Hôtel-Dieu, было таким, что Даре счёл необходимым впустить его внутрь и налить ему стакан вина, а потом два часа вежливо слушал горестные сетования о красоте, уме и ласковом характере его любимицы, перемежавшиеся крайне интересными для не знакомого с лионским медицинским миром рассказами о буднях Hôtel-Dieu и Charité. На следующий день сияющий аптекарь, отыскавший-таки свою кошку, постучал опять - чтобы вручить Даре пирог, купленный им в кондитерской, и бутылку хорошего вина. Он рассыпался в благодарностях и уверял, что Даре вчера буквально спас его от чернейшего отчаяния - что, возможно, даже не было особым преувеличением, поскольку, как успел понять Даре, кроме любимой кошки, у этого бледного, немолодого человека не было ни одного близкого существа. Он даже дал ей человеческое имя – Марго, – вместо обычной в такой ситуации Roussette или Minionne, и явно был привязан к ней сильнее, чем многие мужчины – к жене или дочери. Ходить друг к другу в гости они с соседом так и не начали – всё-таки у них было слишком мало общего для поддержания знакомства, – но, встречаясь у двери кондитерской или на улице, раскланивались с видом хорошо знакомых и симпатизирующих друг другу людей. "Надеюсь, что Марго, по крайней мере, сидит дома, - мысленно сказал себе Даре, идя к двери. - Второй раз я его несчастных глаз не выдержу!.." Однако шутливая мысль тут же сменилась оторопью, потому что человек, стоявший в темноте на лестнице, был Даре абсолютно незнаком – но выражение грызущей его изнутри тревоги было тем же самым, что у бедного аптекаря. Только – мрачнее, глуше и суровее. Если аптекарь выглядел, как человек, застигнутый врасплох внезапным ударом судьбы и готовый выплеснуть свои чувства в разговоре с первым встречным, даже абсолютно незнакомым ему человеком, то стоящий в полутьме на лестничной площадке человек выглядел тем, кто несёт эту боль и этот страх в себе гораздо дольше, и успел привыкнуть к ним, как привыкают к застарелому увечью. Даре изумлённо замер на пороге. - Месье Даре?.. - спросил у него незнакомец так, как будто бы боялся ошибиться. Его темные глаза тревожно, сумрачно горели под полями шляпы. - Да, - кивнул Даре. - А вы, простите...? - Меня послал к вам Барбье, - сказал стоящий за порогом человек вместо того, чтобы представиться. - Я должен был остановиться у него, но Барбье дал понять, что это невозможно. Кто-то заподозрил, что... В общем, за его домом наблюдают. За самим Барбье тоже следили, так что долго говорить мы не могли. Он сказал только – улица Сен-Жан, красный дом с Мадонной в нише, четвёртый этаж, Этьен Даре. По его изумлению мужчина у дверей, должно быть, понял, что в ушах Этьена эта речь звучала так же странно, как если бы он, как Эрнандо Кортес с его солдатами, столкнулся с дикарём, чьи мысли и повадки совершенно не понятны европейцу. - Извините, сударь, - сказал гость, отводя взгляд. - Мне, видимо, не следовало... - Подождите, - успев несколько прийти в себя, сказал Даре. - Я думаю, что я примерно понимаю, что вам нужно. Но у меня здесь только одна кровать. Лицо стоявшего за дверью человека просветлело. - Если вам действительно не в тягость оказать мне гостеприимство, господин Даре, то я легко устроюсь на полу, - заверил он. - Входите, - пригласил Даре, отступая на шаг. Увидев Адриана, поздний гость едва заметно вздрогнул. Видимо, присутствие второго человека начисто разрушило то чувство облегчения, которое он испытал, когда Даре пригласил его внутрь. Даре обернулся к де Верни. - Боюсь, на сегодня наши занятия закончены, - сказал он Адриану. - Возвращайтесь завтра, в обычное время. По его лицу Адриан понял, что сейчас не время задавать вопросы или спорить. Он поднялся, надел лежавшую на табурете перевязь со шпагой и снял с гвоздя на стене свой плащ и шляпу – молча, быстро и дисциплинированно, как солдат, которому внезапно приказали выступать в поход. Даре сложил его бумаги в кожаный бювар и протянул ему. Когда де Верни подошел к двери, Даре сказал: - Адриан. Вы никого у меня не видели. - Да, сударь, - тут же отозвался Адриан. Даре запер входную дверь, вернулся назад в комнату – и запоздало осознал, что теперь его поздний гость смотрел на хозяина квартиры с благоговейным ужасом. Видимо, полагал, что Пьер Барбье послал его в дом к какому-то скрывающемуся в Лионе гугенотскому вельможе, кому-нибудь вроде покойного адмирала Колиньи, который разъезжал по всей стране для борьбы с Лигой. Потому что Даре только что отдал приказ – и молодой, высокий дворянин, цепляющий к поясу шпагу, ответил "да, сударь" таким тоном, каким отвечают королю. Этьену сделалось неловко. - Не волнуйтесь, сударь, - сказал он – как можно более будничным тоном. - О вашем визите никто не узнает. Несмотря на его утверждение, что спать у него негде, просто предоставить гостю устраиваться по своему разумению Даре не мог – это был бы и не христианский, и просто невежливый поступок. Так что Этьен кончил тем, что отдал гостю свой матрас, чтобы тому не пришлось ложиться прямо на пол, а сам кое-как устроился на собственной кровати – со сложенным вдвое одеялом вместо тюфяка и пурпуэном и плащом, чтобы укрыться. Было жестко, холодно и неудобно, но Даре сказал себе, что одну ночь он вполне может потерпеть. Даре не спрашивал, что его поздний гость намерен делать дальше – он и так отлично знал, что подобные беглецы обычно направляются в Женеву, по савойским тропам, через горы. На рассвете он вывел ночевавшего у него человека через узенькую дверь возле кондитерской и пожелал ему удачи, так и не узнав, как его звали или что заставило этого человека скрываться и искать убежища. Глобальные причины были очевидны, частные причины не имели ни малейшего значения, поэтому Этьен даже не попытался завязать со своим гостем разговор. Все, что их объединяло – это одна ночь в одной и той же комнате, матрас, снятый с постели, и стакан вина с подсохшим хлебом – единственное, что Даре мог предложить своему позднему гостю вместо ужина. Впрочем, незнание в данном случае было обоюдным – гость Даре, хотя и знавший его имя от Барбье, не представлял, что провел ночь у католика и вообще преподавателя в иезуитском колледже. * * * Катастрофа разразилась в начале мая. Открыв дверь, Даре сразу же понял, что случилось что-то крайне неприятное. Адриан стоял на пороге и смотрел на Даре так, как смотрят на священника, когда явились исповедоваться в чем-то исключительно постыдном. - Я сделал страшную глупость, - сказал Адриан, явно готовый вывалить все прямо на пороге. - Успокойтесь и входите, - перебил Даре. – Я налью вам воды. Вы выглядите так, как будто бы бежали всю дорогу. - Нет, только по лестнице… Даре усадил его на его обычный стул и подал де Верни наполненный водой стакан. Адриан жадно выпил. - Теперь – говорите. Адриан рассказывал, глядя в столешницу. Сюрсье выиграл дело, по которому Адриан составлял прошение в парламент. Повез его ужинать. Компания, собравшаяся в доме у советника Прео, была знакомая – люди из окружения магистратов и торговых консулов. Хороший дом, много вина, карты. - Я не собирался играть, - сказал Адриан. – Но потом де Лонэ вышел из игры, и де Шаван позвал меня сыграть вместо него. Я согласился – поначалу исключительно из вежливости, чтобы не портить ему вечер. Первые две партии я выиграл. Потом… начал проигрывать. И вместо того, чтобы встать и уйти, как де Лонэ – продолжил. - Сколько? - спросил Даре. Губы у Адриана на секунду сжались, как от боли. - Восемьдесят ливров. Даре закусил губу. Восемьдесят ливров — жалованье Адриана за четыре месяца. Даре получал столько за полгода. - У вас есть эти деньги? - Тридцать. Остальные – нет. - Когда нужно отдать? - К концу недели. Я должен был расплатиться утром, но Шаван согласился подождать. Я... видимо... должен рассказать своему отцу. - У вашего отца нет лишних денег, - возразил Даре. - Ему придется спешно что-нибудь закладывать, а он и так в долгах. Ваша семья не может себе этого позволить. - Знаю, - хрипло сказал Адриан. Даре представил себе лицо госпожи де Верни, когда она узнает, что ее сыну срочно нужны пятьдесят ливров, чтобы заплатить карточный долг. Да уж… Неудивительно, что Адриан выглядел так, как будто накануне не сомкнул глаз всю ночь. К счастью для Адриана, положение было менее безнадежным, чем он думал. - Пятьдесят ливров я вам одолжу, - сказал Даре. - У меня есть отложенные деньги. Отдадите, когда сможете. Адриан, разумеется, тут же замотал головой, как лошадь, над которой кружит слепень. - Нет, Даре! Ни в коем случае! Я не за этим… - Я знаю, что не за этим. Но долг нужно отдать до конца недели, и других вариантов у вас нет. Я вас не спрашиваю, хотите ли вы взять деньги у меня. Я говорю, что вы возьмёте. Адриан сглотнул. Опустил голову. - Вы меня слышите?.. – спросил Даре. Юноша коротко кивнул. - Словами, Адриан. - Да, сударь. Я возьму. Спасибо. - Хорошо, - сказал Даре. Он встал, отпер шкатулку, в которой он хранил свои сбережения, и, вытряхнув из своего кошелька несколько су, оставшихся от разных мелких трат, отсчитал из шкатулки пятьдесят ливров для Адриана. Завязал тесемки кошелька и положил его на стол. Небольшой кошелек оказался набит монетами так плотно, что даже не звякнул. Де Верни не поднял глаз, чтобы взглянуть на кошелек. Примерно с полминуты он сидел на своем стуле молча, сцепив руки на коленях и рассматривая свои сплетенные пальцы так, как будто видел их впервые в жизни. Потом он поднял голову – с трудом, как будто она весила гораздо больше, чем обычно. - Даре. Вы можете меня побить? Сейчас. Пожалуйста... – попросил он. Он произнёс это не так, как говорил о розгах раньше – не с горящими щеками, не с жаром, не с тем мучительным румянцем, от которого горели уши. Сейчас Адриан выглядел бледным и измученным. Он хватался за мысль о побоях, как хватаются за чужую руку, когда земля уходит из-под ног. - Нет, - качнул головой Даре. - Вам меня жаль. Вы думаете, что это бессмысленно, поскольку дела этим не поправишь, и что бить кого-то в таком состоянии – жестоко, - тускло перечислил Адриан. - На самом деле, все наоборот. Если вы этого не сделаете, то накажете меня куда серьезнее. Я возьму ваши деньги, буду приходить сюда, зная, что я вам должен – потому что не смогу не приходить – и буду каждую минуту вспоминать об этом долге и не знать, как мне на вас смотреть. Мне... очень стыдно, сударь. Мне будет гораздо легче, если вы меня побьете. Дело это не поправит, верно. Но я буду знать, что я – уже наказан, так что теперь осталось только вернуть долг. Даре смотрел на стремительно темнеющий проем окна, на потеки воска на стоявшей между ним и де Верни свече, на стопку книг, лежавших на краю стола. Он понимал, что рассказать ему об этом проигрыше Адриану было очень тяжело. Прежде всего потому, что между ними уже был подобный разговор – в самом начале, когда они снова встретились в Лионе, и Даре спросил, почему Адриан теперь ходит пешком. Гризетта – ясно, держать ее в городе было бы неразумно, но Каштана он бы вполне мог забрать с собой в Лион. После этого замечания повисла неловкая пауза – и Даре успел испугаться, что с Каштаном что-нибудь случилось, а он необдуманно напомнил де Верни о гибели коня, к которому он был когда-то так привязан. - На Каштане теперь ездит Шатийон, - пробурчал Адриан в конце концов. Даре несколько секунд обдумывал его слова, потом спросил: - Что это было? Карты, кости?.. - Кости. - Ясно, - помолчав, сказал Даре. - А что об этом сказал ваш отец? - Отцу я написал, что Каштан поел из яслей, из которых, видимо, ела больная лошадь, и что местный коновал не смог ему помочь... Даре нахмурился. Способности изобретать подобные истории он в Адриане раньше не подозревал. Де Верни выглядел несчастным – казалось, он слышит его мысли несмотря на то, что Этьен не произносил их вслух. - Ну не смотрите так, Даре!.. Я же все понимаю. Вы даже не представляете, как я тогда раскаивался. Даре несколько секунд молчал, разрываясь между желанием сказать, что Адриану следовало бы, по крайней мере, честно рассказать отцу о проигрыше – и сознанием, что сейчас это было бы жестоко. - Я надеюсь, что вы больше никогда не станете делать подобных глупостей, - произнес он в конце концов. И, не желая дальше углубляться в эту тему, намеренно перевел разговор на что-то постороннее. То, что произошло сейчас – это было не печальное недоразумение из тех, которые могут случиться в жизни любого неопытного юноши. Это был рецидив, к тому же с отягчающими обстоятельствами: в прошлый раз Адриан, по крайней мере, проиграл нечто такое, что принадлежало ему лично – Каштана де Верни-старший ему подарил. На этот раз он играл на деньги, которых у него не было. Неудивительно, что Адриан сейчас чувствовал, что, если он просто возьмет деньги Даре и клятвенно заверит собеседника, что он все понял и больше не повторит такой ошибки, эти слова прозвучат нелепо и неискренне. Правда, идеи Адриана, как обычно, отличались избыточной радикальностью. Либо наврать своим домашним, что любимая лошадь погибла от болезни, и вместо заслуженных упреков получить сочувствие и утешение от обманутых им отца и матери, либо – побейте меня, а то я не смогу без стыда смотреть вам в глаза… Определенно, золотая середина Адриану была совершенно не знакома, и рассказывать ему про аристотелевский мезотес было бессмысленно. Даре поморщился. - Адриан, как вы себе это представляете? Откуда я вам возьму розги среди города? Мне что — спуститься вниз, наломать веток у реки и нести к себе прямо по улице? Адриан смотрел беспомощно. - Я... я не знаю, сударь. - Подо мной – другой жилец. Стены тут тонкие... - Я буду тихо. Даре на мгновение прикрыл глаза. Осознав, что урезонивать своего бывшего ученика бессмысленно, Даре поднялся и прошёлся по комнате. На полке, рядом с книгами, лежала линейка. Деревянная, тяжёлая – из тёмного дерева, с медной полоской по краю. Он пользовался ею для разлиновки тетрадей. Даре взял её, взвесил в руке. Ударил по ладони – коротко, несильно. Адриан едва заметно вздрогнул. - Встаньте, - приказал Даре. Адриан встал. Мгновенно, без паузы, без раздумий, словно тело подчинялось раньше головы. - Снимите пурпуэн и отодвиньте стул. Адриан отодвинул, стащил себя пурпуэн и повесил на спинку стула – криво, нервно и поспешно. - Сколько раз мне вас ударить? - Пятьдесят? - сглотнув, предложил Адриан. По одному за каждый одолженный ливр, - рассчитал Даре. Покачал головой. - Нет. Это слишком. - Тогда тридцать. - Ладно. Наклонитесь. Локти поставьте на стол. Адриан наклонился – ниже, чем велел Даре, практически лег грудью на столешницу. Даре посмотрел на его спину под натянувшейся рубашкой, с трудом подавил порыв успокоительно погладить его по выступающим лопаткам. Де Верни в эту минуту был так напряжен, что, казалось, ноги у него вот-вот начнут дрожать – не лучшая позиция для порки. Но сейчас не время было успокаивать ученика и гладить его по спине. - Адриан, - сказал Даре. - Да, сударь?.. - тихо отозвался де Верни, не поворачивая головы. - Восемьдесят ливров. Четыре месяца жалованья. Потому, что вы не смогли вовремя остановиться. - Да, сударь. - Вы это заслужили. - Да, сударь. Даре отвел руку – и нанес первый удар. Плашмя, поперек ягодиц, через ткань натянувшихся штанов. Услышал гулкий и тупой шлепок. Адриан еле слышно выдохнул. Этьен продолжал наносить удар за ударом, и Адриан вскоре начал беспокойно переминаться с ноги на ногу. Выдыхал сквозь стиснутые зубы, сжимал пальцы в кулаки – но не двигался с места. На втором десятке Даре начал делать паузы между ударами, чтобы дать подающемуся вперед Адриану время успокоиться, переварить испытанную боль и вернуться в прежнее положение. На третьем – Адриан, как ни странно, расслабился. Склонился над столешницей ещё ниже, ткнулся лбом в лежащие на столе скрещенные руки, и покорно принимал новые удары. Досчитав до тридцати, Даре остановился. Посмотрел на Адриана — на его расслабленную спину и опущенную голову. - Вставайте. Мы закончили, - сказал Даре. Адриан поднялся не сразу. Лежал на его столе, как будто надеялся на прикосновение – на то, что Даре утешающе взлохматит ему волосы, потреплет по плечу или поможет встать. Даре не двигался, и через несколько долгих секунд Адриан поднялся сам, смирившись с тем, что это – тоже наказание. - Спасибо, сударь, - голос все еще звучал сдавленно – усилие, которое потребовалось, чтобы молча терпеть боль, мешало Адриану дышать полной грудью. - Вы можете идти, - сказал Даре, как сказал бы много лет назад, в муниципальном колледже, оставив кого-нибудь из своих учеников для наказания после уроков. Адриан сглотнул и быстро вскинул взгляд, глядя на него почти умоляюще. Он ничего не говорил, но про себя явно надеялся, что Этьен все поймет и разрешит ему остаться. Даре понял – но покачал головой. - Приходите завтра. Если он оставит Адриана здесь, то не удержится и станет его утешать, а кончится все тем, что Адриан будет вспоминать случившееся с удовольствием. И, чего доброго, ещё захочет повторения... Единственный жест нежности, который он себе позволил – это, когда Адриан послушно надел пурпуэн и перевязь со шпагой, поправить ему сбившийся воротник и положить его, как следует. - Адриан. Не забудьте ваши деньги, – сказал он, вложив ему в ладонь свой кошелёк с пятьюдесятью ливрами. На следующий день Адриан не пришел в обычный час. Клерки в Президиале завершали дневную работу в пять часов, так что обычно Адриан оказывался у Даре быстрее, чем колокол кафедрального собора отбивал четверть шестого. Но на этот раз колокола Сен-Жана отзвонили шесть, а потом семь часов, а де Верни все ещё не было. Даре почувствовал, что он не в силах оставаться за столом, поднялся на ноги и стал расхаживать по комнате, перебирая в голове детали их вчерашней встречи с Адрианом – и все больше убеждаясь в том, что он не должен был идти на поводу у де Верни. Власть и насилие Этьен не просто не любил, а ненавидел – искренне и всей душой, как ненавидят личного врага. Но то, что предлагал и к чему со своей обычной, неизменно восхищавшей Даре беззащитной честностью и детской жадностью стремился Адриан, не было властью в настоящем смысле слова. Это больше походило не на насилие сильного над слабым (да и кто ещё из них был "сильным", если вспомнить про дворянство де Верни и то, что к своим двадцати годам тот стал заметно крепче, чем Даре!), а на танец, в котором один ведёт, а другой следует за ним и подчиняется его движениям, и оба – получают удовольствие. И балетмейстером этого танца был не он, а Адриан. Адриан предъявил ему свое произведение, волнуясь, смущаясь и заливаясь краской, да, но уже даже не стыдясь по-настоящему, как не стыдится человек, который точно знает, чего хочет, и который слишком доверяет собеседнику, чтобы бояться отторжения. Он смотрел на него и говорил – не одними только словами, но и взглядом, выражением пылающего от волнения лица, всем своим видом – ну пожалуйста, Даре! Давайте так!.. Этьен мог соглашаться с этим или нет – но само предложение не вызывало у него тревоги или напряжения. В отличие от мыслей о вчерашней сцене. То, что Адриан сам просил, аргументировал свою потребность в этой порке и настаивал на ней, ничего не меняло – ответственность все равно лежала персонально на Даре. В начале восьмого Даре услышал знакомые, тяжелые и торопливые шаги на лестнице, и сердце сжалось – с радостью и облегчением. Де Верни все-таки решил прийти. Этьен распахнул дверь быстрее, чем Адриан добрался до верхней площадки лестницы и постучал. - Простите, сударь, я немного задержался, - сказал он, поняв по выражению лица Даре, что его опоздание обеспокоило Этьена – но явно слишком глубоко погруженный в свои мысли, чтобы осознать, как тот провел эти долгие два часа. Даре забыл, что пять минут назад ругал себя последними словами за вчерашнюю порку линейкой, и почувствовал абсурдное желание отлупить Адриана снова – за это его _немного_. – Я нашел клиента, которому нужен переписчик с хорошей латынью. Он дает шесть су за лист. Пятьдесят ливров – две сотни листов… Пока что этот Верн смог дать мне только шесть листов, но обещал больше заказов, если качество его устроит. Вы ведь не против, если я стану работать здесь, у вас? Я ведь все равно сидел тут по вечерам с бумагами Сюрсье… - Не стойте на пороге. Заходите, - перебил Даре, сумевший, наконец, понять, о чем толкует Адриан. Обычно, приходя к нему по вечерам, Адриан всегда сперва выпивал стакан вина, болтал, рассказывал о каких-нибудь смешных происшествиях в Президиале и расспрашивал его о Тринитэ – и только после этого со вздохом принимался за работу. Но сегодня де Верни был слишком увлечен своей идеей, так что повел себя так, что в другой ситуации это можно было бы счесть крайним неуважением к хозяину – просто прошел мимо Даре, уселся за его столом и тут же с головой ушел в свои бумаги. Этьен стоял между столом и дверью, смотрел на Адриана – и думал о том, что тот опять сидит искособочившись и согнув шею. Это было просто какое-то бедствие – стоило де Верни чем-то увлечься, как он тут же забывал о том, что нужно держать спину ровно. Или же о том, что Даре прождал его два часа – а теперь не садится за свой стол и вместо этого стоит посреди комнаты. Этьен медленно подошел к столу – не к собственному стулу, а к тому концу стола, где сидел де Верни. Этьен никогда не занимал это место, даже когда был один, и всякий раз испытывал необъяснимое чувство протеста, когда там садился пришедший выпить вина и поболтать Барбье, хотя это было нелепо, потому что Даре мог предложить гостю только один лишний стул. Просто – в его сознании этот стул не был «гостевым», он был – «местом для де Верни». Почувствовав его ладонь на своих волосах, Адриан замер – так, словно боялся, что Даре сейчас опомнится, уберет руку и уйдет. Этьен вздохнул. - Де Верни, вы болван, - устало сказал он. - Вы себе представляете, как вы меня сегодня напугали своим опозданием?.. Вчера я вас избил – по вашей просьбе, да, но сути дела это не меняет. Вы сказали, что придете завтра – но проходит час, другой – а вас все так же нет. Вот что бы вы подумали на моем месте? Я решил, что вы обиделись. Что я сделал вам слишком больно. Я сидел и думал, что мне вообще не следовало соглашаться – вы были растеряны, измучены, вы взяли мои деньги и чувствовали себя виноватым. Я должен был вас утешить, объяснить, что все в порядке, что я не стану относиться к вам хуже из-за дурацкого карточного проигрыша. А я, вместо этого... Адриан резко развернулся. Стул жалобно скрипнул. - Да вы что, Даре!.. Вы все правильно сделали! - с жаром возразил он. – Мне очень жаль, что я не убедил вас отлупить меня еще в тот раз, когда я рассказал вам про Каштана. Готов спорить, что тогда я бы не сел играть с Шаваном и не проиграл бы эти восемьдесят ливров… Даре хмыкнул. - У вас не было никаких шансов, Адриан. Во-первых, бить кого-нибудь за то, что сделано несколько месяцев назад – нелепо само по себе. А во-вторых – вы предлагали мне вас отлупить без всяких проигрышей. Так что ссылка на историю с Каштаном звучала бы исключительно неубедительно… Адриан рассмеялся – нервно и смущенно, но все-таки рассмеялся, постепенно становясь самим собой. - На самом деле, я вами горжусь, - сказал Даре уже серьезно. – С вашим сегодняшним опозданием вы, правда, заставили меня пережить два худших часа в моей жизни, но эта идея с перепиской латинских бумаг показывает вас с наилучшей стороны. Вместо того, чтобы сказать себе, что вы вернёте эти деньги постепенно, из того, что вам пришлет отец, вы посчитали нужным расплатиться сами – тем, что заработаете собственным трудом. Это заслуживает уважения. Этого Адриан уже не выдержал. Схватил руку Даре, лежавшую у него на макушке, и прижался к ней щекой. Даре не понял – то ли он, не замечая этого, продрог, решив не разжигать камина, то ли это Адриан был слишком теплым, но щека, касающаяся его ладони, показалась ему удивительно горячей. Снаружи, по существу, уже настало лето, но дом был холодным, старым, неуютным без пылающих в камине дров… Де Верни коротко взглянул на него снизу вверх – и сразу же потупился, как будто не мог смотреть ему в глаза. Даре уже не в первый раз подумал, что он воспринял эту историю с взятыми у него деньгами слишком драматически – гораздо драматичнее, чем она того стоила… - Работайте, - сказал Даре. Погладил его по щеке – и отошёл к своему стулу. Адриан придвинул к себе лист и взялся за перо. У Адриана больше не было времени ходить в трактиры, потому что он засиживался над бумагами допоздна, и, к тому же, экономил деньги, чтобы побыстрее вернуть долг. Но Даре быстро понял, что здесь Адриан, как и во всех своих поступках, не знал меры – он не только не ходил в трактиры, но и вообще не ужинал. Видимо, рассчитал, что сжевать утром кусок хлеба и перекусить днём - вполне достаточно, чтобы не умереть от голода, а на какие-то "излишества" он теперь не имеет права. Даре сам не знал, какие чувства вызывает у него порывистость и детское упрямство Адриана - раздражение или всё-таки нежность. Можно было бы просто потребовать от Адриана есть нормально, пригрозив, что в следующий раз, если он явится к нему, не купив себе что-нибудь на ужин, то Этьен просто не пустит его на порог. Адриан бы послушался – может, попробовал бы возразить, что он не голоден и хочет сэкономить на "совсем не нужной" ему трапезе, но в конце концов обязательно послушался бы, признавая власть Даре и его право решать за себя, как позволял всегда. Но Даре не хотелось это делать. Он отлично видел, с каким чувством удовлетворения Адриан поглядывает на исписанные им листы и с каким удовольствием перебирает их, укладывая вечером в свой кожаный бювар. Де Верни явно мысленно подсчитывал, на сколько проделанная за этот день работа приближает его к цели. Отодвинуть эту цель, нарушив стройность его мысленных подсчётов тратами на ужин, было бы жестоко – Адриан, лелеявший про себя мысль о том, что через столько-то листов он наберёт необходимые ему пятьдесят ливров, будет убит тем, что эти заработанные ценой судорог в уставших пальцах су придётся тратить на что-то совсем другое. Так что Даре поступил проще – просто купил все, что собирался есть на ужин, загодя, ещё перед приходом Адриана, и в то время, пока тот писал, спокойно занялся приготовлением своей вечерней трапезы, только с расчетом на двоих. Он взял большой ломоть белого хлеба, щедро смазал его маслом, положил на него толстый кусок ветчины, и все это положил на салфетке перед Адрианом, поставив рядом стакан вина. Де Верни удивлённо поднял голову. - Сделайте перерыв на несколько минут, - сказал ему Даре. - Я собираюсь ужинать. Составьте мне компанию. - Вы что!.. Не надо, - сказал Адриан, успевший – хотя и с секундным запозданием – понять смысл происходящего. Даре даже не попытался возражать – он просто сел напротив Адриана с куском хлеба с ветчиной, который приготовил для себя, всем своим видом говоря – не тратьте времени на ерунду, давайте ужинать... Адриан неуверенно протянул руку и взял хлеб. Нервно усмехнулся. - Хорошенькая получается работа для возврата долга!.. Я не трачу денег, чтобы поскорее вернуть вам пятьдесят ливров, а вы будете тратиться на то, чтобы меня кормить? В голосе Адриана явственно звучало – "это же бессмысленно!". - Да, Адриан, я буду вас кормить, - сказал Даре спокойно. - Мне не нравится смотреть на ваши заострившиеся скулы и ввалившиеся щеки, а по вечерам за ужином думать о том, что вы ложитесь спать голодным. Вас это, возможно, удивит, но мысль об этом меня беспокоит и портит мне удовольствие от ужина. Так что я буду угощать вас тем, что покупаю для себя, а вы не будете отнекиваться или говорить, что вы не голодны. К долгу все это не имеет никакого отношения. Когда я жил в Верни, меня кормили очень хорошо – и никому не приходило в голову вычитать траты на еду из моего жалования. Адриан удивлено моргнул – подобный аргумент явно застал его врасплох и показался ему неожиданным. Даре вообще замечал, что в семье де Верни царящее в доме изобилие и сытость не воспринимали, как нечто такое, что можно измерить деньгами. За большую часть вещей, стоявших на столе, не нужно было никому платить – что-то росло на винограднике и в огороде, что-то поступало с птичника, что-то приносили крестьяне в форме натурального оброка, – и в результате деньги и блага вроде яиц, мяса и молока существовали совершенно по отдельности. Продукты появлялись как бы сами по себе, как ответ на молитву "хлеб наш насущный даждь нам днесь", и ничего не стоили. - Это другое, - все же попытался с истинно дворянской убежденностью возразить де Верни. - Нет, это – то же самое. И вы хорошо сделаете, если потратите время на хорошую ветчину вместо плохой риторики, - сказал Даре. Адриан фыркнул – и, сдавшись, принялся с жадностью уплетать хлеб. В последующие дни Даре поступал точно так же – покупал пирог с паштетом или колбасу у мясника на углу улицы, просил трактирщицу сварить для него несколько яиц или приносил рыбу из коптилен, которые рыбаки устраивали прямо на берегу Соны, и вечером выставлял все это перед Адрианом вместе с хлебом и вином. Но, если накормить Адриана ужином он мог, то помешать ему работать больше, чем он мог, было уже не в его силах. Адриан уходил от него довольно поздно, и после его ухода сам Даре ложился спать – а вот сам Адриан, вернувшись в свою квартиру на Беллькуре, явно зажигал свечу и занимался перепиской до тех пор, пока способен был держать перо. Даре он об этих бдениях над бумагами не рассказывал, но Этьен и так видел, что юноша спит гораздо меньше, чем необходимо – глаза у него все время были красными от перенапряжения, а тени под глазами выглядели так, как будто де Верни сломали нос. - Вам нет нужды так издеваться над собой, чтобы вернуть мне этот долг как можно раньше. Вы, наверное, не отдаете себе в этом отчёта, Адриан, но я – достаточно богатый человек, - сказал Даре, надеясь урезонить Адриана и уговорить его не жертвовать хотя бы сном. - Во-первых, когда Мерсье пригласил меня в Париж, чтобы писать для Ришелье, у меня на руках было все жалование, которое ваш отец заплатил мне за два года. И с тех пор мне так и не представилось случая потратить эти деньги. Так что, в некотором смысле, одолжив вам эти полсотни ливров, я просто вернул вам деньги господина де Верни. Потом – из Парижа я тоже вернулся с солидной суммой. Господин кардинал очень хорошо платил за сочинение памфлетов. Мой коллега по перу, скажем, оделся в бархат и завел знакомства, поддержание которых требовало жить на широкую ногу. Денег, которые платил Ришелье, вполне хватало, чтобы вести светский образ жизни – к чему я, как вы знаете, не склонен. Мои "обязанности" сводились к тому, чтобы читать то, что пишут оппоненты Ришелье, а после этого опровергать их аргументы. Девоты писали очень много – так что, с точки зрения господина кардинала, само собой разумелось, что у меня не останется времени ни на какой другой заработок. В некотором смысле, это было самое праздное время в моей жизни. До обеда я успевал разделаться с той чушью, которую написали оппоненты Ришелье, а весь остаток дня мог гулять, отдыхать и читать то, что интересно лично мне... - Даре пытался позабавить Адриана, и тот, в самом деле, бледно улыбнулся этому рассказу, но на его решимость это ничуть не повлияло. - Я понимаю, что вы пытаетесь сделать, - тряхнув головой, ответил он. - Но, даже будь вы богаче самого кардинала, это ничего бы не меняло. Я не чувствую себя вправе отдыхать и развлекаться, пока не верну вам эти деньги. Я должен сделать это не потому, что это нужно вам – ваше равнодушие к деньгам мне хорошо известно, – а потому, что это нужно мне. Даре хотел посетовать на эту дворянскую твердолобость де Верни, заставлявшую его раздувать из мелочи вроде срока возврата долга «вопрос чести» – но потом он вспомнил, как сам отказался от протекции Мерсье, чтобы отправиться преподавать в муниципальный колледж, и подумал, что едва ли вправе осуждать упрямство Адриана. Ему очень хотелось сказать – прекратите. Ложитесь спать, забудьте об этих пятидесяти ливрах. Я не возьму их – ни через месяц, ни через год. Я давал их не взаймы, а потому что вы – мой, и помочь вам деньгами для меня так же естественно, как помогать с латынью или же кормить вас ужином. Но он не мог, поскольку в глубине души он восхищался тем, что Адриан делает то, что он считает правильным, а не то, что было бы легче или удобнее всего. И Даре понимал Мерсье, который посмотрел на него через стол, когда Даре был в том же возрасте, как Адриан сейчас – и впервые на памяти Этьена уступил, сказав – «Ладно. Сами так сами». - Госпожа де Верни сказала бы, что из-за меня вы угробите свое здоровье, - сказал Даре вслух, отказываясь от любых серьезных возражений. Адриан посмотрел на него воспаленными, красными глазами, и едва заметно дернул углом рта. - Она так говорила даже о кюре, когда он требовал, чтобы я учил наизусть вопросы для своего катехизиса. Один только Гренье ее устраивал – он, в самом деле, не способен был угробить ничьего здоровья. Кроме своего… Когда он задавал мне что-то написать, а сам засыпал в кресле, то я думал, что Гренье просто страшно ленивый. Мне не приходило в голову, что кто-нибудь может быть пьян прямо с утра… Де Верни снова взял перо, длинно и звучно выдохнул – так, что это больше походило не на вздох, а на приглушенный стон, – и вернулся к той строчке, от которой его отвлекли слова Даре. Этьен смотрел на его бледное лицо и перепачканные чернилами пальцы – и молча гордился. Под конец июня Адриан сообщил ему «радостную» новость – Сюрсье оставляет дела на десять дней, чтобы отправиться в Валанс к дочери с зятем: посмотреть на только что родившегося внука. Соответственно, Адриан был свободен и мог полностью сосредоточиться на дополнительной работе с перепиской. «Вы не возражаете, если я поработаю у себя дома? - спросил он Даре. – Мне осталось совсем немного, не хочется тратить время на ходьбу по городу…» Этьен, услышав это, чуть не застонал. Оставить Адриана без присмотра, чтобы он мог сутками не вылезать из-за стола – это совсем не казалось ему хорошей идеей. «Пообещайте мне, что будете нормально есть, - потребовал он у бывшего ученика. – И дважды в день на четверть часа выходить из дома, чтобы подышать свежим воздухом. Можете совместить это с покупкой обеда и ужина, чтобы не называть эти прогулки «пустой тратой времени»». Адриан клятвенно пообещал, что будет исполнять его рекомендации, но Даре не был до конца уверен в том, что в данном случае на него можно положиться. Адриан был разом очень исполнительным и крайне безалаберным – в зависимости от того, с какой стороны подойти к вопросу. В первый раз за последние три месяца Даре не видел Адриана несколько дней подряд. Суббота, воскресенье, понедельник, вторник и среда сменяли друг друга, как обычно – занятия в Тринитэ, месса в Сен-Жане, репетиции латинского спектакля, который колледж готовил для родителей учеников, отдельные занятия с лучшими латинистами своего класса, которых необходимо было подготовить к участию в публичном диспуте, долгое, вдумчивое чтение по вечерам… Даре был очень занят, и одновременно с этим – у него было такое ощущение, как будто бы в эту неделю в его жизни не происходило абсолютно ничего. Как будто именно визиты Адриана де Верни все это время придавали остальным его занятиям яркость и смысл. Это было странно: прожил же он как-то первые двадцать шесть лет до встречи с Адрианом, а потом – и целый год после отъезда из Верни, отнюдь не чувствуя, что в его жизни не хватает напряжения, тепла и красок! А теперь он точно знал, что это расставание – сугубо временно, что Адриан скоро опять появится у дверей его дома, но переключить свое внимание на прочие дела и просто _подождать_ у него, хоть убей, не получалось. Адриан явился в среду. Колокол кафедрального собора уже пробил десять вечера, но Даре продолжал лениво перелистывать страницы книги. Четверг был свободным днем наряду с воскресеньем, и Даре обычно посвящал его подготовке praelectio – то есть комментариям и объяснениям тех текстов, которые собирался разбирать с учениками на уроке. Откровенно говоря, по части praelectio он мухлевал примерно так же, как когда-то мухлевал во время обучения в Клермоне – если правила Ratio Studiorum требовали, чтобы каждый учитель в иезуитском колледже составлял для занятия подробный план, заново перечитывал нужные тексты и готовился к ответам на возможные вопросы, то Даре обычно позволял себе импровизировать. Он знал нужные ему тексты слишком хорошо, вне зависимости от темы конкретного урока – он мог рассказать о речи против Верреса или спасении Энея из горящей Трои точно так же, как люди могут без какой-то подготовки рассказать о том, откуда они родом и чем занимались их родители. Поэтому при подготовке к praelectio Даре обдумывал обычно какие-нибудь другие вещи – например, как оживить эпизод об Энее, который пытается вывести из города своих родных, стихами из «Троянок» Еврипида, повествующих о том, чем в это время были заняты дорийцы-победители. А потом, чтобы сбить накал от им же нарисованной картины, рассмешить учеников своего класса замечанием о том, что, хотя Эней вроде как бежал из Трои среди ночи, в такой спешке, что буквально потерял свою жену и не заметил, как она отстала, уже в следующих песнях «Энеиды» он оказывается владельцем сокровищ, вывезенных из сгоревшей Трои, и щедро раздает эти сокровища своим сторонникам, устраивая состязания в борьбе или гребле на кораблях. То есть что это получается – жену он потерял, а золото на корабли погрузить не забыл?.. Ну и так далее, и все тому подобное. Мысли о том, как развернуть встречавшуюся в каждом классе тему так, чтобы не только заинтересовать ей своих учеников, но и самому найти в хорошо знакомом тексте что-то новое, были скорее развлечением и удовольствием, чем собственно _работой_, и в большинстве случаев Даре обдумывал план будущих занятий или подбирал отрывки, которые стоит процитировать ученикам, не дома, сидя за столом, а на ходу, гуляя по берегу Соны или огибая холм, к подножию которого лепился Старый город. Так что для Даре четверг был в полном смысле слова выходным, свободным днем, и подготовка к будущим урокам этому нисколько не мешала. Более того – в отличие от воскресенья, в четверг не надо было просыпаться рано утром, чтобы идти на мессу, и Даре позволял себе спать по-королевски – до восьми и даже девяти часов утра. А это значило, что накануне, в среду, можно спокойно читать хоть до полуночи. Одна беда – с книгой ему на этот раз не повезло. Он читал «Мемуары» Коммина, но интерес к предметам и событиям, которые описывались в этих «Мемуарах», напрочь убивал авторский стиль письма. Даре считал себя привычным к сухим и тяжеловесным текстам – но Коммин был разом и сух (в смысле отсутствия эмоций и живых деталей), и поверхностен – а подобное сочетание, на взгляд Даре, вынести было уже трудно. Добросовестность требовала дочитать до конца – в конце концов, о мемуарах Коммина многие отзывались с похвалой, и знакомство с ними нельзя было посчитать напрасной тратой времени, в то время как его внутренний голос – человек, влюбленный в книги, бунтовал, настаивая, что это же время можно было посвятить чему-то, задевающему ум и душу. В этом состоянии раздрая его и застал внезапный и громкий стук в дверь. Адриан стоял на пороге – без обычного бювара для бумаг, но зато с его кошельком в руках. - Пятьдесят ливров, - сказал он, с трудом переводя дыхание после подъема по крутым ступенькам. – Целиком. Пересчитайте. Даре пересчитывать не стал – просто взял свой кошель и взвесил его на ладони, словно пытаясь сопоставить пять недель мучительной, безостановочной работы с весом лежавших в его руке монет. - Спасибо, - сказал он. Плечи у Адриана опустились, все тело расслабилось, как будто бы он отдал ему не маленький кошелек с монетами внутри, а тяжесть, весившую несколько пудов. - Всё, - сказал он. – Все, Даре. Это все. Даре взял его за руку, заставил войти в комнату и закрыл дверь, поскольку Адриан, похоже, не соображал, что стоит на пороге и держит у двери самого Даре. Потом он положил отданный ему кошелек на стол и обнял де Верни. Тот подался вперед. Руки, который в прошлый раз судорожно вцеплялись в его пурпуэн, легли ему на плечи и на талию тяжело и расслабленно, словно у пьяного. Адриан не столько обнимался, сколько падал на него – поскольку голова, по-видимому, больше не желала отдавать ногам приказы стоять ровно. Даре невольно покачнулся – Адриан оказался тяжелее, чем он думал – но уперся на отставленную назад ногу и устоял. Сейчас де Верни скорее лежал на нем, хотя и в вертикальном положении. Дышал ровно и глубоко, как спящий, и спокойно позволял себя держать. - Да вы сейчас уснете – прямо на ногах, - сказал Даре. - М-мм, - отозвался Адриан. Невнятно, потому что его голова сейчас лежала на плече Даре. - Домой я вас в подобном состоянии не отпущу, - сказал Этьен. – Вы заснете по дороге и свалитесь в Сону. Адриан опять издал какое-то невнятное мычание, которое могло бы выражать согласие, вопрос, протест или же благодарность – что конкретно, Даре сейчас совершенно не заботило. - Ложитесь, - сказал он, подводя де Верни к своей кровати. Надавил ему на плечи, заставляя сесть, помог снять пурпуэн и повесил его на гвоздь рядом со своим. Потом, нагнувшись, стянул с Адриана сапоги. Де Верни послушно выполнял его команды – «Поднимите руку. Не сгибайте локоть, вы мешяете мне снять рукав» – и смотрел совершенно мутными глазами. Этьен готов был побиться об заклад, что Адриан не спал последние две ночи, и что в бодрствующем состоянии его раньше удерживало только лихорадочное нетерпение – закончить последний заказ, получить плату, вернуть деньги. Он, наверное, помчался к своему заказчику уже под вечер, а потом, вместо того чтобы пойти к себе и отдохнуть, через весь город бросился к Даре. Пешком. Настолько вымотанный, что уже даже не чувствовал усталости… Только когда Даре стянул с него второй сапог, во взгляде Адриана промелькнула тень озабоченности. Он, кажется, только теперь сообразил, что Даре собирался уложить его в свою кровать. - А как же вы?.. – запротестовал он. - У меня есть второй матрас, - сказал Даре. – Помните ночь, когда мне пришлось принять неожиданного гостя?.. Я тогда постарался, чтобы он мог переночевать хотя бы с относительным комфортом, но в итоге мы оба устроились далеко не лучшим образом. После этого я сказал себе, что стоит завести второй тюфяк. Просто на всякий случай… - говоря все это, Даре подхватил стоящие на полу ноги Адриана под колени – и закинул его ноги на матрас движением, которое укладывало Адриана на бок. Этот трюк он освоил еще в Клермоне – когда надо было быстро уложить в постель какого-нибудь перебравшего товарища, прежде чем надзиратель спальни заметит его состояние и устроит любителю тайных вылазок в город отрезвляющий визит к корректору. В другое время Адриан бы обязательно насторожился и спросил – вы что, намерены опять прятать каких-то беглецов?.. Но сейчас он, наверное, способен был воспринимать только самый простой, буквальный смысл любых слов – когда «второй тюфяк» для человека значит исключительно «второй тюфяк». Не более того. Адриан попытался приподнять голову, но Даре положил на его растрепавшиеся волосы ладонь и слегка надавил, укладывая его голову обратно на подушку. - Нет, я не стану класть вас на матрасе и оставлять себе кровать, - сказал он, отвечая на невысказанное возражение. – Хоть я вас и не приглашал, но вы – мой гость… Скатанный войлочный тюфяк Даре хранил в пустой комнате вместе с купленной вместе с ним плоской подушкой и тонким шерстяным одеялом, но, когда он направился к двери, дрейфовавший между сном и явью Адриан пробормотал: "Не уходите...", и Этьен пообещал – "Сейчас вернусь". Он принес из второй комнаты тюфяк, раскатал его на полу перед камином и лег поверх сложенного одеяла, набросив на себя только снятый с гвоздя плащ – благо ночи в июне уже теплые. Было немного жёстко, но в целом вполне удобно. "А не помоги я тогда этому бедняге, пришлось бы сейчас спать на сдвинутых стульях" – подумал Этьен, мало-помалу погружаясь в сон. Проснулся Даре рано, практически на рассвете – все-таки сон на полу нельзя было сравнить с удобством собственной кровати. Сквозь окно сочился бледный утренний свет, и Даре, скатав матрас, взял Коммина и сел ближе к окну – читать и дожидаться, пока Адриан проснется. Булочные в Старом городе начинали работать очень рано, и Даре не сомневался, что, если открыть окно, то он почувствует с улицы запах свежевыпеченного хлеба. Но спускаться вниз, оставив Адриана в чужой комнате в отсутствии хозяина, было невежливо – даже если он сделал бы это ради того, чтобы принести ему завтрак. Адриан проснулся только к девяти часам утра – что было даже рано, если принять во внимание, как он провел последние недели. Сперва он зашевелился на кровати, улыбнулся блаженной улыбкой, словно ему снилось что-нибудь очень приятное – но через несколько секунд, открыв глаза и обнаружив за столом уже одетого Даре, смутился. - Вы не выспались… Из-за меня… - Не из-за вас, а из-за жесткого пола, - возразил Даре, решив, что после вчерашней сентиментальной сцены с объятием и помощью в раздевании шутливый тон избавит Адриана от смущения вернее мягкости. – Ваш храп мне почти не мешал. Глаза у Адриана возмущенно округлились. - Я не храплю! - Храпите. Тихо, но вполне отчетливо. Совсем как ваша Гризетта, когда она спит возле камина, - сообщил Даре. - Ну вот, теперь вы сравниваете меня с собакой!.. - рассмеялся Адриан. Однако обиженным он не выглядел, поэтому Этьен позволил себе пошутить: - С хорошей и умной собакой, которая мне очень нравилась. Адриан фыркнул. А потом с трогательной откровенностью сказал: - Дома, в Верни, я часто завидовал Гризетте. Смотрел, как вы ее гладите, чешете за ухом и позволяете класть голову вам на колени, и думал – я бы тоже так хотел, но мне Даре такого никогда не позволил бы. Это было настолько неожиданно, что Даре против воли отвел взгляд. - Кхм!.. Да уж, хорошо, что я не представлял, о чем вы думаете. Очень трудно объяснять кому-то, что он спутал аблатив с аккузативом, зная, что твой ученик в этот момент может воображать себе такие вещи… Одевайтесь, Адриан! Пойдемте завтракать. Налево от ближайшего трабуля есть харчевня, где делают замечательные пироги. Хозяин печет флан размером с мельничное колесо, что очень кстати: может быть, мне тоже что-нибудь достанется. Я еще не успел забыть, какой у вас аппетит по утрам… Июньское утро было солнечным, прозрачным и уже довольно теплым, так что они не пошли в темный полуподвальный зал, а устроились за небольшим столиком снаружи. Хозяин принес разрезанный пирог и кувшин сидра. Адриан ел жадно, быстро – видимо, вопреки обещаниям, данным Даре, все-таки забывал нормально есть в последнюю неделю. Даре глотал мягкий флан, пил сидр и смотрел на Адриана с удовольствием, которое он даже не пытался скрыть. Как же все-таки хорошо, что патрон де Верни отправился в Валанс!.. В любой другой четверг Адриан бы сейчас сидел в Президиале, а сегодня – перед ними был целый сияющий, свободный летний день. - Что будем делать после завтрака?.. – с улыбкой глядя на жующего Адриана, спросил он. – Если вы достаточно отдохнули после вашей каторжной работы, то я мог бы показать вам акведук. Это довольно далеко, но в такую погоду побродить за городом – только приятно. А если вы все еще чувствуете себя уставшим, то можем купить черешни у торговок с площади возле Сен-Жана, и посидеть с ней на берегу реки. Адриан быстро проглотил большой кусок – и посмотрел Даре в глаза. - Все, что угодно, сударь – акведук, река, черешня… на вас вкус, - ответил он. – У меня только одна просьба. Знаете, я все эти недели думал: то, что вы сделали в прошлый раз – это ведь было почти то же самое, о чем я когда-то мечтал. Почти… Если бы я, к примеру, просто проигрался в карты, а вы бы сказали, что вы этим недовольны и намерены преподать мне урок, чтобы я больше так не делал – то это было бы идеально. - Идеально, чтобы больше не играть – или чтобы помчаться играть в карты следующим вечером?.. – хмыкнул Даре, окинув набережную быстрым взглядом и убедившись, что их разговор в этот утренний час услышать просто некому. - Идеально, чтобы признать ваше право сделать то, что вы делали – но вместе с тем не чувствовать себя непоправимо виноватым, как с теми пятьюдесятью ливрами. Даре поморщился. - Я больше слышать не желаю про эти пятьдесят ливров. - Знаю. Я просто пытаюсь объяснить. Знаете, когда я в лепешку расшибался, чтобы побыстрее отдать этот долг – я делал это, кроме всего прочего, еще и потому, что мне совсем не нравилось, что все мои обычные фантазии теперь отравлены этим чувством вины. И я подумал – может быть, теперь, когда эта дурацкая история закончилась, вы бы могли… Адриан не договорил – но Даре, конечно же, его понял. - За что? – едва заметно улыбнувшись, спросил он. – За то, что вы чуть себя не угробили, пытаясь поскорее вернуть этот долг? За то, что обещали, что не станете пренебрегать едой, и будете два раза в день выходить дышать свежим воздухом – и явно наплевали на данное слово?.. Но Адриан смотрел серьезно, без улыбки. - Нет, Даре, наоборот. В прошлый раз это было наказанием. Сейчас я прошу о награде. Если вы, конечно, думаете, что я ее заслужил. То есть… простите, сударь, - сбился он, заметив тень в глазах Даре едва ли не быстрее, чем сам Этьен успел сформулировать суть всколыхнувшегося внутри возражения. – Я не хотел, чтобы это звучало так, как будто бы я ставлю ультиматум : мол, если вы цените мои усилия, то вы должны меня за них вознаградить… Я не это имел в виду. Просто думал о том, как хорошо было бы закрыть _то_ воспоминание – другим. В котором все будет не так, как в прошлый раз, а так, как я мечтал. Без ощущения, что я и правда сделал что-то исключительно постыдное и уронил себя и в ваших, и в своих глазах. Как ни странно, но Даре его даже понимал. - Хорошо, - сказал он. – Не сейчас. Не сегодня. Я хочу, чтобы вы успокоились и выспались по-человечески. Но – хорошо. Он несколько секунд подумал. Завтра и в субботу у него уроки в Тринитэ… - Вернемся к этому в субботу вечером, - сказал он де Верни. Адриан выдохнул. Одним большим глотком допил свой сидр. - Спасибо, сударь, - сказал он. Даре кивнул, как человек, который уже перестал удивляться, что его благодарят за подобные вещи. Потом смахнул крошки со стола купавшемуся в пыли воробью, отодвинул пустую кружку и сказал: - Пойдемте за черешней. В субботу, после окончания занятий, Даре спустился к Соне – не по набережной, а со стороны ткацких мастерских и пустырей – и срезал три ореховых прута. Очистил их от листьев и от мелких веточек тем же складным ножом, которым чинил перья. Заменил один – слишком сухой и ломкий – и, обернув прутья в плащ, отнес домой. До понедельника Адриан был свободен от Президиала и Сюрсье, но дисциплинированно явился к назначенному Этьеном часу – к шести вечера. Де Верни был взволнован, но выглядел он куда более здоровым, чем два дня назад. Хороший сон явно пошел ему на пользу. Даре посмотрел на его руки – инстинктивно, потому что за последние недели он уже привык видеть Адриана с его кожаным бюваром, и пустые руки против воли привлекли его внимание – и заметил, что пальцы у де Верни слегка дрожат. - Добрый вечер, сударь, - сказал Адриан с таким видом, как будто явился к нему в первый раз и сомневался в том, что ему разрешат войти. Даре посторонился. - Заходите, Адриан. Адриан чуть ли не с первого шага внутрь комнаты заметил три прута, лежавших на столе, и, покраснев, остановился у порога. Даре осознал, что, несмотря на все его настойчивые просьбы, Адриан сейчас чувствует себя крайне неуверенно. И это, вероятно, было правильно – поскольку Адриан мечтал об этой ситуации именно для того, чтобы чувствовать себя крайне неуверенно. Чтобы ему было неловко, непривычно и отчасти даже страшно – и оставалось только делать то, что говорит Даре. - Сядьте, - велел Даре, кивнув на стул, стоящий у стола. Адриан сел, косясь на прутья, которые теперь лежали слева от него – на расстоянии меньше протянутой руки. - Смотрите на меня. Все остальное вас пока что не касается, - сказал Даре. Адриан подчинился – Даре никогда не думал, что распоряжение «смотрите на меня» можно выполнить так буквально. Не просто перевести взгляд с одного предмета на другой, а полностью сосредоточить все свое внимание только на нем, как будто в комнате, кроме Даре, не было больше ничего, как будто весь остальной мир исчез и стал слепым пятном, ненужной рябью на периферии зрения. Адриан часто говорил, что ему нравится исполнять приказания Даре, и Этьен давно принял это к сведению и сопоставил с разными деталями их прежних отношений с Адрианом. Но только сейчас, увидев этот взгляд, который словно отбрасывал в сторону весь мир, кроме его лица, Даре на самом деле понял, что за чувство Адриан тогда имел в виду. - Вы говорили о награде, - Даре подошел чуть ближе и остановился так, чтобы Адриану удобно было смотреть на него, не задирая голову. – Что вы воображали себе дома – я примерно представляю. А теперь скажите, что вам нужно, чтобы наказание стало наградой. Адриан судорожно сглотнул, вцепился пальцами в колени, но не отвел взгляд – может быть, просто потому, что Даре ему этого не разрешил. - Я бы хотел, чтобы вы прикасались. Между ударами. Чтобы держали руку на спине или на пояснице. И не молчали, как в прошлый раз, а обращались бы ко мне. Даже не важно, для чего – ругали или успокаивали и советовали потерпеть. Я всегда представлял по-разному. И чтобы я не знал, сколько всего будет этих ударов – чтобы только вы решали, когда мы закончим. А мне оставалось бы только терпеть и знать, что от меня тут уже ничего не зависит. Что я должен просто подчиниться и принять все то, что вы сочтете нужным сделать. А потом – чтобы вы обняли меня, как тогда, дома. И сказали бы, что все в порядке, что я должен успокоиться, и что вы на меня не сердитесь. Даре негромко кашлянул. Даже сейчас, несколько месяцев спустя, казалось странным понимать, что Адриан несколько лет ложился спать с подобными картинами. C его руками, его голосом, его «довольно» – пока сам Этьен считал, что его отношение к младшему де Верни – просто вполне закономерная учительская гордость. - Хорошо, - сказал Даре. - Я понял. Он медленно отошел к окну – как в самый первый день, когда Адриан сидел в этой комнате, на этом самом стуле, и сказал ему, что он выбрал латинские бумаги вместо приглашения вместе выпить вина из-за того, что ему нравилось чувствовать самого себя учеником Даре. Адриан по-прежнему смотрел на него – Этьен чувствовал этот взгляд спиной. Он понимал, что сейчас Адриану нужен повод. Не удушливая, настоящая вина, как в прошлый раз, но и не пустота – «ложитесь, я вас побью, раз вы об этом просите». Искусственное наказание, которое бы вызывало у наказанного истинные чувства. Упрёк, который можно принять, вина, в которую можно поверить – не целиком, но достаточно, чтобы тело откликнулось. Даре, в отличие от Адриана, умел никуда не торопиться. Он кожей ощущал, как меняется воздух в комнате, как Адриан, который смутно понимает смыл этой паузы, испытывает растущее напряжение. Скрип стула из-за смены позы, слишком громкий вдох – Даре отмечал все. Де Верни пожелал «терпеть и знать, что от него уже ничего не зависит» – и Даре дал ему этот момент ожидания. Паузу, в которой решал не Адриан. - Я всегда восхищался вашей способностью открыто говорить о том, чего бы вам хотелось, - совершенно искренне сказал Даре после нескольких продолжительных секунд. – Но начинать подобный разговор в харчевне было глупо. Почти так же глупо, как нестись ко мне через весь город с кошельком в кармане в десять часов вечера. Адриан опустил глаза. - Я понимаю. - Разве?.. То есть вы сказали самому себе – я понимаю, что в такое время меня запросто ограбят и изобьют, и никто даже не узнает до утра – но это пустяки, не стоит ждать до завтра из-за таких мелочей? Адриан посмотрел почти испуганно – должно быть, вспомнил их беседу после его выходки с Марсаком и начал подозревать, что Даре говорит это не ради игры, что он и правда на него сердит. Даре и в самом деле был сердит. Совсем чуть-чуть. - Но ничего же не случилось… - сказал Адриан. - Я сделаю вид, что я этого не слышал, - отрезал Даре, чувствуя, что именно эта фраза Адриана запросто способна превратить его уместное рабочее «чуть-чуть» в идею «я сейчас его на самом деле и без всяких шуток выдеру». – Вы не умеете терпеть, держать свои желания в узде и ждать. Никогда не умели. Не когда полезли в мою комнату. Не когда вернулись с вашими латинскими бумагами на третий день. Не когда притащились сюда на ночь глядя, когда это было неразумно и опасно – потому что просто не способны были подождать до завтра. Потому что вам нужно было – прямо сейчас. Сразу. Немедленно. Даре посмотрел на Адриана с тем же выражением насмешливого сожаления, с которым он когда-то спрашивал, неужто тот считает, что он первый додумался склеить приготовленную для урока книгу. - …Встаньте, - коротко приказал он. Адриан встал – медленно, как встают, когда прекрасно знают, что за этим последует. Стул отъехал назад. - Снимите пурпуэн и наклонитесь. Локти на стол, - скомандовал Даре – совсем как в прошлый раз. Прут ощущался в руке легче, чем линейка. Даре не брался за розгу уже много лет, но рука помнила, как это нужно делать. Только кисть – чуть мягче, а замах – короче, потому что здесь ударов будет не два и не три, а столько, сколько нужно. Сколько нужно Адриану – ему предстояло выяснить опытным путем. Удар был самым настоящим – не поглаживание, а вспыхнувшая болью полоса. Всего лишь – не такая, от которой стискивают зубы. Адриан вздохнул. Даре положил руку ему на спину и провел ладонью вниз, от лопаток к пояснице, словно успокаивая после нанесенного прежде удара. Звук, который издал Адриан, не был похож ни на что, что Даре слышал раньше. Не стон боли, а мычание вроде того, которое издает человек, который ест что-нибудь очень вкусное – и пытается выразить этим звуком меру удовольствия, которое не помещается в словах. Даре ударил снова. А потом еще раз. Адриан вздрагивал – мелко, коротко. На третьем ударе он издал короткий, почти жалобный горловой звук. Даре погладил его по затылку – а сразу же вслед за этим положил ладонь на поясницу и едва заметно надавил. - Терпите, - велел он. Негромко, буднично – как если бы сказал: «Переводите дальше». На этот раз Адриан застонал. От слова, а не от удара. Дальше – Даре слышал этот звук после каждого взмаха розгой и в ответ на каждое движение руки, гладившей Адриана по спине. В прошлый раз Адриан пообещал, что будет вести себя тихо, и, действительно, не издавал ни звука – стиснул зубы и молчал с начала до конца. Сейчас – не видел смысла сдерживаться, и, по правде говоря, эти тихие горловые звуки мог услышать разве что человек, сидящий в соседней комнате – если бы в этой пустой комнате кто-нибудь жил. И где-то между седьмым и восьмым ударом Даре осознал, что наслаждается. Этими звуками, одновременно выражающими полное смирение, и жалобу, и удовольствие. И теплым, податливым телом под рубашкой, которое даже сквозь льняную ткань казалось близким и живым. И покорно склоненной головой. Ему нравилось, как тело Адриана отвечает на каждый удар и каждое прикосновение. Как вздрагивает – и сразу за этим обмякает. Как он незаметно для себя приподнимается, ища спиной его ладонь. Как прерывисто дышит – и безропотно ждет нового удара. - Хорошо, - сказал Даре, вспомнив о просьбе де Верни. – Вы молодец. Надеюсь, вы это запомните – и в следующий раз будете лучше контролировать свои порывы. - Бо…же… - выдохнул Адриан. Даре опустил руку с розгой еще раз – и выразительно положил прут на стол. - Довольно, - сказал он. Сначала Адриан не двигался. Вместо того, чтобы подняться на ноги, он лег грудью на стол, как будто растекаясь по столешнице, и лежал – лбом на скрещенных руках, не шевелясь. Даре положил руку ему на плечо, и Адриан повернул голову. Щека лежала на запястье, глаза были мокрыми, а лицо – размягченным, словно лицо спящего. - Вставайте, - сказал Даре. - Идите сюда. Адриан выпрямился. Тело подчинялось неохотно, как будто не хотело покидать стол, не хотело менять положение, в котором было так хорошо. Даре обнял его. Не на секунду, не на две – по-настоящему, как Адриан просил. Одна рука, как и всегда – на мягких русых прядях на затылке. Другая – поперек спины, между лопаток, там же, куда он только что клал ладонь между ударами. Адриан крепко стиснул руки за его спиной – теплый, тяжелый, удивительно родной. - Все хорошо, - сказал Даре. – Вы хорошо справились. Я вами горжусь. Адриан чуть заметно вздрогнул. Руки на спине Даре сжались сильнее. Потом поднял на него глаза, давая Даре возможность полюбоваться на горящие румянцем щеки и искусанные губы. - Спасибо, - выдохнул он. – Это было именно так… Именно так я и хотел. Даре взглянул на него вопросительно, как если бы желал узнать подробности. Адриан понял. - Это… Больно. Больнее, чем я думал. Хотя вы меня предупреждали. Но мне все равно очень понравилось. - Мне тоже, - признался Даре. Сначала де Верни, казалось, вообще не понял смысл его слов – зато потом взгляд Адриана вспыхнул изумлением и радостью.