Longe a perfecto

Домой Адриан возвращался уже в темноте. Даре, в определенных отношениях, всё-таки удивительно наивен, - раздраженно думал он, в бессильной ярости пиная попадавшиеся ему на пути сухие листья. Он, видимо, не понимает, что такая искренность и прямота выводит людей из себя быстрее, чем что бы то ни было ещё! Даре на месте Адриана, несомненно, познакомился бы с девушкой, честно постарался оценить свою способность полюбить ее и заключить счастливый брак, а после этого сказал бы своему отцу, что он "не чувствует призвания". Так же, как он сказал иезуитам. И ему бы в голову не пришло, что такой образ действий взбесит даже самого спокойного и снисходительного отца сильнее, чем любые проволочки и увертки. Потому что изощряться и хитрить – это нормально для того, кто признает право отца руководить решениями сына, а вот дать кому-то вроде господина де Верни повод считать, что ты послушно выполняешь его волю, а потом невозмутимо дать понять, что для тебя все это время было важно только твое собственное мнение – это все равно, что устроиться отдохнуть на груде мешков с порохом и невзначай поджечь запал! Да ещё и считать при этом, что ты действуешь самым что ни на есть естественным и очевидным образом!.. Нет, Даре все-таки невероятный человек – его удивительная память и способность делать книжных персонажей или древних императоров более яркими и живыми людьми, чем знакомые клерки из Президиала, равнялась разве что его дару доводить людей до белого каления. Сегодня Адриан почти сочувствовал кардиналу Ришелье. Выпив бутылку вина и сидя вместе с Этьеном на развалинах римского амфитеатра на холме Фурвьер, в последних отблесках мягкого закатного солнца, Адриан еще раз попытался убедить Даре, что его мысль избежать знакомства с Агнесс и ее близкими – самое здравое решение, какое только можно было принять в его положении. Вино, которое он выпил почти в одиночку – Даре только пару раз глотнул из горлышка бутылки, больше для того, чтобы составить ему компанию, чем от того, что ему хотелось вина – придало Адриану храбрости. Он почувствовал себя более раскованно, чем в комнате Даре, и осмелился в первый раз, пусть и обиняками, намекнуть, что в данном случае он обладает опытом, которым не располагал его наставник, и поэтому может быть уверен, что знакомство с какой-нибудь девушкой не сделает его счастливым. Он прошел этот путь несколько раз, с разными женщинами – и теперь мог вполне уверенно сказать, что в его случае эта дорога вела в никуда. - Можно разыгрывать роль перед любовницей – но не у себя же дома!.. Я бы предпочел полное одиночество необходимости все время, _каждую минуту_, помнить, что я должен соответствовать чьему-то представлению о том, каким должен быть муж и вообще мужчина, - сказал он Даре. Этьен слушал его со снисходительной улыбкой, как взрослый человек, который полагает, что ребёнок рядом с ним понятия не имеет о вещах, которые он взялся обсуждать. - Знаете, Адриан, по-моему, ваша речь – наглядное свидетельство того, почему любовные интрижки можно было бы считать безнравственными даже в том случае, если бы мужчина в этих связях не ставил под угрозу чужую репутацию и даже жизнь – ведь женщины не только умирают родами, но и, оставшись в одиночестве с ребенком на руках, теряют положение, впадают в нищету и до конца своих дней сражаются с последствием поступка, о котором мужчина забывает за неделю... Но, если даже забыть об этом, любовные связи слишком сильно искажают представления мужчин и женщин друг о друге. По своим товарищам в Клермоне я заметил, что у юноши может быть мать, полдюжины сестер и непроизносимое количество кузин и тёток, с которыми он знаком с тех пор, как научился говорить – но стоит ему завести любовницу или даже просто задуматься о том, чтобы обзавестись любовницей – как он мгновенно забывает все, что знал о женщинах, и начинает воображать какое-то немыслимое существо, которого никогда не существовало в мире и, хвала Господу, даже существовать не может – но он называет его женщиной, мечтает об этой химере и готов часами обсуждать эти нелепые фантазии с товарищами в дортуаре. Если в этот момент спросить его – насколько его рассуждения о женщинах сочетаются с его рассказами о своих двух, трёх или пяти сестрах, то он будет искренне удивлен и даже не поймет, о чем ты говоришь, хотя в какой-то другой ситуации он понял бы законность такого вопроса. Если человек всю жизнь имеет дело с лошадьми, а потом начинает говорить, что ему нужна лошадь, у которой было бы шесть ног, крылья и пламя из ноздрей, то было бы вполне естественно спросить, насколько этот образ соотносится со всем, что он успел узнать о лошадях за свою жизнь… Брак хорош тем, что в нем мужчина может любить женщину не только как любовницу, но и как сестру – не ради собственных фантазий и надежд, что она будет их осуществлять. Я убежден, что с женщинами дело должно обстоять похожим образом. Когда у вас появится жена, она не будет ждать от вас, что вы будете для нее _только_ тем страстным и любезным кавалером, которого ищут в вас ваши любовницы. И вы тоже не будете все время чувствовать себя актером на подмостках. Взгляните на своих родителей, в конце концов... Госпожа де Верни искренне любит вашего отца – в том числе в те моменты, когда он ворчит, хромает, требует добавки за обедом или отрывает себе пуговицы. Адриану очень хотелось завопить – "но я – не мой отец!..", но он понимал, что, если он поддастся этому порыву, то Даре лишь укрепится в своем убеждении, что он мыслит и рассуждает, как ребенок. Так что он заставил себя выдохнуть, мысленно сосчитать до десяти и сказать тихо, без того кипучего негодования, которое убило бы весь смысл его возражений на корню: - Вы думаете, что моя жена смогла бы принять то, что у меня, кроме привычки разбрасывать сапоги по дому или других мелких и понятных мужских слабостей, есть ещё и потребность видеться с мужчиной, который будет меня хвалить, отчитывать и наказывать розгой, и что мысль об этих наказаниях или о вашем одобрении волнует меня куда больше, чем всё, что нас связывает с ней, включая исполнение супружеского долга?.. Сначала Адриану даже показалось, что это сработало – во всяком случае, Этьен долго молчал, нахмурив брови, и, казалось, был готов понять абсурдность своих предложений. Но потом Даре сказал: - Адриан… вы говорите о том, что есть прямо сейчас. Но это само по себе не означает, что вы будете чувствовать то же самое, когда вам будет тридцать лет... - А вы ведёте себя так, как будто бы уверены, что в тридцать лет я буду чувствовать себя иначе – безо всяких на то оснований! - всё-таки взорвался Адриан. - Вы хотите втиснуть меня в ваши замшелые античные представления о юноше, который любит взрослого мужчину, а потом взрослеет – и это каким-то образом должно полностью изменить все его чувства и желания, сделав его отцом семейства, любителем женщин и вдобавок человеком, который перестанет искать в мужчинах образец, старшего товарища и наставника, а пожелает сам кого-то... наставлять. Вот только я вам не какой-нибудь Алкивиад! Привычное желание испытывать прикосновения Даре и добровольно поддаваться его силе сейчас переродилось в нечто совершенно новое – желание сгрести своего собеседника за шиворот и трясти до тех пор, пока тот его не поймет. Должно быть, Даре уловил это желание по выражению его лица – поскольку он внезапно рассмеялся. - Да уж, на Алкивиада вы, определенно, не похожи... Пожалуйста, Адриан, не злитесь на меня... Я ведь вас ни к чему не принуждаю. Просто хочу убедить вас смотреть на себя и свою жизнь открытыми глазами и позволить самому себе рассматривать разные варианты, изучать свои желания и делать выводы – а не считать, что, если вы довольны своим положением прямо сейчас, то нужно яростно захлопывать перед собой любые двери, не потрудившись сначала заглянуть через порог. …Адриан, успевший дойти до собственного дома на Беллькуре, так толкнул входную дверь, что от удара медной ручки на стене, наверное, осталась вмятина. Да уж, трясти кого-нибудь вроде Даре за шиворот было бы совершенно бесполезно, так же бесполезно, как сажать его в Бастилию, поскольку Даре не сражался и не подчинялся чужой силе, Даре просто оставался над происходящим. Абсолютно непоколебимым – человеком, у которого «да» значит «да», «нет» значит «нет», и которого невозможно переспорить, потому что Даре не высказывал своего мнения, если не был уверен в том, что говорит, но если был в чем-то уверен – не сдвигался ни на йоту. Бедный Ришелье, бедные коллеги Даре из Тринитэ, и главное – бедный он сам, Адриан де Верни, которому, в отличие от остальных, даже отступать было некуда : он любил Даре именно за то, что тот был непоколебимым, как скала, если представить, что скала способна быть участливой и мягкой. Даре не отступит, - думал Адриан, привычно поднимаясь к себе на второй этаж по темной лестнице. Когда они увидятся в субботу, Этьен первым делом спросит – как вас встретил господин Дессо?.. Все ли у вас готово для воскресного обеда?.. Хорошо еще, если он предоставит Адриану самому позаботиться о своем туалете, сочтя его слишком взрослым для советов относительно бритья, одежды или чистоты сапог!.. В конце концов, он сам радостно вручил Даре право о себе заботиться и при необходимости руководить собой – так что что толку теперь возмущаться, что Даре использует это против него. В сознании Даре – вовсе не против, а, наоборот, для его блага. Черт, черт, черт!.. Дом встретил его приятным, успокоительным теплом – Мишель, немолодой слуга хозяйки дома, затопил камин перед уходом, как он делал каждый вечер. Адриан платил хозяйке дополнительных шесть су в неделю – и Мишель носил корзину с бельем к прачке и обратно, менял свечи, убирался в комнате и приносил дрова. Такие же услуги он оказывал, кроме него, и полудюжине других жильцов. Для клерка из Президиала держать личного лакея было бы нелепой роскошью, а главное – Мишель, занятый кучей самых разных поручений и толпой родных, живущих здесь же, на Presque Île, нисколько не интересовался тем, чем кто-то вроде Адриана занимается по вечерам, куда он ходит и с кем видится – ну, словом, теми животрепещущими вопросами, в которые считает своим долгом сунуть нос любой личный слуга. Адриан находил такое положение вещей крайне удобным. В другой день Адриан просто лег бы спать – время было уже довольно поздним. Но сейчас он пребывал в таком раздрае, что лежание в кровати превратилось бы в бессмысленную пытку – вместо отдыха он бы снова и снова прокручивал в голове события сегодняшнего дня и спрашивал себя, можно ли было поступить разумнее. Скажем, смолчать и ничего не говорить Даре о письмах… да, но Даре посмотрел на него теплым взглядом и сказал, как глубоко он ценит откровенность Адриана и его доверие. Промолчать о порванном письме в такой момент было немыслимо – он съел бы себя заживо, думая, что молчит о чем-то важном именно тогда, когда Даре так искренне уверен в их правдивости друг с другом, и Этьен бы обязательно заметил, что его сегодня что-то мучает, и стал бы задавать вопросы, и в конце концов все равно пришлось бы признаваться, только к другим его неприятностям добавился бы стыд за свой обман. Нет, тут у него, определенно, не было другого выхода… Адриан зажег пару свечей и сел к столу. Вид книг, сложенных на краю столешницы, причинил ему боль, поскольку эти книги были еще одним недвусмысленным напоминанием о том, как хорошо все шло еще вчера, до появления в его жизни призрака Агнесс Дессо. Внизу лежал Платон – Адриан купил несколько диалогов и трактат о государстве после того, как Даре целый вечер рассказывал о Федоне, Критии, Сократе и Тимее так, как будто бы все эти люди были его личными друзьями. Но, увы, в тексте Платона эти персонажи показались Адриану совершенно не такими интересными, как в изложении Даре. Даже Сократ Платона выглядел невыносимо нудным, так что Адриан, как ни старался, не сумел заставить себя дочитать ни один из диалогов до конца. При следующей встрече он, не удержавшись, поделился с Даре своим впечатлением – отчасти потому, что чувствовал себя обманутым, как человек, которому расхваливали какое-то блюдо и который убедился, что на самом деле оно совершенно не заслуживало расточаемых ему похвал. - …Я не знаю, был ли сам Сократ таким занудой, но Платон имеет скверную привычку тридцать раз разжёвывать одну и ту же мысль и возвращается к одним примерам в любом своем диалоге, - заявил он тоном обвинителя, как будто Этьен был соавтором Платона и сочинял «Диалоги» вместе с ним. – Каждый раз – хороший пекарь то, хороший моряк сё… Я в первый раз читал внимательно, а в следующие пятнадцать раз уже пролистывал. Скучно, ей богу – каждый раз одно и то же. Если философствовать – это значит, долбить, как дятел… - Хватит, хватит!.. Я вас понял, - благодушно перебил Даре. Он встал и вытащил из стопки книг, которые в спальне Даре лежали даже на полу, большой тяжелый том, который Этьен подал Адриану. Тот открыл титульный лист – и первым делом обнаружил греческие буквы, которые, к его облегчению, соседствовали с понятной латынью. ΞΕΝΟΦΩΝΤΟΣ ΤΑ ΣΩΖΟΜΕΝΑ XENOPHONTIS OPERA QUAE EXTANT Graece Latine, cum indicibus Excudebat Henricus Stephanus M.D.LXI. Пролистав поданный Даре том, Адриан понял, почему он был таким увесистым – греческий текст на левом развороте сопровождался латинским переводом на правой странице, что, естественно, должно было сделать любую книгу в два раза объемнее. - Что это? – спросил он Этьена. - Собрание сочинений Ксенофонта. Здесь есть его «Кир» и «Меморабилии», но вам я его даю ради «Похода Кира» – его еще называют «Отступлением десяти тысяч», - сказал Даре. - Вам эта книга, думаю, понравится больше Платона с его «Диалогами». Но главное – здесь можно отыскать самый живой образ Сократа среди всех известных описаний. Ксенофонт тоже знал Сократа лично. Но его «Апология Сократа» в этом смысле не намного лучше «Диалогов». А вот в «Отступлении десяти тысяч» есть момент, когда соратники пытаются осудить Ксенофонта по заведомо несправедливым обвинениям, а он является на суд и произносит речь в свою защиту. Это – образец мышления Сократа в действии. Здесь Ксенофонт не пытается воссоздать Сократа собственными силами – Сократ сам воссоздаёт себя через него. И, хотя его имя в этой части книги даже не упоминается, я всегда полагал, что это – лучшее, что можно прочесть о Сократе. И заодно – самое лучшее противоядие против того, чтобы приписать свойственные Ксенофонту и Платону недостатки их учителю… На этот раз Даре угадал безошибочно – Ксенофонт увлек Адриана с первый же страницы, и он залпом проглотил и мемуарные воспоминания о том, как Ксенофонт с товарищами с боем прорывались назад в Грецию из Персии, и «Киропедию». Сейчас толстый, слегка облезлый том лежал поверх Платона – обнаружив, что Адриан откровенно наслаждается чтением Ксенофонта, Даре с улыбкой сказал – «Оставьте себе…» - Разве он вам не нужен?.. – смутился из-за внезапного подарка Адриан. – Мне следовало бы купить себе обычное латинское издание – я даже не могу читать по-гречески… В реальности такой вариант, сказать по правде, нравился ему гораздо меньше, так как обладать книгой Даре, с заметками, сделанными его рукой, чей переплет, как иногда казалось Адриану, сохранял тепло его ладоней, было не в пример приятнее, чем держать на столе _чужого_ Ксенофонта. Понял ли Этьен его мысли или нет, но он великодушно отмахнулся от сомнений Адриана – «Я прочел греческую версию по меньшей мере трижды, а латинскую – гораздо больше, потому что в первый раз читал ее еще в Клермоне. Вряд ли я вернусь к этому тому в ближайшее время. Если он мне когда-нибудь понадобится – я его займу у вас». По этому «займу» делалось совершенно ясно, что в глазах Даре книга уже принадлежала Адриану. Это лишний раз напомнило ему, что он и так уже владел одной книгой Даре – De Bello Galico, которая сейчас тоже лежала на его столе; книга, поля которой он когда-то мазал мучным клеем. Когда попытки нагреть и разлепить страницы кончились гораздо менее успешно, чем он думал, он, смущаясь, бормотал, что купит для Даре другую книгу, а тот только рассмеялся – как-нибудь, при случае, а этот том оставьте у себя, я его вам дарю… Тот факт, что у юного Адриана де Верни, несмотря на его как нельзя более благоустроенную жизнь, не было личных денег, делало его обещание купить для Даре нового «Цезаря» нелепым и трагикомическим в глазах Этьена, но _теперь-то_ деньги у него были – даже куда больше, чем ему было необходимо, так как с того дня, как он начал ходить к Даре и практически перестал участвовать в пирушках с де Лонэ, Марсаком, Шатийном и всей остальной компанией молодых клерков из Президиала, стремящихся развлекаться, как дворяне, и не любивших считать каждый су, Адриан обнаружил, что к концу каждого месяца он оставался не в долгах, которые необходимо было вернуть сразу после выдачи своего жалованья, а с кучей наличных денег, которые ему не на что было потратить, потому что даже ужином его чаще всего кормил Даре, считавший, что, раз его жалование в два раза больше, то ему вполне естественно платить за них в два раза чаще. Адриан обошел всю улицу Мерсьер, чтобы найти самое лучшее издание «Записок» Цезаря, и принес его со стучащимся о ребра сердцем, потому что это был первый раз, когда он что-нибудь дарил Этьену, и потому, что это словно возвращало их в те дни, когда его мечта подарить наставнику новую книгу была почти настолько же несбыточной, как мысль о руке Даре у него в волосах. Когда он, потупясь, вручил Даре свой подарок, Этьен на секунду снова стал его учителем латыни из Верни – боготворимым так же, как сейчас, но с кроткой обреченностью того, в чьих мыслях объект поклонения всегда останется недосягаемым. - De Bello Galico?.. – спросил Даре, открыв титульный лист. - Я обещал когда-нибудь купить для вас другого Цезаря взамен того, со склеенными страницами… - сказал Адриан. – Извините за отсутствие маргиналий, они все остались в вашем старом томе. Даре улыбнулся так, как будто слова Адриана показались ему чем-то более приятным, чем даже его подарок – хотя на красивый том в своих руках он смотрел с наивным восхищением того, кто привык покупать подержанные книги и поэтому обычно не держал в руках таких изданий. - Вы перечитывали Цезаря?.. – спросил он полуутвердительно, явно считая, что Адриан забыл бы и про свое обещание, и про наличие каких-то маргиналий в его книге, если бы не открывал ее совсем недавно. Адриан подумал, что стоило бы сказать Даре, что он знает его пометки наизусть и может по памяти назвать страницы, на которых они сделаны. Этьена это бы смутило, но, Господь свидетель, он это заслужил. «Вы перечитывали Цезаря?..»! Чаще, чем вы – молитвенник, и это – не попытка усомниться в вашем благочестии! - Довольно часто, - лаконически ответил Адриан. - Ну вот – а сами называли автора напыщенным болваном, который пишет о себе в третьем лице! – рассмеялся Даре. Адриан посмотрел ему в глаза. - Цезарь, действительно, напыщенный болван, который пишет о себе в третьем лице, - отрезал он. – И перечитывал я его вовсе не затем, чтобы лишний раз насладиться его самолюбованием. Я – ностальгировал... Даре едва заметно покраснел – но его взгляд, направленный на Адриана, потеплел, сделался мягче и внимательнее – он смотрел одновременно ласково, и удивленно, и немного виновато, как и всякий раз, когда Адриан намекал на то, как он страдал с того момента, как Даре уехал из Верни, и до самого дня их судьбоносной встречи у собора. - Извините, - сказал он. Адриану сделалось неловко – строго говоря, он сейчас возвращал Этьену долг, купив ему новую книгу взамен той, которую испортил ради глупой шутки, так что извинения Даре в такой момент звучали несколько абсурдно… - Вам не за что извиняться, - сказал он. – У вас богатое воображение, но, полагаю, даже вам никогда не пришло бы в голову, что кто-то может сделать Цезаря сентиментальным чтивом вроде «Дафниса и Хлои»… А потом Даре, не удержавшись, рассмеялся, и он рассмеялся тоже, и Даре уже привычным жестом притянул его к себе, так что «Записки» Цезаря, которые Этьен по-прежнему держал в руках, уперлись Адриану в грудь острым, оправленным в медь углом (черт бы побрал эти роскошные подарочные книги, которые их издатель решил предохранить от обычного истирания обложки!), и это было больно, но Адриану было все равно, поскольку ощущать объятие Даре было слишком приятно, чтобы портить такую минуту из-за упирающейся ему в ребра книги. …Мог ли он тогда предположить, что всего через пару месяцев это казавшееся ему нерушимым и надежным счастье окажется под угрозой!.. Нет, смотреть на Цезаря и Ксенофонта у него сейчас, определенно, не было душевных сил. Адриан протянул руку и вытащил из-под остальных томов, сложенных на краю стола, единственную книгу в этой комнате, которая не была связана с Даре – «Histoire comique de Francion» Шарля Сореля. Адриан купил ее из любопытства, потому что клерки из Президиала обсуждали ее за обедом и смеялись. Даре на упоминание о Франсионе среагировал коротким «А.» – довольно нетипичная для Даре реакция в тех случаях, когда речь заходила о литературе. Адриан был заинтригован – и, в сущности, не прогадал, поскольку на пару вечеров книга неплохо его развлекла. Правда, где-то на середине ему стало скучно, и он незаметно для себя забросил чтение, внезапно ощутив, что книга больше не дает ему ничего нового. Должно быть, это и имел в виду Этьен с его коротким «А.» – с той разницей, что кто-нибудь вроде Даре от Франсиона бы устал уже на первых двадцати страницах. Даре смешные пассажи у Сервантеса – и то не находил смешными, и не любил «Дон Кихота» именно за то, за что все остальные находили эту книгу уморительной… Однако сейчас «Франсион» – это было именно то, что нужно, чтобы чем-нибудь занять свой взбудораженный, усталый мозг. Адриан раскрыл книгу, с некоторым трудом отыскал то место, на котором он остановился – приключения героев плохо сохранились в его памяти – и, придвинув подсвечник ближе, стал читать. Книга, по счастью, относилась к числу тех, которые не требуют особенного сосредоточения на тексте. Франсион куда-то ехал, с кем-то пил, обдумывал какие-то очередные авантюры, и рассеянный взгляд Адриана скользил со строчки на строчку, с реплики на реплику, как путешественник смотрит на окружающий его пейзаж – довольство общим видом и отсутствие излишнего внимания к деталям. Но потом его словно толкнуло изнутри. Что, если рассмотреть проделки Франсиона, как прямое руководство к действию?.. Взглянуть на свое собственное положение, как на коллизию из авантюрного романа? Любой из героев этой книги, окажись он в его положении, не стал бы изводиться и жалеть себя - он бы изобрёл способ не поссориться с родными и избавиться от нежелательного ему брака. Выстроил бы хитрую интригу - и мало помалу подтолкнул бы Бенуа Дессо к тому, чтобы присмотреть для себя другого зятя, побогаче и получше, чем сын Габриэля де Верни. На нем, в конце концов, свет клином не сошёлся!.. Адриан встал и принялся взволнованно расхаживать по комнате. Так-так-так-так... Положим, ему нужен более блестящий и перспективный кандидат. Знает ли он кого-нибудь, кто подошёл бы на такую роль? Определённо, да!.. Может ли он воспользоваться этим знаниям в собственных целях? Тут и думать не о чем - не только может, но и должен... Все равно другого выхода у него теперь нет. Даре приказал ему пойти к Дессо. Отец велел надеть свой лучший пурпуэн и не опаздывать. Прекрасно! Он исполнит все, чего от него ждут, а когда Агнесс станет женой другого, то ему останется только пожать плечами – разве можно винить человека в том, что ему предпочли его соперника? В подобных обстоятельствах положено либо сочувствовать, либо вежливо избегать неловкой темы – в зависимости от близости ваших отношений… Свою собственную роль в успехе своего соперника он обсуждать не станет. Искать человека, который способен затмить Адриана в качестве жениха для Агнесс, даже не нужно – Клеман де Марсак, положим, пьяница, дурак и скандалист, но де Лонэ и Шатийон не только молоды и не женаты, но и выглядят гораздо лучшей партией, чем де Верни. Оба – тоже дворяне, оба – молоды, красивы и богаты – но при этом не настолько, чтобы их не впечатлило состояние Дессо… Адриан пошвырял сапоги о стену, разделся и с размаху повалился на кровать. Мучительное напряжение мало-помалу отпускало. Даре лежал на спине, закинув руки за голову и разглядывая красноватый свет и тени от камина на беленом потолке. Завтра он встанет – так же, как обычно, - выпьет кружку кипятка, прочтет молитвы, соберет тетради и побреется, пока небо над городом будет светлеть, а однотонная предутренняя серость за окном – мало-помалу наполняться красками. Потом все будет так же, как обычно – с тем различием, что Адриан не придет к нему после того, как закончит с бумагами в Президиале, потому что завтра он пойдет к Дессо. По его настоянию и с его фразой про отцовское письмо, которое случайно затерялось среди остальных бумаг. И это было правильно. Адриан заслужил, чтобы когда-нибудь – пускай не завтра и, может быть, вовсе не с Агнесс Дессо – получить то, на что надеялись его родители. Жену, которая полюбит его так же сильно, как госпожа де Верни – своего мужа. Детей, которые будут играть на винограднике в Верни, как когда-то играл маленький Адриан. Такого же живого, теплого, домашнего уюта, в котором всегда жила его семья – и которого Адриану, что бы он не думал про себя, не смогут заменить две комнаты на улице Сен-Жан и общество Даре. Сейчас этот порывистый, легко краснеющий, чудесный юноша способен думать исключительно о нем – но в будущем ему потребуется несравнимо большее… Этьен закрыл глаза и стиснул зубы. Ему хотелось бы верить, что мысль о счастье Адриана достаточна сама по себе. Если он в самом деле любит Адриана – то способен радоваться чужому будущему счастью так же бескорыстно, как радуются за друга, за брата, или за выросшего ученика. Любой философ скажет: высшая форма любви – желать блага другому, даже ценой собственного. Любой богослов повторит то же самое. К тому же, непорядочно было бы пользоваться ослеплением, проистекающим из чужой юности. В возрасте Адриана люди всегда полагают, что все их потребности, желания и чувства – вечны. Даре мог бы возразить – взгляните на меня! Вы в самом деле думаете, что, когда мне было двадцать лет, я мог предположить, что встречу вас?.. Но он этого не сказал, поскольку в этом «вас» слишком явно звучала бы любовь и нежность, и в конечном счете его аргумент сыграл бы совсем не такую роль, к которой он был предназначен. Адриан услышал бы в нем только то, что он хотел услышать, и выбросил бы саму мысль Даре, как шелуху. Адриан приходил и каждый раз вручал ему себя, не спрашивая его позволения – а Даре оставалось только отступать и уступать. Но тот imperium, которым Адриан его облёк, обязывал его распоряжаться чужой жизнью в чужих интересах. Даже если сам Этьен в эту минуту думает о спине, прижимавшейся к его бедру, когда Адриан лежал рядом и дремал в тени после купания, и о русой макушке под своей ладонью, и о теплом и тяжелом теле на своих коленях. Адриан всякий раз укладывался на его колено с радостной покорностью, которая до сих пор не переставала удивлять Даре, и все мышцы в его теле расслаблялись, как будто бы тело разом покидало напряжение. Адриан даже и сегодня продолжал слушать его с тем же зачарованным вниманием, что и в начале их знакомства, когда Этьен впервые пришел в комнату своего ученика, взял в руки «Амадиса» и заговорил об Игнатии Лойоле. Но тогда он думал про себя – юноше просто скучно, ему не хватает новых впечатлений… А теперь юноша жил в Лионе, и из всех доступных ему впечатлений выбирал сидеть и слушать, как он рассуждает о Таците или Ксенофонте. И про себя Даре знал, что день, когда Адриан перестанет приходить, станет для него днем, когда вся его жизнь, вместе с Тацитом, Ксенофонтом, Августином и латынью – превратится в блеклую, безводную пустыню. Но это ничего не меняло. Абсолютно ничего. Этьен перевернулся на бок и уткнулся лбом в подушку. «Спи, - мысленно приказал он себе. – Завтра рано вставать». Но он чувствовал себя отвратительно, невыносимо далеким от томной расслабленности, обычно предшествующей сну – как трезвый гость на празднике, где полагается быть пьяным. Он лежал, вжавшись лицом в подушку, и считал удары собственного сердца. Мир, сжавшийся до размеров его тела и до этого размеренного, ровного стука под ребрами, казался ему удивительно пустым. Контора Бенуа Дессо располагалась по соседству с его лесопилкой, на левом берегу Рона, в районе Ла Гийотьер. Это был совершенно незнакомый Адриану мир – запах свежераспиленного дерева, толпа занятых своим делом грузчиков и пильщиков, окрики, шутки, грубоватый смех. Адриан почувствовал облегчение, зайдя в контору, потому что, хотя вся эта толпа мужчин снаружи не обращала на него никакого внимания, и вообще была настроена скорее благодушно, Адриан все равно чувствовал себя чужим, словно лисица, угодившая на псарню. Услышав, что посетитель – сын Габриэля де Верни, месье Дессо отослал своего приказчика. Сам Дессо оказался приземистым, коренастым человеком, бывшим с виду лет на десять младше Габриэля де Верни. Видимо, в брак он вступил уже в зрелом возрасте, спохватившись, как это порой случается с успешными и бурно увлечёнными каким-нибудь занятием мужчинами, что пора бы подумать о наследниках, иначе будет слишком поздно. Как и у Габриэля де Верни, фигура Бенуа Дессо наводила на мысль, что этот человек наделён от природы физической силой и любовью к свежему воздуху, и не постится без крайней необходимости. Но, если у господина де Верни это была привычная для Адриана сила военного человека, то Дессо больше напоминал собственных пильщиков и грузчиков – с красным обветренным лицом, на котором ярко выделялись маленькие, веселые серые глаза, с крупными, грубыми руками, доставшимися ему, наверное, от какого-нибудь предка-крестьянина – такие руки лучше приспособлены к мотыге, чем к перу. Но, поскольку общение с Даре избавило его от обычных дворянских предрассудков, Адриан внезапно обнаружил, что Дессо ему, скорее, нравится, и подосадовал на то, что Бенуа Дессо совсем некстати оказался таким симпатичным человеком – лощеного дельца, стремящегося возвысить свою семью за счёт богатства и купить для своей дочки имя де Верни, невзлюбить было бы проще. Дессо заметил, что Адриан разглядывает его с таким интересом, который его ровесники обычно приберегают для красивых женщин, и добродушно рассмеялся: - Моя дочь, господин де Верни, пошла вся в мать, а та в молодости была редкой красавицей. Я уж не знаю, что ее прельстило в моей внешности, поскольку в этом отношении наш брак, конечно, был страшно не равным – я двадцать лет назад выглядел не намного лучше, чем сейчас. Но если вы пытаетесь по моей внешности вообразить Агнес - то сохрани вас Бог от такой ужасающей ошибки... У Адриана от этой добродушной откровенности пошли мурашки по спине, поскольку Бенуа Дессо даже не собирался делать вид, что просто принимает сына своего старого друга. Он беседовал с ним с такой дружеской, родственной откровенностью, которая предназначается для будущего зятя, человека, которого ты ещё до встречи с ним уже видел за своим семейным столом в качестве мужа своей дочери, и не видишь причин этого скрывать - кому нужны уловки и глупые светские условности, когда все и так все понимают!.. - У меня в мыслях не было оценивать, несколько хороша мадемуазель Дессо, - пролепетал смущённый Адриан. - То есть... я хотел сказать - было бы верхом наглости с моей стороны думать что-нибудь подобное, в то время как ваша семья отнюдь не требовала проводить смотрины и оценивать мою наружность, прежде чем позвать меня к себе, чтобы представить вашей дочери. Бенуа расхохотался. - Так-то оно так - но, Господь мне свидетель, ваши здравомыслие и скромность в этом отношении – большая редкость! Молодые люди обычно уверены, что сами они достаточно хороши даже для королевы, а вот девушка должна быть красива, как Мария Магдалина, Сусанна и Иродиада, вместе взятые, и при этом благочестива, как Дева Мария, чтобы стать достойной их внимания. Адриан нервно рассмеялся и подумал про себя, что господин Дессо точно понравился бы Даре - и, что гораздо хуже, он уже нравился ему самому. Не в качестве будущего тестя, разумеется, но по-человечески – очень нравился, и мысль, что его твердое решение разрушить планы Дессо и Габриэля де Верни может серьезно повредить их многолетней дружбе, теперь представлялась ему куда более пугающей. - Знаете что, Адриан? Давайте не будем дожидаться воскресенья. Пойдёмте к нам ужинать. Мне кажется, представить вас жене с Агнес запросто, по-домашнему, будет гораздо лучше, чем мешать вам познакомиться обстановкой торжественного воскресного обеда... - сказал между тем Дессо. Адриан ощутил себя, как человек, которого затягивает слишком сильное течение, несущее его навстречу водопаду. - Сударь, это очень лестно, но я никак не могу явиться к вам вот так внезапно, без предупреждения... Это было бы неуважением по отношению к мадам Дессо и вашей дочери, не говоря уже о лишних трудах для прислуги... - Ну, ну, что за церемонии? - с улыбкой возразил Дессо. - Я зову вас в дом торговца, а не в Лувр... Моим домашним не привыкать, что я привожу к ужину кого-то из своих клиентов или нового партнёра – а уж вас они подавно рады будут видеть безо всяких представлений, даже если мажордом, которого у меня нет, не стукнет жезлом по полу, чтобы предупредить о вашем появлении. - Спасибо, сударь, но я, право, не могу... Это было бы неудобно... - отбивался Адриан. К счастью, Дессо не стал настаивать дальше и только кивнул. - Вы, де Верни, прямо точная копия вашего батюшки. Нельзя, не к месту, неудобно - это, видит Бог, его любимые слова! Когда он приезжал в Лион в последний раз, я предлагал ему остановиться у меня, а он предпочёл постоялый двор с клопами - потому что, видите ли, его присутствие должно было, в его понимании, стеснить мою жену и дочь. Чем именно он мог им помешать - он бы, пожалуй, объяснить не смог, так как моя жена спала в нашей постели, которую я господину де Верни отнюдь не предлагал, а Агнес в ее детской он бы и подавно ничем не стеснил - но тут ничего не поделаешь, если честь требует от Габриэля де Верни кормить клопов - то клопы обязательно будут накормлены... Впрочем, я очень рад, что вы похожи на отца - ведь господина де Верни я искренне люблю. Раз вы отказываетесь с нами поужинать - что ж, тогда возвращайтесь в воскресенье, как и было запланировано изначально. Моим домашним придется, видимо, проглотить любопытство, которое у них вызовет история о вашем посещении, и подождать. Дом у Дессо полностью соответствовал и его положению, и слухам о его процветании – это было добротное и крепкое строение, окруженное большим и красивым садом – благо, земля в Гийотьере, относившемуся к Дофинэ, стоила меньше, чем в Лионе, и в особенности в его старых, респектабельных кварталах. Слова Бенуа о его дочери оказались не просто родительской похвальбой. Агнесс действительно была красива – строго говоря, она была настолько хороша собой, что ее вид заставил Адриана изумленно выдохнуть. Ее светлые, серые глаза смотрели так же весело и проницательно, как у ее отца, но больше ничего общего в их наружности не было – в противовес темноволосому и коренастому Дессо, Агнес была светловолосой, хрупкой и воздушной. Волосы она собрала в тяжёлый узел и подколола шпильками, но несколько пушистых золотистых локонов выбивались из плена, подчёркивая маленькие круглые уши и нежную шею. Кожа мадемуазель Дессо была настолько тонкой и гладкой, как бывает только у детей и совсем юных девушек, но, несмотря на всю эту внешнюю хрупкость, Агнесс не казалась эфемерной - может, потому, что двигалась она с живостью вчерашнего подростка, и так же лучилась жизнерадостностью и здоровьем, как ее отец. Ее излишне резкие и почти по-мальчишески размашистые жесты, вероятно, приводили в отчаяние урсулинок из монастыря. Дессо поймал взгляд Адриана и едва заметно усмехнулся, как будто хотел сказать – что я вам говорил!.. На лице Бенуа Дессо читалась гордость человека, ясно сознающего, что его дочь – бесспорная красавица, и что любой человек, увидев Агнес, отреагировал бы точно так же, как и Адриан. Но он, конечно, не мог представить, что Адриан в этот момент думает - "зря я сюда пришёл!". С тех пор, как он снова обрёл Даре, которого когда-то считал потерянным для себя навсегда, Адриану порой случалось испытывать мимолетную похоть при виде какой-нибудь женщины - это чувство было весьма поверхностным, ни шедшим ни в малейшее сравнение с теми переживаниями, которое у него вызывало даже бытовое и случайное прикосновение Даре. Но этот рассеянно-любопытный взгляд на декольте какой-нибудь красивой девушки или на бедра подметавшей лестницу служанки ничуть не тревожил Адриана и не нарушал его внутреннее равновесие, поскольку это было очевидно несерьёзно – ему было бы попросту _скучно_ обращаться к этой девушке с какой-нибудь обычной фразой – все это он уже проходил с другими и отлично знал, что будет дальше. И чего – не будет. Не будет – той сладкой дрожи и тумана в голове, которые он чувствовал от самой пустяковой фразы, вроде "Повесьте ваш плащ на место!", когда им командовал Даре. Но Агнес – это совсем другое дело. Это не какой-нибудь пустопорожний и ни к чему не ведущий флирт на улице или в трактире. Здесь он волей неволей должен вести себя, как человек, который заинтересован в ней, а Агнес - не какая-нибудь Жанна, которой, по сути, все равно - он, или дэ Лонэ, или кто-то другой - лишь бы её ухажёр был хорош собой, приятен в обращении и так же темпераментен, как и она сама - в плане утех в постели Жанна была поистине ненасытна, и Адриан и расстался с ней именно потому, что чувствовал себя измученным ее аппетитами (легко ей требовать и требовать - ведь основная-то работа доставалась именно ему!..). Агнес искала не любовника, а мужа: человека, который будет любить ее такой же искренней, самозабвенной, исключительной любовью, которую он уже отдал Даре. И Адриан чувствовал себя обманщиком, каким-то жалким шулером, который сел за стол, рассчитывая подменить колоду, как только его противник отвлечется. Чтобы спастись от ощущения неловкости, Адриан охотно позволял младшему брату Агнес, обожаемому всей семьёй пятилетнему Луи, все время отвлекать его, притаскивая столь покладистому и заинтересованному гостю показать свои сокровища - кусок обсидиана, сколопендру в янтаре, пойманную в саду ящерицу, которую, по мнению Луи, можно было кормить червями или мухами, или кусок соснового корня, удивительно похожий на фигурку сгорбленного старика в крестьянской шляпе. В конце концов Дессо, не выдержав, с шутливым возмущением сказал – оставь господина де Верни в покое!.. Ты его вконец измучил! – и, подхватив Луи с пола, подмышкой унес хохочущего сына из гостиной. Адриан с тоской посмотрел ему вслед, жалея, что теперь ничто не будет отвлекать его от роли ухажёра и бесед с Агнес. - По вам сразу видно, что у вас нет младших братьев, - сказала Агнесс. - Что?.. - немного невежливо переспросил отвлекшийся на собственные мысли де Верни. - Братьев. Вроде Луи, - без всякого стеснения повторила Агнесс. - Сначала, когда я вернулась из монастыря, он с утра до ночи ходил за мной со своей болтовнёй и играми, и к концу дня я чувствовала себя совершенно выбитой из колеи. Прошло недели две, прежде чем я к нему привыкла и начала рявкать на него – иди к себе и дай мне дописать письмо подругам или почитать!.. А вы – прямо как я в первые дни. Если бы не papa, Луи бы вас съел заживо. Адриан против воли улыбнулся. Ему стало жаль, что Агнесс не была его сестрой или кузиной - он бы с ней, пожалуй, подружился. Адриан мысленно успокоил себя тем, что, если все пойдет по плану, то ущерб от его действий будет минимальным. А все обязательно пойдет по плану, потому что – если уж он добился Даре, что выглядело абсолютно и трагично безнадежным делом, то уж справиться с задачей, с которой успешно справился герой Сореля, будет сущим пустяком...