Longe a perfecto

Работа над прошением вдовы Бюффьер шла из рук вон плохо. Человек, вызвавший Адриана в холл Президиала, передал ему письмо из дома – в целом это было совершенно заурядным делом, он частенько получал письма с оказией, но в данном случае конверт был значительно толще, чем обычно. Адриан просто не представлял, что могло побудить домашних написать ему такое объемное письмо, и изнывал от любопытства. Не зря Даре, наверное, считал, что он не умеет терпеть или держать себя в руках… В конце концов, Адриан заявил Сюрсье, что ему нужно свериться с бумагами по делу Перрена, якобы имевшими какое-то отношение к процессу госпожи Бюффьер (полная чушь, но вряд ли Сюрсье держал в голове все обстоятельства процесса трехмесячной давности), и под этим надуманным предлогом выскользнул в подсобку, захватив с собой конверт с печатью господина де Верни. Сюрсье, поднявший было голову, когда Адриан встал, тут же вернулся к своей папке и ничего не сказал. Имея дело с секретарем, который младше тебя на тридцать шесть лет, волей-неволей привыкаешь, что твоему клерку свойственно иногда пропадать из виду – выйти «за бумагами» и исчезнуть на добрых четверть часа, или же, жалуясь на духоту, пойти искать стакан воды и прошляться где-нибудь и того дольше. Но Сюрсье не был мелочен и, вероятно, полагал, что юноше в возрасте Адриана временами нужно просто размять ноги, чтобы потом с новой силой взяться за работу. Коллегам по Президиалу Сюрсье говорил, что де Верни трудолюбив и исполнителен – и, будучи доволен им, отнюдь не собирался придираться к Адриану из-за мелочей, так что между патроном и секретарем царила полная гармония. В конверте оказалось не одно, а целых два письма – одно, собственно, Адриану, а другое – господину Бенуа Дессо, фамилия которого была Адриану знакома – друг отца, который занимался армейскими поставками во время его службы и сумел оказать Габриэлю де Верни настолько важные услуги, что долг благодарности за эту помощь совершенно уничтожил в глазах отца пропасть между дворянином и офицером вроде него самого и армейским снабженцем. Господин Дессо буквально спас отряд отца, когда задержка жалованья обрекла их либо умирать от голода, либо заняться грабежом и мародерством – обычный для армии способ существования, глубоко оскорблявший рыцарские чувства господина де Верни. Отец, должно быть, предпочел бы пустить пулю в лоб любому из своих людей, чем наблюдать, как они превращаются в кучу разбойников с большой дороги – и Дессо, рискнувший своим собственным благополучием ради того, чтобы кормить людей де Верни в долг, сделал в глазах отца гораздо больше, чем просто помог им в трудную минуту. С точки зрения отца, Дессо позволил им сохранить честь, а это, в отличие от стоимости хлеба, солонины и вина, в деньгах не измерялось. Были и другие случаи, когда Дессо выручал де Верни – доставлял порох, когда его людям требовался порох, чудом добывал для капитана де Верни древесину для фашин и палисадов, когда армия стонала от нехватки леса, а войсковые интенданты в ответ на любую ругань могли только развести руками – мы вам не святые чудотворцы, чтобы создать лес из воздуха!.. Дессо едва ли был святым и чудотворцем, но он умудрялся достать все, что нужно, будь то древесина или новые крепкие сапоги – в то время, когда даже многим офицерам приходилось подвязывать подметку веревочкой, - порох или же лекарства для раненых. Подобные услуги в армии ценили, но большинству офицеров, в отличие от Габриэля де Верни, это нисколько не мешало обращаться со снабженцем свысока, считая, что вести себя иначе было бы уроном для своей дворянской чести. Поэтому, когда другие офицеры умирали в войсковом лазарете, Бенуа Дессо ограничился тем, что помолился Господу за их выздоровление – но Габриэля де Верни он за свой счет доставил в Монпелье, где воспалившейся раной отца занялись выпускники одного из лучших медицинских университетов всей Европы. И если отец тогда остался жив или, во всяком случае, не лишился ноги – то только потому, что Бенуа Дессо к тому моменту считал его своим другом. В детстве Адриан слышал эти истории достаточно раз, чтобы письмо отца к Дессо его совсем не удивило. Лично Адриан Дессо не знал, но ему было известно, что в последние годы друг отца развернул активную деятельность в квартале Ла Гийотер, подальше от цехов Лиона с их назойливой регламентацией и нелюбовью к конкурентам. У Дессо была своя торговая контора, пара лесопилок и склады на берегу Рона – он принимал бревна, которые везли на баржах с альпийских склонов, производил доски и отправлял эти доски дальше по реке – солидное и прибыльное дело, означающее в таком городе, как Лион, гарантированный источник процветания. Удовлетворенный тем, как просто и логично разрешилась тайна слишком толстого письма, Адриан взялся за ту часть послания, которая предназначалась непосредственно ему. «Милостию Божией, в Верни, сего 3 октября 1631 года. Любезный сын, Пишу к вам в добром здравии и надеюсь застать вас в том же…» Адриан против воли улыбнулся. Отец, никогда не говоривший ему «вы» вживую, считал само собой разумеющимся использовать такое обращение в письме, наглядно нарушая этим заповедь Даре – «просто представьте, что хотите сказать собеседнику, а потом напишите это на бумаге». Господин де Верни всегда писал так, что в его письмах почти невозможно было различить ни интонации, ни собственный характер написавшего их человека – такой текст успешно мог бы написать любой отец любому сыну, как будто де Верни старший списывал их с образца, взятого из какого-то романа или пьесы. Адриану, впрочем, приходилось соответствовать – письма отца не оставляли никакой возможности ответить в том душевном, фамильярном тоне, который был принят между ними дома. Адриан обычно удовлетворялся тем, что писал торжественное письмо отцу, а все те мысли и слова, которые ему на самом деле хотелось сообщить своим родным, излагал в куда более обширных и подробных письмах матери, прекрасно зная, что читать эти его послания они с отцом будут вдвоем. Скажем, отец писал – «Ваша мать просит передать, что молится за Вас ежедневно и желает Вам здоровья и Божьего благословения». Госпожа де Верни писала – «Дорогой мой, не скупись и закажи себе пурпуэн и новый плащ на деньги, который отец прислал тебе в июне. На мои слова в прошлом письме ты отвечаешь, что месье Сюрсье ценит тебя за деловые качества. Это, конечно, так; но в глазах большинства людей внешний вид человека все же значит очень много. Как обычно говорится – принимают по одежке! По твоему виду люди в Лионе будут судить и о процветании твоего патрона, и о положении твоей семьи – так что считай это заботой не о своих интересах, а о нас с отцом». Или – господин де Верни писал: «Урожай обещает быть обильным, ежели Господь убережёт нас от града», тогда как его жена писала – «Если бы ты видел, как цветет наш старый виноградник! Я все время вспоминаю о тебе, когда смотрю на эти цветы – не знаю, помнишь ли ты это, но в детстве ты просто обожал играть на винограднике… Гризетта чувствует себя отлично и охотится с Бернаром, но по вечерам ложится у твоего стула и лежит там с таким видом, что даже у Марты не хватает духу выгнать ее вон». Ну и так далее, и все тому подобное – так что вполне понятно, что отвести душу и даже поговорить с отцом, читающим его послания через плечо жены, Адриан мог только в тех письмах, которые он писал госпоже де Верни. Однако в этот раз письмо отца внезапно оказалось куда содержательнее, чем обычно. «Вы, должно быть, помните, что я не раз упоминал при вас и вашей матушке моего старинного друга и товарища, господина Дессо, чьей помощи я обязан если не собственной жизнью, то, во всяком случае, здоровьем. Мне приятно сообщить вам, что единственная дочь господина Дессо, Агнес, в скором времени возвращается домой. Последние шесть лет она воспитывалась урсулинками из Вьенна, но теперь, когда девица выросла, отец и мать, вполне естественно, хотят видеть ее подле себя. Мой старый друг весьма любезно пригласил и меня самого, и вас, и вашу матушку к обеду по случаю возвращения Агнес домой, и я от всего сердца желал бы приехать – но увы, моя нога в последние недели чувствует себя даже хуже, чем обычно, так что я не в силах путешествовать ни на повозке, ни тем более верхом. Наш деревенский лекарь – не желая, видимо, возлагать на себя лишнее беспокойство по моем возвращении из Лиона – велел мне остаться дома и беречь себя, а наш святой отец Фурнье изволил наставительно сказать, что в моем положении не следует искушать Провидение. Ваша матушка, как вы, должно быть, представляете, всецело поддержала их обоих и выказала необыкновенную решимость, чтобы помешать мне даже думать о такой поездке. В свою очередь, она намерена остаться здесь, поскольку полагает, что больной вроде меня нуждается в уходе. Посему я написал Бенуа отдельное письмо, которое вы найдёте здесь, в этом пакете, запечатанное моей печатью. Передайте его г-ну Дессо. Я объясняю в нём причину моего отсутствия и представляю вас, как подобает. Обед назначен на воскресенье, 9 октября. Зная о свойственном вам временами легкомыслии, прошу вас в этом случае не опоздать и не явиться слишком рано, а также выбрать лучшее платье – словом, постараться произвести на моего старого друга и его семью лучшее впечатление. Уверен, что вы справитесь с этой задачей с честью – в конце концов, вам скоро будет двадцать один год, вы давно уже служите в Президиале и ведете вполне самостоятельную жизнь, так что сумеете представить нашу семью и без отцовского присмотра. Дочь господина Дессо, Агнес, насколько мне известно, хороша собой, мила и образована. Сам я в последний раз видел Агнес, когда был в Лионе проездом – в тот момент она была девятилетней девочкой, но, если по лицу ребенка можно предположить, как будет выглядеть взрослая девушка, то я возьму на себя смелость утверждать, что знакомство с Агнес доставит вам большое удовольствие, и вам не нужно будет делать над собой усилий, чтобы быть с ней учтивым… Полагаю, что и Агнес, в свою очередь, получит удовольствие от знакомства с таким хорошо воспитанным, приятным и красивым молодым человеком, о котором мы с вашей матерью имеем основания думать не только с родительской нежностью, но и с законной гордостью…» Адриан опустил бумагу и сглотнул. Надо было признать, что, когда отец _на самом деле_ задавался такой целью, он вполне способен был излагать свои мысли на письме – по крайней мере, ошибиться в смысле его рассуждений об уме и красоте Агнес, обеде в воскресенье и достоинствах самого Адриана было совершенно невозможно! Следует признать, что кто-нибудь другой на месте Адриана мог только обрадоваться, получив подобное письмо. Перспектива познакомиться с молодой и красивой девушкой, семья которой заранее расположена к тебе. Солидная, богатая лионская семья, старая дружба между Габриэлем де Верни и Бенуа Дессо, шесть лет у урсулинок – то есть дочери Дессо сейчас должно быть быть около шестнадцати, и она, несомненно, находилась на самом пике юности и красоты. Словом, любой молодой человек полетел бы знакомиться с этой Агнес, точно на крыльях, и господин де Верни вполне логично полагал, что делает сыну подарок. Беда в том, что с точки зрения самого Адриана это не был ни подарок, ни удачный шанс. Это была – катастрофа. Отец с матерью задумались о том, чтобы его женить! Это же надо было подобному плану возникнуть в голове у его домашних именно теперь – когда жизнь Адриана наконец-то пришла в абсолютную гармонию... Когда он чувствовал себя безоблачно счастливым и считал, что ему больше нечего желать! Лето в компании Даре, бесспорно, было лучшим в его жизни – лучше того, которое они когда-то вместе проводили в Верни, поскольку все, о чем он мечтал в свои восемнадцать лет, теперь стало реальностью. Лето выдалось жарким, и к июлю Сона обмелела, обнажив песчаные косы у берегов. По воскресеньям, когда Даре был свободен от колледжа, они уходили из города пешком. Даре говорил – «возьмите шляпу, вам напечет голову». Они поднимались по склонам холмов, где на краю тропы росли пылающие, празднично сиявшие на солнце маки. Вместе ели шелковицу и растущую на обочине ежевику, Адриан обрывал незрелую сливу, несмотря на упреки Даре – сперва «это чужое дерево, имейте совесть», потом, в ответ на его «да ладно, сударь, что, хозяин обеднеет из-за пяти-шести слив?..», Этьен опускался до беспомощного – «слушайте, да зачем вам вообще нужна эта кислятина?..», а Адриан смеялся и плевался косточками, мысленно прикидывая – сколько времени нужно дразнить Даре, чтобы тот пригрозил – «Кончайте, де Верни, или я сломаю какую-нибудь ветку и всыплю вам прямо посреди дороги!». Несерьезность такой угрозы совершенно не мешала Адриану получать от нее удовольствие. Часа примерно через полтора ходьбы они добирались до акведука – Адриан искренне полюбил эти серо-желтые арки с узором из глазурованных кирпичей, поросшие плющом, поскольку в его представлении они теперь были неотделимы от Даре и от их совместных прогулок. Даре рассказывал, что акведуки снабжали водой все римские города в Галлии – и Лион-Лугдунум, бывший столицей провинции, и Ним, и Арль – до моря и Массилии, ставшей Марселем. Они ложились на траву в тени каменных арок и закусывали хлебом с сыром, ели сладкие, круглые груши, от которых сок тек по губам и подбородку, пили смесь воды с вином – чистое вино Даре считал неподходящим напитком для такой жары, но Адриану было совершенно все равно – если бы Даре пожелал, он готов был бы пить чистую воду. Атмосфера вечерних занятий у Даре успела измениться. Раньше, дома, Даре никогда не прикасался к Адриану – ни во время их уроков, ни в свободные часы, когда они ездили по окрестностям. Теперь эта дистанция исчезла – Даре наклонялся, чтобы поправить какую-нибудь ошибку в его тексте прямо у него через плечо, и Адриан на секунду замирал от ощущения чужого теплого тела за спиной. Даре правил ему осанку, выпрямляя Адриану плечи – но, когда он в очередной раз жаловался, что у него все болит после целого дня в Президиале, Даре больше не пытался читать ему нотации, а только устало закатывал глаза и, усадив его на табурет, разминал ему шею, плечи и затекшие мышцы вдоль позвоночника. Если Адриан допускал какую-то нелепую ошибку, которую он, по мнению Даре, не должен был бы делать уже года два, то Даре говорил – «Адриан, «ut» с индикативом!.. Вы знали это даже в Верни!», и Адриан молчал и смотрел в стол, поскольку не знал, что ответить – ошибка и в самом деле была глупой. И тогда Даре, протянув руку, брал его за подбородок – двумя пальцами – и разворачивал его лицо к себе. «Я вас не слишком отвлекаю от ваших раздумий, де Верни?.. Вы просили помочь вам с латынью, чтобы теперь спать с открытыми глазами?» – он произносил это с притворной строгостью, под которой угадывалась нотка юмора, и Адриан заливался румянцем, думая, что «ut» с индикативом – это, в сущности, не так уж плохо. Сам Адриан тоже больше не стеснялся и не подбирал слова, ворочаясь в своей постели на Беллькуре, а просто говорил – «мне нравится, когда вы делаете так». «Можно, я сяду здесь?» «Потрогайте еще раз мои волосы. Очень приятно…». Однажды, пока Даре, как всегда, проверял свои тетради, Адриан опустился на колени рядом с его стулом, положив голову на бедро Даре. Даре опустил руку, медленно перебирая его волосы – прядку за прядкой, от виска к макушке. Адриан несколько минут наслаждался, смакуя это ощущение, а потом повернул голову и посмотрел на Даре снизу вверх – молча, потому что в этот раз у него кончились слова. С того дня он часто позволял себе вот так сидеть рядом с Даре, когда тот пишет – и Этьен, похоже, тоже успел привыкнуть к тому, что бывший ученик стоит у его стула на коленях, потому что он поглаживал де Верни по голове, даже не отрываясь от тетрадей. Адриан был совершенно счастлив – и не чувствовал, что такой жизни может чего-нибудь не хватать. Правда, когда в разгар летней жары он вздумал искупаться в Соне, попросив усевшегося на песок в тени Даре посторожить свою одежду, он испытал радость от того, что без одежды он должен был выглядеть совсем не плохо – его прежние любовницы доходили даже до утверждения, что он был сложен, как греческий бог, как будто бы до Адриана все они имели дело только с олимпийцами и могли теперь со знанием дела сравнить де Верни с каким-нибудь Аполлоном и Дионисом. Но удовлетворение Адриана при мысли о собственном внешнем виде в данном случае оставалось чисто абстрактным – он сильно сомневался в том, что щурившийся на солнечный свет Даре станет разглядывать детали его анатомии. Если он удостоил заходившего в воду де Верни хотя бы взглядом и подумал про себя – «а Адриан, все же, красивый юноша!..», то это уже было очень хорошо… скорее же всего Даре, отличавшийся невероятным на взгляд Адриана самообладанием и дисциплиной, просто перестал замечать его с той секунды, как Адриан начал раздеваться, и вплоть до момента, когда он ладонями стряхнул стекавшие по коже капли и натянул на мокрое тело штаны. Адриан, в сущности, не возражал против этого удивительного качества Этьена – оно избавляло его от необходимости испытывать ревность и беспокойство, будь то из-за женщин или же учеников Даре из Тринитэ. Конечно, кто-то мог сказать, что ни один нормальный человек и так не стал бы беспокоиться из-за мальчишек из колледжа – но ведь Адриан был всего на пару лет старше них, когда он познакомился с Даре, и он вполне готов был допустить, что Даре мог очаровать кого-то из своих учеников так же, как когда-то, не подозревая этого, очаровал его самого. Совсем недавно – незадолго до того, как мальчиков из Тринитэ распустили на каникулы, приуроченные к значимому для любой семьи в Лионе периоду vendages – сбору урожая винограда – Адриан случайно обнаружил в одной ученической тетради нарисованный пером портрет Даре. Не в силах скрыть свою находку от Этьена, он тут же подергал его за рукав, заставляя отвлечься от не до конца проверенной работы и взглянуть на сунутый ему под нос тетрадный разворот. - Кхм!.. - произнес Даре, перелистнув пару страниц назад, чтобы понять, кому принадлежит этот рисунок. - Кристоф, видимо, решил, что теперь, когда впереди каникулы, можно уже не беспокоиться о том, как я отреагирую на его... творчество. Голос Даре звучал неодобрительно, но без особенного удивления. - И часто вы находите в тетрадях такие портреты? - с любопытством спросил Адриан. - Нет. Де Лонэ, очевидно, просто решил отомстить. На последнем занятии мне пришлось пару раз ударить его по ладоням ферулой за то, что он, не слушая моих предупреждений, продолжал перебрасываться записками с Сеньоре. Де Лонэ явно полагает, что он уже слишком взрослый для подобных наказаний. Почему он не считает, что он слишком взрослый, чтобы кидаться свёрнутыми бумажками через весь класс – это другой вопрос... Адриан придвинул тетрадь поближе и внимательно рассмотрел нарисованную де Лонэ картинку. Рисунок явно задумывался, как карикатура, но в процессе автор несколько увлёкся. Тщательность, с которой он изобразил отброшенные со лба волосы Даре, книгу в его руке и позу, плохо соответствовала замыслу создать сатирический образ. Даже чёрный пурпуэн под белым отложным воротником был заштрихован тщательно, с почти любовной аккуратностью. - Ваши ученики вас любят, - сказал Адриан. - Вполне возможно. Но это ещё не повод рисовать в моих тетрадях, - не заметив нотки ревности в его словах, сказал Даре. - А что такое – это ваша ферула? – спросил Этьена Адриан. Тот рассмеялся. - Издержки домашнего образования!.. Ферула – это, по сути, линейка. В младших классах применяется систематически, в старших – не так уж часто. В колледжах вроде Тринитэ пара ударов по ладоням – основной способ физического наказания ученика, который мешает вести урок. Порку иезуиты советуют применять разве что в самых крайних случаях, и занимается этим не сам учитель, а корректор, по решению префекта. - Что, обычная линейка?.. - с интересом спросил Адриан. - А вы могли бы... показать? При случае? - Угомонитесь, Адриан, - сказал Даре. - Ферула, к сожалению, все ещё мой рабочий инструмент. Я предпочел бы не использовать здесь, с вами, ничего такого, что мне придётся использовать за пределами этой комнаты. Это породило бы... ненужную двусмысленность. Если вам нравится, когда я обращаюсь с вами, как с мальчишкой, я могу надрать вам уши. Этого я со своими учениками никогда не делаю – хотя должен признаться, что, когда какой-нибудь считающий себя очень остроумным шестнадцатилетний лоб делает вид, что у него вопрос по Цицерону, а потом говорит мне, что он читал речь о Клодии Пульхре и не совсем понял, о каких отношениях с его сестрой говорил автор – то соблазн, действительно, велик. Адриан рассмеялся. - Ну и что вы делаете в таких случаях? Берете эту вашу ферулу? - Нет, в таких случаях я говорю такому умнику, что он, определенно, не нуждается в моем ответе, потому что мог бы просветить и меня, и Цицерона. И прошу его сесть и не мешать мне продолжать урок... Но, хотя шлепать его по ладоням Даре отказался из принципиальных соображений, в конечном итоге та линейка, которой он отлупил его после карточного проигрыша, все-таки пригодилась. Адриан пытался объяснить Даре, что у него бывают дни, когда потребность в нескольких ударах, нанесенных рукой Даре, была не связана ни с настоящим наказанием, ни с удовольствием. В такие дни ему было трудно сосредоточиться. Адриан чувствовал, что ему нужно сбросить напряжение и ощутить успокоительную и надёжную чужую власть, а Даре, как назло, отказывался от идеи наказания за лень или ошибки. Тут он возвращался к Тринитэ и к обычному отношению к своим ученикам: "ваша лень или рассеянность – это ваша проблема, я не признаю учебы из-под палки". Адриан, в принципе, одобрял позицию Даре, но она вызвала у него досаду применительно к себе, поскольку в его случае это было совсем не тем же самым, как если бы Даре стал наказывать за лень или расхлябанность своих учеников. Вмешательство Даре было бы направлено не на его приоритеты в будущем, а на его состояние в настоящем – но Адриан не мог внятно сформулировать это словами и страдал. В конце концов, Даре всё-таки его понял – вероятно, только потому, что мог сравнить взвинченность, рассеянность и усталость Адриана с его поведением в Верни. Тогда Адриан не переутомлялся, не был вынужден каждый день тратить время на множество дел, которые ему совсем не нравились, и на переизбыток разговоров с незнакомыми или полузнакомыми людьми, тогда его не отвлекали от занятий десятки дурацких мыслей, вроде необходимости отдать в починку сапоги или отдать хозяйке деньги за квартиру – обо всех его потребностях тогда заботились другие люди, незаметно, тщательно, с любовью ограждая его от этого раздражающего бытового беспокойства. "Идите сюда" - приказывал Даре, демонстративно взяв линейку со стола и хлопнув ей по раскрытой ладони. И, когда Адриан подходил, с сосущим чувством предвкушения под ложечкой, Даре перегибал его через колено для короткой, быстрой порки – шлёпал резко, тяжело, без пауз и без нежности, хоть и недолго. Сидеть после этого бывало неудобно – хоть подкладывай на стул подушку, – зато в голове заметно прояснялось. "Жаль, что такой способ нельзя применить в Президиале" - шутил Адриан. И вот теперь, после этого лета, после исполнения самых нелепых и несбыточных его надежд – Агнес Дессо!.. Определенно, это было бы комично – если бы прежде всего не было жутко. «Нет», - подумал Адриан с внезапной, собранной решимостью. Не будет этого. Ни знакомства с Агнесс и всем ее семейством. Ни воскресного обеда. Ни нового пурпуэна, который мать уговаривала купить его летом – вероятно, уже зная, что в начале осени из Вьенна возвращается Агнес Дессо, закончившая свое обучение у урсулинок. Это все – с начала до конца – был настоящий заговор. Отец, наверное, писал Дессо и раньше, когда Адриан уже жил в Лионе – и в тех письмах уже обсуждал возможность познакомить сына с дочерью Дессо, когда Агнесс исполнится шестнадцать лет. Просто ну надо же, как ловко они это все придумали!.. Его согласия никто из них не спрашивал, а если бы, положим, даже и спросил – ему было бы очень трудно подыскать какие-то слова, чтобы убедить своего отца оставить его в покое. Что бы он мог сказать в подобном случае? «Я не хочу идти к этой Агнес, мне ещё слишком рано думать о женитьбе»? Это Габриэля де Верни не убедит, он скажет – вот и хорошо, что рано, если тебя не женить сейчас, то ты сам ввяжешься в какую-нибудь глупую историю с чужой женой или с беременной крестьянкой! И что тогда делать – объяснять, что ни чужие жены, ни крестьянки его абсолютно не прельщают, потому что он предпочитает прогулки вдоль акведука, беседы о книгах, латынь, розги и Даре?.. Смешно даже подумать. Отец никогда не смог бы даже заподозрить, почему его проект может быть глубоко противен Адриану. Следовательно, и объясняться смысла не было. Этьен всегда говорил – никакие отговорки не могут быть убедительнее правды. Ну, а если правду сказать невозможно, то и в отговорках тоже смысла нет. Надо будет при случае изложить этот силлогизм Даре – не объясняя, разумеется, что навело его на эти размышления… Что же до остального, то порой для того, чтобы выпутаться из какой-нибудь затруднительной ситуации, достаточно проявить немного решимости. Адриан сложил вместе два письма – одно, нераспечатанное, для Дессо, другое, только что прочитанное, от отца – и разорвал их пополам, а после этого еще раз пополам, насколько позволяла украшавшая послание к Дессо сургучная печать с оттиском хорошо знакомого отцовского кольца. Обрывки писем Адриан яростно смял и засунул в карман, пообещав себе, идя сегодня вечером к Даре, зайти на мост и выбросить их в воду. Передавший ему послание от отца нотариус, который направлялся в Сант-Этьен, конечно, не окажется в Верни не только в ближайшие месяцы, но, может быть, и в ближайшие годы, так что никто не узнает, что он в самом деле отдал Адриану эти два письма. Может, его ограбили, или он позабыл о данном ему поручении, или его отвлекли важные личные дела – но с Адрианом он не виделся, и точка! Через некоторое время отец найдет способ написать ему с другой оказией, но к этому моменту девятое октября, назначенное для обеда и знакомства, давно успеет пройти. Адриан подосадует, что не узнал о планах отца и его старого друга вовремя – а потом будет очень занят службой у Сюрсье или же слишком нездоров, чтобы нанести Бенуа Дессо визит. И эту тучу, нависшую у него над головой, без всяких дополнительных усилий постепенно отнесет в другую сторону, поскольку молодая девушка, имеющая, к тому же, богатого отца, не останется без поклонников надолго, и никакая старая дружба не заставит Бенуа Дессо без конца ждать визита Адриана де Верни, который явно не выказывает должного рвения в этом деле… Запихнув клочки бумаги как можно глубже, Адриан счастливо, с удовлетворением вздохнул и вышел из подсобки, чувствуя себя, как человек, который только что успешно решил сложную проблему. - Не нашли нужные документы?.. – спросил у него Сюрсье. Адриан сморгнул. - Простите, сударь?.. - Поручительство месье Перрена. Вы ведь, кажется, за ним ходили?.. – улыбнувшись углом рта, спросил патрон. Адриан почувствовал, что краснеет. В самом деле, стоило бы прихватить какую-нибудь папку – просто для правдоподобия… - Я, собственно… - неловко начал он. - Бросьте, - сказал Сюрсье. – Я видел, что, прежде чем выйти, вы взяли со стола какой-то конверт. И звук рвущейся бумаги я пока что тоже различаю… Поссорились со своей любовницей? Адриан беспомощно шевельнул губами – но потом увидел, что Сюрсье совсем не сердится и, кажется, даже не собирается ругать его за то, что он занят своей любовной перепиской в служебное время. В свои пятьдесят шесть лет Сюрсье явно находил любовные приключения молодых людей забавными и готов был отнестись к вымышленным проблемам своего клерка снисходительно. Адриан потупился, всем своим видом изображая, что Сюрсье попал в самую точку. - Простите, сударь. Знаю, мне не следовало отрываться от работы, но я просто не мог заставить себя отложить это письмо до вечера… - Могу себе представить. Судя по той страсти, с которой вы рвали на клочки это письмо – дело и впрямь нешуточное! – благодушно пошутил Сюрсье. – Но теперь сделайте мне одолжение и все-таки сосредоточьтесь на вдове Бюффьер и тех двенадцати арпанах, которые она хочет отсудить у своего деверя… - Конечно, сударь. Обещаю – все мои соображения по делу будут у вас на столе уже к обеду! – с жаром пообещал Адриан, думая про себя, что Сюрсье, при всей своей недогадливости, все же милый и приятный человек. И эта бедная вдова Бюффьер – тоже милая женщина, и ему будет только в радость ей помочь. И вообще – жизнь замечательная штука, и сегодня после окончания присутственных часов в Президиале он пойдет к Даре, а обрывки письма к Дессо к тому моменту уже окончательно размокнут и опустятся на дно реки, или их унесет течением к самому Конфлюансу, где сливаются Сона и Рон. И никто – ни его отец, ни господин Дессо, ни кто-нибудь другой – не помешают ему каждый день ходить к Даре и жить той жизнью, в которой он был так счастлив. А Этьен – Этьена он, конечно же, не станет беспокоить упоминанием этой глупой истории. Да и о чем тут говорить, раз никакого письма не было?.. Адриан тихо и счастливо рассмеялся, придвинув к себе бумаги госпожи Бюффьер.