Longe a perfecto

Обычные для четверга занятия вроде визита к прачке и на рынок были уже закончены, и оставалось только дожидаться Адриана. Что он, собственно, и делал: сидел у открытого окна – октябрь в этом году выдался особенно солнечным и теплым, – и коротал время до прихода Адриана с книгой. Из-за мысли, что де Верни вот-вот освободится и, явившись сюда, неизбежно оторвет его от чтения, сосредоточиться на тексте у Этьена получалось плохо. Мысли постоянно уносились с улицы Сен-Жан в Верни, в котором в этот теплый октябрьский день, наверное, так хорошо, что даже Габриэлю де Верни с его больной ногой захочется выйти в сад и полдничать за грубым деревянным столом под навесом, там, где они временами ели в жаркие летние дни. Даре смотрел в раскрытую страницу, но не видел букв, поскольку вспоминал знакомые ему картины – и накладывал эти детали двухгодичной давности на письмо госпожи де Верни, которое Адриан читал ему вслух в последний раз. Когда Адриан впервые взялся читать ему письма своей матери, Этьен сначала возражал. Вы не должны так делать, говорил он Адриану. Госпожа де Верни определённо не рассчитывала, что ее письмо увидит кто-то, кроме вас. "Да здесь же нет ничего тайного!.." - возразил Адриан, видевший в письмах матери главным образом изложение домашних новостей, в которых, в самом деле, не могло быть ничего такого, во что бы Этьен не оказался посвящен во время пребывания в Верни. Но Даре это рассуждение не убедило. Молодые люди обычно не читают письма матерей друзьям, – заметил он тогда, – это всё-таки не записки от любовницы. Следовательно, госпожа де Верни была вполне уверена, что вы не станете хвалиться перед кем-нибудь ее письмом, и поэтому можно не стесняться в выражениях и писать все, что ей на самом деле хотелось бы вам сказать. Даже если она не обсуждает с вами никаких секретов, быть вторым, не предусмотренным читателем подобного письма – так же нескромно, как подслушивать под дверью. Адриан обошёлся с его возражениями с решимостью Александра Македонского, рубящего Гордиев узел ради доказательств своих прав на Азию – не спрашивая мнения Даре, написал матери, что хотел бы делиться со своим бывшим наставником (о встрече с Даре в Лионе он писал родителям ещё весной) подробностями их домашней жизни, а тот скромничает и не хочет слушать, потому что письма, мол, предназначались не ему. Но она ведь не возражает, если он захочет что-то зачитать "месье Даре"?.. В ответном письме Этьен удостоился абзаца нежных слов, заставивших его невольно покраснеть – мать Адриана выражала радость, что такой «серьезный, вдумчивый и добрый» (Боже...) человек, как господин Даре, удачно оказался другом и соседом ее сына (в понимании госпожи де Верни, все жители одного города были соседями, и в этом отношении Париж или Лион ничем не отличались от Верни), и что они проводят время вместе, как во времена учебы Адриана. Ей приятно знать, что Адриан общается с достойным и разумным человеком вместо того, чтобы дружить с какими-нибудь молодыми хлыщами, у которых на уме нет ничего, кроме девиц, вина и карт. "Вот видите, Даре, мама благословляет нашу дружбу – прямо как будто знает, что без вас я стал бы пить и играть в карты, а может, и вообще ввязался бы в дуэль!.." - со смехом сказал тогда Адриан, и Даре ощутил секундное смятение от выбранного Адриана оборота, потому что, в самом деле, только Адриан с его беспечной болтовнёй мог помянуть в контексте их довольно-таки странной связи _родительское благословение_ и не ощутить мурашек по спине от этой душераздирающей двусмысленности. Но, как бы там ни было, в конце того письма госпожа де Верни со всей определенностью писала, что она будет только рада, если Адриан станет делиться с Даре новостями из Верни – ей, мол, нисколько не неловко, и вообще доставляет удовольствие идея, что Даре может испытывать к их скучным деревенским будням интерес и вспоминать их дом с теплом. Адриан тряс этой бумагой и смеялся, понимая, что одержал полную победу, и Даре со вздохом уступил, хотя, конечно, Адриан провел свою военную кампанию нечестно. Спрашивать у матери, может ли он "что-то зачитывать" Даре, было одновременно безупречно и бессовестно, поскольку зачитать какой-нибудь кусок из письма с любопытной или же забавной новостью из дома – это, разумеется, совсем не то же самое, что читать ему вслух письмо с начала до конца! Но Адриану на такие тонкости было плевать, а в случае необходимости он всегда мог укрыться за словами матери и ее комплиментами Даре, словно за палисадом бастиона. Впрочем, Этьен не мог сопротивляться этому напору – он и в самом деле скучал по Верни и вспоминал домашних Адриана так, как люди вспоминают не чужих, а своих близких. Его отказ слушать письма – это был абстрактный принцип, противопоставленный реальному соблазну, такому же яркому и ощутимому, как запах вишнёвого пирога в Верни в особо строгие постные дни, когда Даре считал необходимым обойтись хлебом и водой. Отказ от этого теплого, сладкого, почти неотразимого соблазна, достигался одинаковым волевым усилием: там он отворачивался от пирога, накрытого салфеткой и поставленного Мартой остывать, а здесь – отказывался пожертвовать щепетильностью ради того, чтобы снова погрузиться в этот хорошо знакомый ему мир. За всю свою жизнь Даре не мог бы назвать место, вызывавшее такое ощущение семейного тепла, общей любви друг к другу и уюта, который пронизывал любые мелочи в Верни. И слушать, как Адриан читает письма своей матери, и в самом деле было исключительно приятно. В последнем письме госпожа де Верни писала, что Гризетта умудрилась спутаться с каким-то деревенским кобелем и в конце июня принесла четвёртых щенков. Потомство, правда, отвлекло ее от тоски по уехавшему хозяину и другу, но сделало ее неуживчивой – немолодая уже сука вечно норовила собрать своих щенков в кучу в теплом углу в главном зале, у камина, и вылизывала там свое потомство, рыча на Марту, если та подходила слишком близко. Марта возмущалась "псарней в доме", де Верни все время рассуждал о том, что щенков надо утопить, пока не выросли и не начали объедать весь дом, но, когда Бернар простодушно спросил у хозяина, следует ли ему заняться этим делом, и упомянул удобный пруд у мельницы, то де Верни только махнул рукой, прогоняя верного конюшего и лакея, словно надоедливую муху, а потом витиевато выругался себе под нос. Больше топить щенков никто не вызывался, и они продолжали наводнять весь дом, расти и "жрать, как целый полк рейтар", по замечанию того же Габриэля де Верни, который, вопреки собственным мрачным наблюдениям, сам же скармливал им объедки под столом, не слушая упрёков Марты и своей жены. Полностью погрузившись в эти мысли, Даре пропустил момент, когда Адриан шел по лестнице, и среагировал уже на поворот ключа в замке. Он отдал Адриану лишний ключ, когда де Верни как-то раз пришлось прождать его на лестнице чуть ли не два часа из-за того, что Даре задержали в колледже. "Если меня опять что-то задержит, вы, по крайней мере, будете сидеть на стуле, а не не ступеньках" – сказал он, чтобы немного сбить накал от этой сцены, потому что Адриан смотрел на него так, как будто он вручал ему не старый медный ключ, а императорскую корону, и де Верни собирался опуститься на колени, чтобы дать себя короновать. Дорожить отданным ему ключом, словно сокровищем, Адриан с того дня не перестал, а вот использовать его привык настолько, что нередко забывал хотя бы для проформы постучаться в дверь, прежде чем вставить ключ в замок. Даре не возражал, а когда Адриан однажды сам поймал себя на этом бесцеремонном жесте и, смутившись, стал просить у него извинения, Даре отмахнулся от его извинений и с улыбкой пошутил, что Адриану нужно заказать печать вроде той, которой пользуется римский понтифик – только на печати Папы ключи Святого Петра, символизирующие право наместника Христа вязать и разрешать, а на печати Адриана будет ключ от пары съемных комнат на четвертом этаже старого дома с улицы Сен-Жан… Правда, потом он пожалел о том, что позволил себе такую шутку – зная Адриана, с него сталось бы и в самом деле подхватить подобную идею и заказать себе перстень-шевалье с такой печаткой! Чувство юмора у Адриана было таким же материальным и телесным, как и остальные его мысли и желания. Ему, в отличие от самого Даре, никогда не хватало одних только слов – он был готов материально воплотить любую привлекательную мысль. Пока де Верни насиловал замок, который требовал мягкого обращения и от решительных движений Адриана временами заедал, Этьен усилием воли согнал с лица глупую улыбку, вызванную мыслью о щенках Гризетты и воображаемым рыцарским перстнем Адриана, и встретил своего бывшего ученика с приличным выражением лица. С тех пор, как Адриан получил ключ от его дома, его обращение с пространством тоже изменилось, обрело истинно адриановский характер : он больше не входил в комнату с робостью гостя, который не хочет помешать хозяину, а врывался в нее со свойственной ему мальчишеской бесцеремонностью – веселый, выглядевший в этой комнате еще более полным жизни, рослым и широкоплечим, чем на улице, всегда готовый просиять улыбкой при виде Даре. Пользуясь тем, что Даре в этот раз сдвинул свой стул к окну, де Верни небрежным жестом бросил свою шляпу с залихватски подколотыми с одной стороны полями на его письменный стол – движение, которое у аккуратного Даре вызывало желание то ли обреченно закатить глаза, то ли подняться и надрать де Верни уши. Но на самом деле, это было совершенно бесполезно, потому что это только соблазнило бы того в следующий раз таким же царственно-небрежным жестом сбросить свою шляпу ему на подушку, а потом сделать невинные глаза – ну я же не на стол!.. Так что устало закатить глаза, наверное, было вернее. Остальное – просто не имело смысла… Один раз Адриан вызвал у него досаду тем, что, придя к нему в дождливый и холодный сентябрьский день, просто сбросил свой мокрый плащ на пол у порога. Пораженный этим жестом, Даре возмущенно втянул воздух через стиснутые зубы. Что за бестолочь?.. Если даже забыть о луже, которая натекла бы с насквозь мокрой ткани – он что, в самом деле собирался вечером надеть эту мокрую тряпку? Такой способ простудиться был ничуть не более разумен, чем идея де Лонэ купаться в Соне весной!.. Адриан в этот момент решительно направился к камину, затопленному Даре ради холодного дня, и на ходу вытянул руки, уже предвкушая, вероятно, как его ладоней коснется приятное тепло. Но раздраженный его поведением Даре остановил его досадливым – «Стоять!», и Адриан замер, словно налетев на стену. Глаза у него расширились и потемнели, и Даре почувствовал, что с этим окриком, сам не желая этого, попал в то уязвимое, нежное место, всякое прикосновение к которому доставляло его бывшему ученику почти болезненное удовольствие. Но теперь отступаться уже было глупо, так как этим он одновременно разочаровал бы Адриана и обрек себя на то, чтобы самому исправлять последствия его безалаберности, так что Даре просто продолжил тем же приказным тоном – «Поднимите с пола плащ, расправьте и повесьте сушиться». Адриан выдохнул – «Да, сударь», и поспешил выполнить его распоряжение, а Даре остался с почти пугающим чувством, что, если бы он вместо «Стоять!» бросил бы Адриану «На колени!», тот бы тут же опустился на пол. Так что хмурить брови и говорить де Верни «Сейчас же уберите вашу шляпу с моего стола!» было бы ненамного лучше, чем радовать его воспитательными нотациями с выкручиванием ушей. Сегодня Адриан выглядел особенно довольным – надо думать, день в Президиале выдался удачным. Может, Сюрсье похвалил его за особенно удачно составленное им прошение, или какой-то другой клерк спросил совета, заставив Адриана ощутить, что он своей латынью (ну, то есть _почти своей_, так как лучшие его тексты носили на себе явный след вмешательства Даре…) успел заработать себе определенную репутацию среди коллег. Даре не спрашивал, как это принято обычно, «как прошел ваш день?» – он и так знал, что Адриан расскажет обо всем, что его занимает, радует или тревожит. Точно так же, как он сам. В формальностях вроде дежурных вежливых вопросов давно уже не осталось никакого смысла. Адриан тоже не стал спрашивать, как прошел для Даре его свободный день, а сразу же перешел к делу: - Что вы читаете? Даре не сразу понял, что тот говорит о книге, которую он по-прежнему держал в руках, но потом все же вспомнил, чем он занимался до того, как его мысли полностью переключились на Верни и Адриана. - Саксона Грамматика. Если хотите, могу дать вам первый том – его я уже дочитал, - щедро добавил он, невольно возвращаясь в свой обычный мир – жизнь книголюба, который всегда готов предложить гостю книгу точно так же, как в обычном доме предлагают угощение или стакан вина. - А там есть что-то интересное? - с сомнением спросил де Верни, у которого слово "Грамматик" явно вызывало подозрения. Даре невольно улыбнулся. - Да. К примеру: вот история о датском принце. Его отец жестоко обращался со своими подданными, а заодно и с королевой, матерью наследника. А брат этого короля был влюблен в королеву, и однажды, не выдержав такой сцены, на глазах у всех обнажил меч и зарубил этого короля. И его подданные, судя по всему, были ему за это только благодарны, потому что не сочли его преступником, а объявили его своим королем. Жена убитого вышла за него замуж, а сына королевы его отчим вырастил, как сына и наследника. Но беда в том, что все это происходило в те времена, когда законы кровной мести ещё не были вытеснены христианскими идеями. Наследник вырос – и его стала терзать и мучить мысль, что он обязан отомстить за своего отца. То, что убийца – его дядя, что его мать счастлива со своим новым мужем, и что король не причинил ему лично никакого зла – наоборот, сделал его своим наследником и вырастил, как принца, ничего не меняло. Как и мысль о том, что убийца, по сути, обнажил оружие, чтобы защитить его мать и спасти подданных от власти жестокого тирана. Все это не могло освободить его от долга мести за убитого. Ему начал являться дух отца, который требовал от него отомстить, и эта мысль не оставляла его в покое ни днём, ни ночью, пока он не взялся за осуществление своего плана... Автор книги уже был христианином, и поэтому он не сумел правильно понять суть происходящего. Он попытался втиснуть поведение своих героев в свойственный христианину нарратив – грех похоти и грех братоубийства, которые в конце концов были наказаны наследником убитого. Но настоящая история всегда проглядывает через авторское понимание событий, и по тем деталям, которые остаются в тексте, взявший книгу человек почти всегда способен восстановить настоящую картину – разумеется, если он опытный читатель и умеет подмечать детали, не сосредотачиваясь исключительно на том, что автор сообщает ему в лоб… - Как у Тассо во взятии Иерусалима?.. – заинтересовался Адриан. Даре радостно улыбнулся. Ему казалось, что, когда он читал Адриану сцену взятия Иерусалима крестоносцами, успевший искупаться в Соне Адриан просто дремал на солнышке, прижимаясь спиной к его бедру и слушая Этьена так, как ребенок слушает колыбельную – просто приятный голос, убеждающий его в присутствии с ним рядом любящего и заботливого человека и дающий ощущение мира, спокойствия и безопасности. А теперь выяснялось, что на самом деле Адриан не только слушал его чтение, но и запомнил брошенные им ремарки и теперь тут же связал их с рассуждением об Амлете в книге Саксона. Адриан, может, и не был от природы таким вдумчивым читателем, как сам Даре, но схватывал он быстро, память у него была отличной, а воображение – живым, и Этьен уже далеко не в первый раз подумал, что несходство их темпераментов иногда заставляет его недооценивать способности своего бывшего ученика. Порывистость и детская открытость Адриана далеко не означала, что в мышлении он тоже был поверхностен, словно ребенок. В сущности, даже совсем наоборот – всю свою жизнь Даре провел среди людей, которые не понимали его рассуждений или же не находили в его мыслях никакого интереса, тогда как Адриан не только понимал его, но и искренне откликался на привычный ему способ восприятия. - Именно так! – охотно подхватил Даре. – Тассо сочувствовал отнюдь не жителям Солима, а своим героям-крестоносцам. Для него они были героями. Но чем талантливее какой-нибудь автор, тем меньше, на самом деле, значат его личные желания и взгляды на написанное – а Тассо, себе на горе, был очень талантлив. И поэтому его стихи о взятии Солима – это не героика, а обвинительный акт. Тут – обезумевшая женщина бежит по улице с ребенком на руках. Там – кто-то из врывающихся в город победителей «за девушкой протягивает руку». Симпатичный автору Ринальд рыщет вокруг запертого храма, где ищет защиты толпа мирных жителей, и Тассо против воли сравнивает его с волком, рыщущим вокруг овчарни… Да, конечно, параллельно автор восславляет волю Бога, которая позволила крестоносцам войти в Иерусалим и покарала жителей взятого города за их грехи. Но авторские заключения бессильны перед нарисованной самим же авторам картиной. Потому что – что это за благочестивый исполнитель Божьей воли, который, ворвавшись в город, который он якобы пришел освободить, преследует женщину с младенцем на руках и насилует девушек? И кто более угоден Богу – тот, кто верит, что стены храма могут его защитить, и прячется внутри, или же тот, кто рыщет вокруг храма, как голодный волк, а потом врывается внутрь и убивает людей, вверивших свои жизни Господу?.. - Помню, вы говорили, - рассмеялся Адриан – совсем как в юности, когда он перебивал отца : «Да-да, сражение при Арке, «Повесься, храбрый Крийон!», ты об этом уже сто раз рассказывал!..», и в этом замечании, под маской напускного нетерпения или иронии, проглядывала настоящая любовь к каждой истории и стремление показать, что он не только слышал их – он сделал их своими и запомнил наизусть. – А что с вашим грамматиком и его принцем?.. Даре фыркнул. Прозвище несчастного Саксона Адриан произнес так, как будто речь шла не о личном имени, а об обозначении учителя из младшей школы, причем учителя нудного и никем не любимого. - Саксон, де Верни, отнюдь не «мой», но таких интонаций, как у вас, он уж точно не заслужил, - заметил он. – А с «его принцем» дело в том, что Саксон обвиняет брата короля в убийстве, совершенном из греховных помыслов и жажды власти, и тут же наивно добавляет, что подданным дядя Амлета объяснил совершение убийства тем, что убитый жестоко обращался с королевой. Это, мягко скажем, не типичная причина для убийства сюзерена. Когда человек стремится к власти и желает найти оправдание своим поступкам, он использует другие аргументы – например, что его брат хотел его казнить, а он убил тирана, защищая свою жизнь. Или что действия прежнего короля губили королевство. Или что убитый был богоотступником, а его убийца просто исполнил волю высших сил. Но среди заговоров и убийств, от которых любая историческая хроника трещит по швам, _дурное обращение с женой_ в качестве основной причины для убийства никогда не значится. А это означает, что убийца сказал правду. Если уж он выдвинул подобный аргумент публично – значит, абсолютно все, будь то придворные или народ, уже прекрасно знали, что он прав – что покойный король на самом деле обращался со своей супругой не просто жестоко и несправедливо, а так возмутительно, что это могло побудить присутствующего при этом человека достать меч и зарубить его на месте. В любом другом случае подобный аргумент попросту не имел бы смысла… Это раз. Затем – убийца и тиран не делает того, что делали на его месте все убийцы и тираны от начала мира, и не убивает пасынка, который представляет для него реальную угрозу. Даже когда отчиму датского принца говорят, что сын убитого им короля готовится к мести, человек, которого Саксон пытается представить, как жестокого убийцу, которым руководили честолюбие и жажда власти, ведет себя, как человек, который ищет оправдания странным поступкам принца – он устраивает проверку за проверкой, и, не находя никаких доказательств слухам о дурных намерениях пасынка, из раза в раз предпочитает истолковать свои сомнения в пользу принца, и ничего не предпринимать, то есть щадит человека, который потом его убьет. Легко представить, что в этом вопросе его любовь к королеве, толкнувшая его на убийство брата, тоже сыграла важную роль – на кону стоит его власть и его жизнь, но убивать сына любимой женщины он не готов. Это бы сделало ее несчастной и разрушило их брак – а ради ее счастья он, в конце концов, и стал братоубийцей… Ну и, наконец, еще один мотив, который совершенно ускользнул от понимания Саксона, но который я считаю очень важным – Саксон убежден, что его Амлет просто притворяется безумцем, чтобы ввести в заблуждение своих противников и показаться безобиднее, чем он есть на самом деле. То есть автор трактует его помешательство, как хитрую уловку. Но именно в качестве уловки подобное поведение бессмысленно – тем, кто нашептывает королю, что пасынок намеревается его убить, безумные поступки Амлета нисколько не мешают, и какому-нибудь настоящему тирану его мнимое безумие тоже не помешало бы от него избавиться. А вот людей, которые способны были встать на его сторону, внешнее помешательство наследника способно было только оттолкнуть – можно поддерживать и защищать того, кто потом отблагодарит тебя за эту помощь, но в чем смысл заступаться за безумца, который способен только утянуть тебя на дно? Ну, словом, в качестве хитрой уловки все это юродство Амлета как раз совсем не убедительно. А вот если учесть языческое, темное безумие, под действием которого герои языческих книг способны были совершить самые страшные поступки – вроде убийства Медеей собственных детей, убийства Клитемнестры и так далее, если вспомнить о фуриях, которые преследовали человека и доводили его до исступления, пока он не исполнял то, что язычником понималось, как долг крови – вот _тогда_ поступки принца выглядят гораздо более понятными. Он не разыгрывал безумца – он на самом деле был безумен. И он не мог убить отчима спокойно и расчетливо, как убивают своего врага или соперника в борьбе за власть – именно потому, что он должен был убить виновного в смерти своего отца, но это значило – не только разбить сердце своей матери, но и убить того человека, который вырастил его самого и неизменно щадил его жизнь, прекрасно зная о законах кровной мести. Амлет в этом отношении так же трагичен, как Орест, и его безумие, скорее всего – абсолютно неподдельное безумие… - Прекрасная оправдательная речь в защиту короля-братоубийцы, - с напускной серьезностью заметил Адриан, глядя на него сверху вниз с лукавым проблеском в глазах. – Сюрсье бы точно взял вас писать судебные прошения – вы очень убедительны! - Вы обнаглели, Адриан, - борясь с улыбкой, укорил Даре. - Простите, сударь. В самом деле, мне бы следовало сравнивать ваши слова не с нашей жалкой бумажной возней в Президиале, а с речами Цицерона и Перикла… - сказал Адриан с преувеличенным смирением. Этьен невольно фыркнул. - Со своей шляпой на моем столе и шпильками про Цицерона вы так откровенно добиваетесь внимания, что вас хочется не побить, а поставить в угол… Давайте лучше объявим перемирие и пойдем, прогуляемся по набережной? День сегодня совершенно замечательный. Я сидел дома только потому, что дожидался вас – хотя, по правде, будь я поумнее, я бы мог просто оставить вам записку на столе, чтобы вы спускались к реке, и читал бы Саксона где-нибудь под деревом. Все время забываю, что у вас есть ключ, и мне больше не надо сидеть дома, чтобы не пропустить ваш приход… Кстати, пока я сидел здесь и ждал, я думал, что мне очень повезло. Если забыть о том, что вы вечно пытаетесь вывести меня из себя, то мало кому повезло в жизни иметь настолько замечательного собеседника и друга. Просто удивительно, как редко людям удается встретить человека, с которым можно свободно обсудить любую свою мысль, и от которого не нужно ничего скрывать, поскольку ты заранее уверен в том, что он тебя поймет! По правде говоря, мне стоило бы поблагодарить вас, Адриан. То, что мне довелось попасть в число таких счастливцев – исключительно ваша заслуга… Этьен полагал, что Адриан порозовеет от смущения и удовольствия, как и всегда, когда Даре пытался поделиться с ним своими чувствами или же начинал его хвалить, но, как ни странно, в этот раз реакция Адриана вообще никак не соответствовала смыслу его слов – Адриан слегка побледнел, отвел глаза, а потом дернул воротник, как будто тот его душил. - Я… должен вам кое-что рассказать, - сказал он после паузы, подняв глаза на удивленного Даре. Слушая рассказ Адриана о письме отца, Даре с трудом удерживался, чтобы не встречать каждую новую подробность этого рассказа изумленным качанием головы. После всех этих лет знакомства с Адрианом Этьен полагал, что де Верни его навряд ли чем-то удивит, но каждый раз, когда он говорил себе, что уж _теперь-то_ он хорошо представляет образ мыслей Адриана, тот в очередной раз умудрялся его поразить. - Адриан. Рвать чужие письма… - Вовсе не чужие! – возмутился де Верни. - Допустим, письмо вашего отца вы считали своей собственностью, с которой можно поступить, как заблагорассудится. Хотя выбрасывать письмо отца, чтобы потом сказать, что ты его не получал – это тоже довольно-таки некрасиво. Господин де Верни определенно не заслужил такого отношения. Но уж письмо, которое ваш отец написал своему другу!.. Как вам только _в голову_ пришло его порвать и выбросить? - Это не «письмо другу»! – запротестовал Адриан. – Это рекомендательное письмо, в котором говорится обо мне. Значит, оно – моё! Даре пару секунд подумал над его ответом. - Хорошо. Суть ваших рассуждений мне понятна. Назовем это ошибкой, которую вы совершили по незнанию, без злого умысла… Адриан набычился. - Нет уж, Даре! Можете называть это злым умыслом, поскольку это – никакая не ошибка! Я нисколько не жалею, что порвал это проклятое письмо. Бог мне свидетель – я бы сделал это снова… - Да? И почему же?.. – спросил Этьен, отложив Саксона на стол и сцепив руки на коленях, как человек, который приготовился к тому, что говорить потребуется дольше, чем он думал изначально. – Кстати, сядьте – вы торчите посреди комнаты, как колокольня… Адриан рухнул на стул, как всегда, подчиняясь отданному им распоряжению – но, судя по упрямому выражению лица, на вопрос о разорванном письме эта его готовность подчиняться мнениям Даре не распространялась. - Что за вопрос, Даре!.. Вы что, не понимаете? Они хотят меня женить! – сердито сказал он. - А вы не собираетесь жениться? – сдержанно спросил Даре. - Естественно, не собираюсь! - Никогда?.. На сей раз Адриан замялся. Он, пожалуй, слишком поздно понял, что Даре вытесняет его с почвы его нынешней сердитой убежденности – к вопросам куда более глобальным и серьезным, на которые у него, вероятно, не было ответа (да и у кого на двадцать первом году жизни они есть?). - Не знаю. Может быть, и никогда! - сказал он с вызовом – прекрасно понимая, несомненно, что, если он скажет, что не отрицает для себя возможность брака в будущем, то дальше выбить почву у него из под ног будет вопросом техники – а техника у Даре была прекрасная, и состязаться с ним на этом поле Адриан никак не мог. - То есть – если бы ваш отец сказал вам, что вы должны продолжить род и сохранить для будущего имя де Верни – то вы сказали бы ему, что вы предпочитаете ходить ко мне и _изучать латынь_? – с намеренной жестокостью спросил Даре. – Адриан, вы сейчас себя просто не слышите. Если бы вы способны были посмотреть на свое поведение со стороны – то вы бы поняли, насколько это все абсурдно… Вы мне очень дороги. У меня нет, и не было, и никогда не будет ни одного человека ближе вас. Я понимаю, что даю вам то, чего никто другой не сможет дать – хотя бы потому, что эти ваши чувства и желания были привязаны ко мне с момента своего возникновения. Это все, безусловно, очень необычно и в глазах людей со стороны – крайне предосудительно, но я ни разу не жалел о том, что мы пришли к тому, к чему пришли. Если вам нужно мое подтверждение, то я его даю – я рад всему, что происходит между нами, и я благодарен вам за вашу смелость, которой мы обязаны сложившемуся положению вещей. Но вы же не можете просто взять и _заменить_ происходящим между нами все остальное. Вам нужна жена, семья, наследники… вы, если уж на то пошло, должны будете передать кому-нибудь не только имя де Верни, но и свое имение, свои права и обязательства сеньора. К этой части вашей жизни я не имею отношения, и вы не должны смешивать одно с другим. Это я говорю на будущее, - с нажимом сказал Даре, видя, что его собеседник едва не подпрыгивал на своем стуле, разрываемый порывом возразить – и уважением, которое не позволяло ему перебить Даре не в шуточной пустопорожней пикировке, а тогда, когда тот говорил серьезно. – То, что я вам перечислил – это _факты_, но из них, конечно же, не следует, что вы обязаны немедленно жениться на той девушке, которую укажет ваш отец. При всем моем уважении к мнению господина де Верни, если бы он спросил моего мнения об этом плане, я сказал бы, что вы еще не готовы для семейной жизни. Если бы его желание исполнилось, и вы бы заключили брак с мадемуазель Дессо, то, боюсь, вы вряд ли были бы хорошим мужем и отцом – при всех ваших достоинствах, вы еще слишком молоды… Взгляд Адриана, посмурневший от всех его предыдущих рассуждений, слегка прояснился, но Даре поспешил внести ясность. - Решение, разумеется, за вами. Ваш отец считает, что вам следует жениться. Кто-нибудь другой, вроде меня, может считать, что вы пока что не готовы к браку и отцовству. В такой ситуации человек должен выяснить, что думает он сам, взвесить все обстоятельства и сделать выбор, не основываясь слепо на чужом суждении. Но есть вопросы, которые вообще не подлежат сомнению – скажем, что ваш сыновний долг в подобных обстоятельствах состоит в том, чтобы хотя бы _попытаться_ честно следовать распоряжениям отца, явиться в дом месье Дессо и познакомиться с этой Агнес. - Я туда не пойду! – яростно бросил Адриан. - Пойдете, - возразил Даре непререкаемо. – Завтра же днем, вместо того, чтобы идти ко мне, отправитесь в контору этого месье Дессо, представитесь ему и извинитесь, что вы потеряли адресованное ему господином де Верни письмо… Их взгляды встретились над письменным столом с брошенной шляпой и «Деяниями данов» – взгляд Адриана сверкал от негодования, обиды и ясно читавшегося в нем вопля «За что?!», тогда как собственный взгляд казался Даре тусклым и невыразительным. Это напоминало сцену, которая на мгновение представилась ему месяц назад, дождливым сентябрьским днем – сейчас он не в воображении, а наяву приказал Адриану – «На колени», причем именно тогда, когда подчинение не могло вызвать даже проблеска приятного волнения или доставить Адриану удовольствие, а с точностью наоборот – тогда, когда тому вообще не хотелось подчиняться. Но при этом оба знали, что, если бы Адриан сейчас ответил «Нет», то это обессмыслило бы всю эту систему с исполнением распоряжений и приказов. Уничтожило бы тот Imperium, которым Адриан пожелал его наделить. - Хорошо, сударь. Я пойду, - опустив взгляд, произнес Адриан. - Спасибо, - искренне сказал Даре. - За что вы меня благодарите? – мрачно спросил де Верни. - За то, что, как бы сильно вы на меня не сердились, вы все же готовы довериться моим суждениям и сделать то, что я прошу, - сказал Даре. Обиженный его приказом Адриан нашел в этих словах удобный повод отыграться. - Вы ошибаетесь, - с мстительным удовольствием ответил он. – Я вовсе не доверяю вашему суждению. Не в этот раз. Вы, сударь, просто возмутительно неправы! Но я готов сделать все, что вы _потребуете_. Адриан намеренно подчеркнул слово «требовать» в противовес его попытке смягчить унизительность приказа фразой «я прошу». - Мне объяснить месье Дессо, что я порвал письмо отца?.. – уточнил Адриан с едва заметной ноткой вызова, как будто говоря – я бы охотно рассказал и то, почему именно я это сделал! Как ни странно, его поведение вызвало у Этьена чувство облегчения. Ситуация, действительно, была из ряда вон, но Адриан все-таки оставался Адрианом, и его манера поведения была знакомой, той же самой, что обычно. Значит, этот неприятный диалог ничего не сломал и не нарушил в их обычных отношениях. - Нет необходимости, - сказал он с видом человека, который слишком уверен в своей власти, чтобы реагировать на мелкие подначки. – Вы скажете почти правду – что не удержались от соблазна прочитать письмо отца прямо на службе, и что, к вашему огромному огорчению, письмо затерялось среди остальных бумаг. Того, кто представляет себе, с каким количеством бумаг имеет дело клерк Президиала, это не слишком удивит... - Хорошо, сударь, - еще раз повторил де Верни, на сей раз – издав сдавленный тяжелый вздох. Видимо, это означало полную капитуляцию. Даре поднялся на ноги и мягко тронул Адриана за плечо. - Пойдемте наружу. Нам обоим явно нужен свежий воздух. - И вина. Бутылки три, - мрачно заметил Адриан. Даре запустил пальцы в волосы у основания его шеи - сперва легко помассировал, а потом сжал его затылок, зная, что именно в этом месте кожа де Верни была особенно чувствительной. - Хватит с вас и одной, - возразил он, глядя, как досада борется на лице Адриана с удовольствием. – Идемте, Адриан.