Longe a perfecto

Как говорил Габриэль де Верни, хорошая стратегия должна сочетать дерзость и фантазию. Это делало Адриана идеальным стратегом par excellence – если верить Даре, и первым, и вторым он обладал в избытке... Адриан рассмеялся своим мыслям, пока ноги сами несли его к дому Даре, и женщина, несущая корзину с ворохом хозяйственных покупок, наградила его подозрительным взглядом и на всякий случай перешла на другую сторону улицы. Кто может знать, на что способен человек, который смеётся сам с собой! Но Адриану было все равно. С этой своей причальной тяжбой Бенуа Дессо как нельзя лучше угодил в ловушку, загодя обдуманную Адрианом – и как скоро! В самый первый день!.. Определённо, никакой стратег и полководец ничего не стоит без простой удачи, отсюда все эти разговоры про Фортуну и ее любовь. Адриан де Верни с его нахальством, двадцатью годами и, как утверждали некоторые женщины, крайне привлекательной наружностью, явно склонил капризную богиню к благосклонности... Адриан задержался возле уличной торговки, продававшей связки трав – мяту, ромашку и шалфей – и, не сумев удержать озорной улыбки, скупил весь розмарин в цвету. Для усиления эффекта он не стал на этот раз пользоваться ключом от двери на четвертом этаже, а чинно постучал. Как и следовало ожидать, при виде охапки мелких сиреневых цветов в его руках Даре даже попятился. - Что это? - спросил он, и голос у него едва заметно дрогнул. Для кого-нибудь вроде Даре - немыслимое проявление эмоций… Этьен как-то рассказал ему, что его шутники в муниципальном колледже однажды спрятали в жаровне, согревавшей класс в зимние месяцы, несколько конских каштанов с запрятанной внутрь каждого из них щепоткой пороха, и эти импровизированные снаряды начали взрываться прямо у него за спиной в разгар рассказа о Сенеке и Нероне. Говоря об этом, Даре улыбался – очевидно, после стольких лет это воспоминание и в самом деле могло выглядеть забавным. Но сам Адриан, прошедший в детстве через увлечение играми с порохом, хорошо представлял себе, с каким ужасным звуком взрывались эти каштаны за спиной Даре, и испытал мучительное, хоть и совершенно бесполезное желание лично надавать каждому из шутников по шее. "И что вы тогда сделали?.." – спросил он у Даре. Тот лишь повел плечом – а что тут можно сделать?.. Я открыл окно, чтобы не задохнуться от этого кислого дыма, и продолжил свой рассказ. Хуже всего было то, что я понятия не имел, сколько всего каштанов засунули в brasero эти болваны, а о том, чтобы подойти посмотреть, конечно, не могло идти и речи, так что взрывы продолжались ещё минут пять. Вы себе представляете, как глупо это выглядело? Сенека – бац! – вскрыл себе вены – бац!.. – Даре весело рассмеялся. - Убил бы, - процедил Адриан. - Кого?.. - Этих ваших болванов. Даре отмахнулся. - А!.. Эти болваны навредили себе сами. Когда стало ясно, что канонада закончилась, и новых сюрпризов можно уже не ждать, я не сдержался. Сказал классу – тот, кто это сделал, может остаться после урока, у меня к нему есть разговор. Сказал я это чисто риторически, поскольку, разумеется, какой же идиот откликнется на подобное приглашение. Но когда я их отпустил, со мной остался даже не один, а трое таких идиотов. Я им говорю – в чем дело?.. Они отвечают – вы велели задержаться тем, кто это сделал... Я, честно сказать, в этот момент почувствовал себя даже глупее, чем когда рассказывал о самоубийстве Сенеки под эти дурацкие взрывы, так что был уже и сам не рад, что это ляпнул. И что, говорю, вы ничего умнее не придумали, чем решить себя выдать? Это что – запоздалое раскаяние?.. А они мне заявляют – вы даже не обернулись, чтобы посмотреть, что у вас за спиной, и продолжали говорить! После такого мы решили, что было бы просто подло струсить, и решили, что надо остаться после класса. Дело чести... Я только руками развел. - Надеюсь, вы им сильно всыпали, - мстительно сказал Адриан. - Не помню... Впрочем, кажется, действительно сильнее, чем обычно. Не хотелось их разочаровывать. Они же пришли проявить силу духа. Превратить героический порыв четырнадцатилетнего балбеса в поступок ребенка, достойного только жалости – это, пожалуй, более сурово, чем несколько дополнительных ударов розгой. Но сейчас Даре, который, судя по всему, и бровью не повел от взрывов за спиной, попятился от невинных сиреневых цветочков среди тонких, словно иглы, листьев розмарина, и Адриан ощутил себя полководцем, удостоенным триумфа. "Что это?" – спросил эпатированный "букетом" Этьен, и Адриан с самым невинным видом отозвался: - Розмарин. Я увидел на улице торговку и подумал, что надо принести его вам. Будете добавлять его в ваш отвратительный tisane, который пьете по утрам вместо вина... По правде говоря, отвар шалфея, лимонной вервены (Lippia citrodora, как с улыбкой назвал эту траву Этьен) и подобной сушёной дряни Даре порой пил даже по вечерам, предоставляя Адриану допивать открытую за ужином бутылку в одиночестве. - ...Положите на стол, - выдержав паузу, сказал Даре. - Я ждал вас ещё полчаса назад. Судя по этой задержке и вашему настроению, обед прошел удачно. - Даже очень, - согласился Адриан. На самом деле, ему пришлось забежать к себе домой, чтобы оставить там бумаги, которые ему передал Дессо – иначе Даре непременно бы заметил их, заинтересовался тем, с чего это он так стремительно решил завоевать симпатию предполагаемого тестя помощью с причальной тяжбой, и в итоге что-то заподозрил бы. - Расскажите, - попросил Даре. Поставил греться воду для своего травяного чая – как будто стремился убедить себя, что розмарин – это и в самом деле просто розмарин, а не охапка возмутительных сиреневых цветочков, – налил де Верни стакан хорошего вина, явно купленного нарочно для того, чтобы отпраздновать его поход к Дессо, и добавил к этому угощению tarte aux amandes, которую Адриан предпочитал всем прочим пирогам, имевшимся в кондитерской внизу. "Насколько мне известно, вы всегда готовы съесть второй десерт..." Адриан с удовольствием взялся и за рассказ, и за предложенное угощение. Даре был уникальным слушателем – если большинство других людей в чужих рассказах интересовала только суть, то Даре относился к редкой категории людей, которые любят детали: в устных разговорах они интересовали его так же сильно, как в исторической хронике или поэме. Поэтому Адриан, желая впечатлить Даре, делался разом и хронистом, и поэтом – набрасывал для своего собеседника портреты действующих лиц, позволял себе отступления с какими-нибудь рассуждениями, и уснащал свой рассказ забавными ремарками, способными заставить Даре улыбнуться – то ли потому, что Адриану в самом деле удавались шутки и игра словами, то ли потому, что Даре нравилось само стремление рассказчика его повеселить. По сути, Адриану было совершено все равно – лишь бы Этьен получал удовольствие и смотрел на него с обычным своим тёплым одобрением. Он рассказал о том, что Бенуа Дессо – действительно очень приятный человек, в высшей степени наделённый тем, что древние назвали харизмой – "donum gratiae", "favor libere datus"... Только обладателем божественного дара в данном случае был не какой-то полководец или проповедник, а торговец и хозяин лесопилки, коренастый горожанин средних лет, с широкими короткопалыми ладонями и красным обветренным лицом. Но это не меняло абсолютно ничего – везде, где находился Бенуа Дессо, все остальные люди поневоле начинали вращаться вокруг него, а его жена, слуги и домашние смотрели на отца семейства с таким явным обожанием, что это вызвало бы зависть у любого короля и Папы Римского, не говоря уже о самолюбивых вельможах вроде кардинала Ришелье. По счастью, люди вроде Бенуа Дессо никогда не попадали в их поле зрения... Жена Дессо, несколько потускневшая, но ещё сохранявшая остатки прежней красоты, смотрела на своего мужа так, как будто он был в ее понимании Улиссом, которого стоит дожидаться двадцать лет и отвергать ради него толпу самых красивых юношей Итаки. Слуги стремились ему угодить, пятилетний сын его обожал, и даже дочь, которая, казалось бы, должна была быть меньше остальных подвержена обаянию своего отца, поскольку шесть последних лет жила у урсулинок, нежно звала Бенуа Дессо "papa". «Ну, словом, я был в шаге от того, чтобы замазать уши воском и привязать себя к мачте - так, на всякий случай...» – иронизировал Адриан. «Боитесь, что сами не заметите, как женитесь на его дочери?» – усмехнувшись, спросил Даре. Тон был весёлым, лёгким, но Адриан кожей ощутил, что Этьену сейчас совсем не весело – и его затопило радостное облегчение. Сперва Адриан был в ярости при мысли, что Даре считает его чувства мальчишеским увлечением, которое должно пройти само собой. Но даже эта ярость не мешала ему чувствовать саднящую тоску при мысли, что Даре способен с такой лёгкостью от него отказаться. Он бы предпочел, чтобы тот хлопнул по столу и заявил – вы не пойдете! – так же твердо, как он приказал ему пойти. Это бы означало, что Даре тоже боится его потерять. А Даре повёл себя, как человек, который готов отказаться от него – и боль от этого открытия вчера совсем вывела его из себя. Но потом, поостыв, Адриан понял, что его обида не учитывала главного – характера Даре. На самом деле, не имело ни малейшего значения, чего Даре хотелось _для себя_ – он в любом случае повел бы себя так, как, с его точки зрения, будет лучше для Адриана. Для Даре любить кого-то значило – заботиться о нём. Отправить Адриана к Дессо и требовать от него "разобраться в своих чувствах" было для Даре так же естественно, как не отпускать его на Беллькур, а уложить в свою кровать и устроиться на полу, поскольку он считал, что Адриан уже не в состоянии дойти до дома. Эта порядочность Даре и его неизменная готовность делать то, что он считает правильным, даже в ущерб себе, в конце концов, была неотделима от того восхищения, из-за которого Адриан опускался на колени возле его стула, радостно вручая ему власть и наслаждаясь чувством принадлежности Даре, которое в противном случае было бы жалким и предосудительным. Сказать, что Даре не боялся его потерять, было так же нелепо, как считать, что Даре бросил вызов Ришелье и, не задумываясь, спрятал у себя совершенно постороннего для него гугенота потому, что не боялся заключения в Бастилию. То, что угадывалось за веселой лёгкостью Этьена, заставило его почувствовать сначала облегчение, а сразу после этого – чувство щемящей нежности. Даре вел себя совершенно одинаково – и когда молча подавал ему хлеб с ветчиной, и когда так решительно настаивал на его знакомстве с Агнесс. Imperium у Даре неизменно превращался в cura, власть – в опеку и заботу, и все вместе – было проявлением любви. А он, по сути, злился на Даре за недостаток любви и привязанности именно тогда, когда любовь Этьена проявилась в своей высшей форме... Глядя на глубоко запрятанную во взгляде Этьена грусть, Адриан ощущал одновременно умиротворение, нежность и стыд – не вязкий и противный, как с его дурацким проигрышем в карты, а почти приятный. Хотелось прижать ладонь Даре к своей щеке и сказать – «Простите, что я спорил с вами и даже кричал на вас. Мне очень жаль». И пусть себе Даре считает это проявлением безоговорочной капитуляции. Все остальное Адриан сделает сам. "Не беспокойтесь, сударь – _в этот раз_ вам не придётся ничем жертвовать!" – мысленно сказал он Даре. К двенадцати часам утренние судебные заседания кончались, и все клерки из лионского Президиала устремлялись в cabaret на rue de la Bombarde – самое близкое и самое дешёвое заведение такого типа, где за пять су в день можно было получить вполне приличный potage de légumes с протертым сельдереем и морковью, кусок вареной говядины, способный удовлетворить даже волчий аппетит работающих в Президиале молодых людей, хлеб и довольно заурядный, но, по крайней мере, неизменно свежий местный сыр. Обедали за длинными столами, в полутемном низком зале с перекрещенными балками под потолком, обычно – в тесноте, касаясь локтями соседей, и под гул непрекращающихся разговоров о только что завершенных или ещё не рассмотренных делах. На скученность, впрочем, никто не жаловался, потому что после долгих часов утомительной работы этот гам и сутолока ассоциировались с отдыхом, свободой и возможностью на воле посмеяться над начальством – патроны вроде Сюрсье в таких местах не появлялись, потому что не нуждались в том, чтобы экономить на обеде. Адриан всегда обедал в обществе Филиппа де Лонэ, Рене де Шатийона и Марсака – это было удобно, так как кувшин вина здесь подавали на двоих. Весной, когда Адриан постепенно отошёл от обычных вечерних развлечений в обществе своих друзей, предпочитая проводить время с Даре, его приятели сначала не придали значения тому, что де Верни полностью устранился от обычных развлечений – подобное порой случалось и до этого, когда кто-нибудь из друзей заводил новую любовницу и уходил в эту интрижку с головой. Но в таких случаях человек исчезал на две недели, месяц, ну пусть даже два, а потом неизменно возвращался к их попойкам и пирушкам - с ворохом историй о своих недавних приключениях, так как между собой они обычно не стеснялись, а скрытность считали дурным тоном. Де Верни, похоже, втрескался серьезно! – шутили его друзья в Президиале к середине лета. К осени этот настрой сменился мрачным и обиженным недоумением, поскольку Адриан не только не вернулся к прошлому, но и не торопился посвящать всех остальных в обычные подробности собственных похождений. "Он, должно быть, соблазнил жену Сюрсье – поэтому так и боится, что об этом кто-нибудь узнает!" – язвил Шатийон. Адриан отшучивался, что сорокалетние усатые матроны – не его типаж, однако вопросительные взгляды – "ну а кто тогда?.." – упорно игнорировал. Поэтому, когда Адриан с самым серьезным выражением лица сказал Филиппу де Лонэ – вы не могли бы закончить обед пораньше и вернуться в Президиал вместе со мной? Мне бы хотелось обсудить с вами одно важное дело… – на красивом, но слишком уж флегматическом лице Филиппа отразился интерес, и он действительно покончил с трапезой куда быстрее, чем обычно. Тон, который выбрал Адриан, предполагал, что под «серьезным делом» в данном случае имеется в виду вовсе не какая-то тяжба, которой он занимался для Сюрсьсе, а что-то более нетривиальное и личное. Идея оказаться посвященным в тайну Адриана после долгих месяцев молчания и отговорок явно соблазняла де Лонэ. По дороге к Президиалу Адриан изложил другу обстоятельства – именно так, как этого требовал план задуманной кампании, но вместе с тем настолько ловко, что придраться к его правдивости не смог бы даже щепетильный до потери чувства самосохранения Даре. Картина, которую он изобразил для де Лонэ, должна была одновременно ознакомить того с фактами и ввести де Лонэ в полное заблуждение, и, слушая себя со стороны, Адриан полагал, что получается блестяще. Старый друг отца, Агнес, вернувшаяся в отчий дом после жизни в монастыре у урсулинок, теплота, с которой Адриан был принят в доме Бенуа Дессо… О том, что речь пока шла об одном-единственном обеде, Адриан благоразумно умолчал, зато упомянул неоценимые услуги, которые господин Дессо когда-то оказал его семье – спасение солдат отца от мародерства и транспортировку раненного Габриэля де Верни из полевого лазарета, где даже дворяне мерли, словно мухи, к опытным хирургам в Монпелье… Адриан взял Филиппа под руку, чего не делал уже пару месяцев, и доверительно понизил голос. - Господин Дессо сейчас оказался в довольно неприятной ситуации. Я вызвался помочь. Но, боюсь, один я не справлюсь: земельное право и причальные кутюмы – это совершенно не мой профиль… Он взглянул на де Лонэ, как будто говоря – после всего, что я вам рассказал, вы, несомненно, понимаете, почему это меня так заботит. - Понимаю, - легко заглотил наживку де Лонэ. – Опишете мне суть дела?.. Адриан сжал его локоть – словно от переизбытка чувств. - Спасибо, де Лонэ. Вы настоящий друг… Филипп, не удержавшись, рассмеялся. - Да погодите вы благодарить. Я еще ничего не сделал… Что у вашего месье Дессо за тяжба? - Да полная ерунда!.. – сказал Адриан с возмущением, с которым о любом судебном споре говорят истцы или их близкие друзья. – У Дессо участок на левом берегу – два причальных столба. Арендный договор действителен еще два года, плата вносится исправно. Тут его сосед, некий Пинель, наладил с консулами Ла Гийотьера такую нежную дружбу, что уговорил их передать ему часть участка Дессо. Ссылается на то, что земля, мол, пустует – плоты приходят нерегулярно, а большую часть времени Дессо те двенадцать туазов, на которые зарится Пинель, якобы не использует. Консулы согласились – мол, кутюм Ла Гийотьер гласит, что земля, которая не используется нынешним арендатором, может быть передана другому съёмщику, если тот предлагает муниципалитету больше. Вся эта чепуха о «пустующей земле» – просто наглая подтасовка. Пинель ссылается на показания людей, полученные в _феврале_ – а консулы Ла Гийотьер делают вид, как будто бы они не в курсе, что торговля лесом – сезонное дело, и плоты сплавляют по реке с весны по осень. Как будто у самого Пинеля в феврале работа не стояла точно так же, как и у Дессо!.. Готов побиться об заклад, что это внезапное взаимопонимание и избирательная слепота муниципалов – непроста. Чиновники всегда готовы отупеть, если их хорошо подмазать… - Очень возможно, но вы сами знаете, что подозрения такого рода к делу не пришьешь – а доказать их практически невозможно, - рассудительно напомнил де Лонэ, остановившись на ступенях Президиала. – Я понимаю, что вас это дело задевает лично – но давайте будем все-таки придерживаться фактов. Уверен, мы найдем более убедительные аргументы, чтобы помочь другу вашего отца… Вы говорите, договор аренды действителен еще два года, и каноны платятся исправно? - Да. - Каков размер участка? - Пятьдесят туазов. - Хм-м… Скажите, де Верни – а что насчет обычных улучшений и строительных работ? Ваш господин Дессо как-нибудь улучшал этот участок? И особенно – ту его часть, которую желает получить месье Пинель… - Да! – радостно подтвердил Адриан. – Месье Дессо установил причальные столбы за свой собственный счет, пять лет назад. Один из этих столбов находится именно на том участке, который Пинель надеется оттяпать с помощью своих приятелей из муниципалитета… Филипп рассмеялся. - Вы поступили очень правильно, когда обратились за помощью ко мне. Простите, де Верни, но вам точно нельзя доверить заниматься этим делом. «Подмазать», «оттяпать» – если вас услышит кто-нибудь вроде Сюрсье, все остальные ваши аргументы можно будет утопить в отхожей яме… Тогда как по сути, думаю, есть хорошие шансы сохранить за вашим другом его собственность. Главная проблема – в том, что это уже не Лион, а Дофинэ, так что формально консулам с левого берега плевать на мнение Президиала. Но, думаю, мы что-нибудь придумаем… Ваш господин Дессо торгует лесом с нашим берегом? - Боюсь, что нет. Он, в основном, сплавляет пиленный лес во Вьенн. - Ну, пустяки – какую-нибудь мелочь он ведь _должен_ продавать и здесь. Хотя бы щепки и опилки! Нам хватит любой зацепки, де Верни. Вплоть до какого-нибудь рыбака, который использует обрезки дерева, которые он покупает у Дессо, для своей крошечной коптильни. Если наш рыбак продал кому-то рыбу за два су – то это уже означает, что поставки дерева, которое он получает от Дессо, это основа для его _торговли_, а потеря Дессо второго причала – это, милый мой, угроза _его делу_. А защита его интересов, как и интересов каждого лионца – это уже наш законный долг. Найдите мне такого рыбака – и тогда мы их в бараний рог согнем… Адриан слушал и с готовностью кивал. До некоторых аргументов де Лонэ, вроде вопроса о постройках и сделанных Дессо денежных вложениях, он уже успел додуматься и сам. Другие – вроде предложения перехватить у Гийотьера юрисдикцию спорного дела несмотря на то, что оба участника тяжбы и спорный участок находились в Дофинэ – представлялись ему замечательной находкой. Дерзкой, да, и даже несколько сомнительной с точки зрения юридической нейтральности – но все равно блестящей. Этьен бы нахмурился – и укоризненно сказал, что нельзя сперва возмущаться тем, что соперник Дессо завел близкую дружбу с консулами Гийотьера, чтобы те, закрыв глаза на факты, поддержали его притязания, а сразу после этого составлять заговор, в котором Адриан из личных чувств встает на сторону Дессо, Филипп из личных чувств поддерживает Адриана, и все вместе они собираются _согнуть в бараний рог_ чиновников из Дофинэ. По сути Даре в своих рассуждениях, конечно, был бы прав. Но Адриан мысленно возразил ему чисто мальчишеским – ну он же первый начал!.. Дать кому-то в глаз – нехорошо. Дать в глаз тому, кто первым полез в драку – если и не благородно, то, во всяком случае, вполне простительно… Про эти мысленные споры с призраком Даре Адриан вспомнил тем же вечером – в то время, как Этьен, как обычно, проверял тетради. Судя по количеству тетрадей, три декуриона его класса в этот раз были особенно суровы, возвращая одноклассникам самые слабые работы – стопка на столе перед Этьеном выглядела меньше, чем обычно. - …Вчера я читал Сенеку, - сообщил Адриан погруженному в сочинения Даре. Этьен едва заметно улыбнулся. Сенеку он дал ему еще в июле – Адриан заинтересовался им после того, как Даре рассказал, что лет в пятнадцать он был без ума от стоиков. «Вам не понравится» - предупредил Даре. «Я, по-вашему, не дорос до книги, которая нравилась вам в пятнадцать?..» - полушутя, полувсерьез обиделся на эту фразу Адриан. Даре покачал головой – «Нет – я хочу сказать, что мне Сенека с возрастом тоже стал нравиться гораздо меньше, чем в пятнадцать. Кое-где он без нужды претенциозен, и довольно часто – попросту неискренен. Достаточно сравнить его моральные суждения с текстом Марка Аврелия, чтобы понять… - Даре осекся, рассмеялся и махнул рукой. – Простите… Разумеется, возьмите, если вам интересно». В сущности, Даре был прав – Сенека ему в самом деле не понравился. И, что обиднее всего, не из каких-то высоких соображений, а именно по той причине, которую он в виде саркастической ремарки помянул в самом начале – ему в самом деле не хватало интеллектуальной дисциплины, чтобы с увлечением читать книгу, которая была способна захватить воображение пятнадцатилетнего Даре. Из чистого упрямства он продолжал иногда усаживать себя за стол и продираться через «Нравственные письма», утешая себя тем, что он, по крайней мере, упражняется в латыни. Но в конечном счете даже из Сенеки можно было извлечь пользу, с чувством глубоко удовлетворения подумал де Верни. - Нашли что-нибудь интересное? – спросил Даре, умевший отличать по тону человека, когда собеседник хочет поделиться прочитанным. - О да, - коварно улыбнулся Адриан. – Одиннадцатое письмо. Сенека цитирует Эпикура. Aliquis vir bonus nobis diligendus est ac semper ante oculos habendus, ut sic tamquam illo spectante vivamus et omnia tamquam illo vidente faciamus. «Нужно избрать себе достойного мужа и всегда держать его перед глазами, дабы жить так, словно он на нас смотрит, и делать всё так, словно он видит каждый наш поступок»… Рука Даре замерла над тетрадью, которую он проверял в этот момент. Адриан наблюдал за ним с жадным вниманием, гадая – это он наткнулся на какую-то ошибку в тексте? Или же отреагировал на то, что сказал Адриан? Лицо Этьена оставалось каменным, взгляд был направлен на строчки в тетради, но мочка уха под темными прядями волос заметно покраснела, и Адриан просиял восторженной улыбкой, осознав, что Даре его слышал – и прекрасно понял. - Я рад, что вам понравилась цитата, сударь, - сказал он. - Понравилась?.. – переспросил Даре с усилием. - Вы покраснели. Осознав, что пытаться изображать невозмутимость совершенно бесполезно, Даре захлопнул тетрадь и развернулся к Адриану. - Прекратите, - велел он. - Pareo, - кротко отозвался Адриан. Но, не успел Даре расслабиться, сочтя, что Адриан на сей раз удовлетворится мелкой шпилькой вроде латинского «повинуюсь», он продолжил – задумчиво, как человек, спрягающий глаголы третьего спряжения – Parui… Pariturus sum… Не то чтобы он лгал – «повиновался» и «буду повиноваться впредь», – но Этьен его упражнений, разумеется, не оценил. - Вы злоупотребляете, де Верни. И Эпикуром. И латынью. И моим терпением, - сказал он глухо, но, прежде чем Адриан успел обрадоваться ясно слышавшейся в тоне собеседника угрозе, Даре продолжил свою мысль. – Вы, вероятно, думаете, что грозить вам совершенно бесполезно. Но ведь можно поступить и наоборот. Если вы будете испытывать мое терпение, я вас оставлю без тех наказаний, которые вы считаете наградой. Адриан вытаращил на него глаза, чувствуя разом и досаду, и беспомощность, и разбиравший его смех. Подобного рипоста он, действительно, не ожидал… - Pudore et liberalitate liberos retinere satius esse credo quam metu, - пробормотал он, вспомнив спор о воспитании из «Братьев». И, сокрушенно покачав головой, сказал, не удержавшись от трагичной театральности – Какая мерзость!.. Это сработало – если принять как факт расхожую идею, что любую женщину можно задобрить комплиментом, то любого латиниста и преподавателя, наверное, можно задобрить правильно подобранной цитатой… Взгляд Даре смягчился сам собой. - Я смотрю, вы и Теренция тоже читали… - сказал он, не в силах скрыть за иронической ремаркой нотки одобрения. - Да, - радостно согласился Адриан. – Отличная ведь сцена – Демея обвиняет Микиона в том, что тот распустил его сына, а Микион возражает, что детей надо воспитывать не страхом, а стыдом и великодушием. Надо было подсунуть эту книгу моей тетке – полагаю, что мои кузены были бы мне только благодарны… Этьен рассмеялся. - Полагаю, ваша тетка возразила бы, что сын Демеи в доме дяди в самом деле слишком разболтался. Однозначность в такой пьесе свела бы на нет комический эффект. В свете поступков Эсхина взгляды Микиона – которые я всецело разделяю – в самом деле выглядят сомнительно… Адриан перевел дыхание. Даре отвлекся на литературу и благополучно позабыл о том, с чего он начал – что Адриан должен прекратить свои вечные провокации и перестать его дразнить. Правда, пару секунд спустя ему подумалось, что сбить Этьена с важной мысли было почти невозможно, так что «позабыть» о чем-нибудь Даре мог разве что в том случае, если действительно хотел это забыть. И что Даре никогда в жизни не стал бы терпеть его мальчишеские выходки несколько месяцев подряд, если бы в глубине души такое поведение ему не нравилось. План Адриана развивался, как по маслу. В пятницу он убедил Филиппа де Лонэ вместе с ним пойти в контору Дессо – «не могу же я явиться к нему с результатами наших общих трудов и выложить их так, как будто это – исключительно моя заслуга!». Филипп попытался возразить, что он в этой истории помогал вовсе не месье Дессо, а Адриану, и что он не видит ничего плохого в том, что друг воспользуется результатами его трудов – но Адриан уперся, и Филипп, который в общем-то был человеком щепетильным, из уважения к гордости друга согласился пойти к Дессо вместе с ним. Дессо искренне восхитился объемом проделанной ими работы и заливисто хохотал над планом с рыбаком, а в конце делового разговора, как и рассчитывал Адриан, пригласил их обоих ужинать у себя дома. Де Лонэ, успевший, видимо, смириться с тем, что в этом мире добро нельзя делать безнаказанно, и вечер пятницы уйдет на то, чтобы принимать благодарности за помощь Адриану, безропотно последовал за ними в дом Дессо, располагавшийся недалеко от его лесопилок и конторы. Агнес произвела на Филиппа именно такое впечатление, на которое и рассчитывал Адриан – де Лонэ сперва покраснел, потом побледнел, а потом уронил серебряный столовый нож, немало позабавив этим своим поведением Дессо. Со стороны это, действительно, смотрелось иронично – краснеть и бледнеть в подобной ситуации, скорее, полагалось шестнадцатилетней девушке, которая последние шесть лет вела уединенное существование в монастыре, но именно Агнесс присутствие двух молодых людей нисколько не стесняло – она обращалась к ним так же свободно и доброжелательно, как к своему отцу, тогда как двадцатитрехлетний клерк Президиала, имевший, помимо Жанны, минимум троих известных де Верни любовниц, вел себя так, как будто бы способен вот-вот потерять сознание. Вечером, когда они вышли от Дессо, де Лонэ тронул своего спутника за локоть и сказал : - Теперь я понимаю, почему вы внезапно пропали!.. По голосу де Лонэ было понятно, что Филипп тоже пропал – или, во всяком случае, готов пропасть, если его немного подтолкнуть. Но дружеская солидарность победила. - Извинитесь за меня перед месье Дессо по поводу обеда в воскресенье, - сказал он. - А вы разве не пойдете?.. – неискренне удивился Адриан. Когда они уже сидели за десертом, Дессо предложил им пообедать у него в воскресенье. Бросив быстрый взгляд на де Верни, он пояснил – Мне пришлось пригласить к обеду пару деловых партнеров. Боюсь, без вашего друга вам было бы скучно проводить время в такой компании… Адриан быстро ответил, что _они с Филиппом_ будут просто счастливы прийти, и с напускной наивностью посетовал на то, что бедный Шатийон, видимо, в этот раз останется совсем один. Дессо полюбопытствовал, о каком Шатийоне речь – не о сыне ли прокурора Шатийона?.. Нет, господин прокурор – дядя Рене, а сам Рене – сын Люсьена де Шатийона, президента торговой палаты; их с Филиппом лучший друг, с которым они в прямом смысле неразлучны. Даже интересно, почему истории о верной дружбе всегда рассказывают исключительно о двух друзьях – лично ему история Ореста и Пилада показалась бы гораздо более правдоподобной, если бы верных друзей в ней было трое!.. Скажем, они с де Лонэ и Шатийоном все делают вместе – вместе служат в лионском Президиале, вместе обедают, вместе пьют вино по вечерам… Филипп слушал эту болтовню де Верни в полнейшем замешательстве, не понимая, с какой стати Адриан внезапно решил клясться в верности друзьям, которых он почти забросил в последние месяцы, куда он дел Клемана де Марсака, и почему Адриан ведет себя, как пьяный, у которого мысли в полном беспорядке, а язык – как помело. Зато Дессо, который ничего не заподозрил и, кажется, был даже расстроган преданностью Адриана собственным друзьям, со смехом предложил – ну, тогда приводите вашего Пилада тоже. Отобрать у ваших друзей одного члена их компании – это еще куда ни шло, но пригласить двоих – это, действительно, жестоко по отношению к оставшемуся в одиночестве. Адриан рассыпался в благодарностях, а де Лонэ волей-неволей приходилось сидеть и молчать, делая вид, что он со всем согласен. Но зато сейчас, когда они были на улице, и хозяева дома больше не могли их слышать, Филипп, наконец, дал волю своему удивлению. - Да что с вами такое, де Верни?.. Сначала добиваетесь, чтобы ваш господин Дессо пригласил Шатийона. Теперь – спрашиваете, почему я прошу извиниться за мое отсутствие и не хочу идти. Разве это не очевидно?.. Кровь Христова!.. Когда надеются понравиться девушке, то обычно не тащат в ее дом своих друзей и не рассказывают отцу будущей невесты, что у Шатийона дядя – прокурор, а отец – президент палаты! – голос де Лонэ звенел от раздражения. Судя по упоминанию христовой крови, Филипп был на взводе – богохульствовали в их компании обычно Шайтийон с Марсаком, а Филиппу де Лонэ это было не свойственно. В сгущающихся сумерках лицо у де Лонэ было бледнее, чем обычно. Адриан решил, что Филипп «дозрел», и теперь нужна капля откровенности – иначе благородство де Лонэ застрянет у Филиппа в горле, словно рыбья кость, и не позволит ему отбивать «возлюбленную» друга, даже если тот ведет себя, как полный идиот. Адриан дружески приобнял его за плечо. - Видите ли, Филипп… Мой отец и месье Дессо, как я вам уже говорил – старинные друзья. И они вбили себе в голову, что, раз уж у Дессо родилась дочь, то будет просто замечательно нас поженить. Вот только я-то в этих планах не участвовал, и становиться чьим-то мужем совершенно не хочу! Боже правый, мне двадцать один год будет только в январе. На кой черт мне жена и дети?.. Мадемуазель Дессо, конечно, восхитительна. Я не слепой. Но я бы от нее сбежал, как Ивейн от Лодины – а в итоге, как вы помните, страдали оба. Кому это нужно?.. Филипп смотрел на него, как будто не мог разобрать, о чем толкует Адриан. - Ваши родители хотят вас поженить, а вы этого не хотите? – повторил он тоном человека, который пытается на основании невнятных и запутанных речей истца коротко сформулировать суть искового заявления. - Ну да. - Не хотите жениться. На мадемуазель Дессо, - повторил де Лонэ, как будто сомневался в здравости его рассудка. Адриан дернул плечом. - Ну нет! Я не хочу жениться _ни на ком_. А мадемуазель Дессо тут как раз совершенно ни при чем. Так что у вас нет никаких причин избегать этого воскресного обеда. Напротив, вы окажете мне огромную услугу, если наденете свою самую красивую одежду, надушитесь лучшими духами и больше не будете ронять ножи… - Вы просто сумасшедший, - буркнул де Лонэ, едва заметно покраснев. Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, оставив Адриана в одиночестве, он молча и задумчиво шагал с ним рядом – сперва к мосту через Рон, а потом на Presque Ile. Когда же Адриан сказал, что ему нужно повернуть налево, чтобы вернуться к себе на Беллькур, то Филипп, хотя и молчавший всю дорогу, попрощался с ним гораздо ласковее, чем обычно. В субботу лило, как из ведра. К каскадам воды с неба добавлялись мокрые потоки с крыш. Как ни короток был путь от Президиала до дома Даре, Адриан успел совершенно вымокнуть. Войдя в натопленную комнату после холодной лестницы, Адриан испытал чувство облегчения. Он скинул плащ, с которого со стуком капала вода, и стянул отяжелевший от влаги и пахнущий мокрой шерстью пурпуэн. Не дожидаясь распоряжения Даре, развесил вещи сушиться на складных деревянных козлах у камина. Штаны и чулки на Адриане тоже вымокли насквозь, и даже рубашка была влажной, и Даре нахмурился, выразительно глядя на блестящую от влаги ткань. Но тут уж ничего не поделаешь – не мог же он весь вечер проторчать перед камином, поворачиваясь к огню то одним боком, то другим, как гусь на вертеле! Такого от него не мог потребовать даже Даре - это слишком жестоко... Адриан усмехнулся этим мыслям, а Этьен тем временем ушел в другую комнату – и почти сразу же вернулся, неся в руках нечто похожее на плотный свёрток ткани. Встретившись с заинтригованным взглядом Адриана, Даре неловко отвёл глаза. - Зная, что вы имеете привычку приходить в любую погоду, я взял на себя смелость купить вам пару рубашек, - сказал он. – Летом вы могли сидеть у меня мокрым с ног до головы, пока сами собой не высохнете, и это, наверное, было даже приятно – по крайней мере, в августе я вам завидовал, – но сейчас вас даже камин не спасет. Сквозняки от окна никто не отменял... Примерьте это. Размер должен подойти. Адриан машинально взял одежду, которую ему протягивал Даре, и обнаружил, что слова про "пару рубашек" были преуменьшением. Кроме пары рубашек – белых, мягких, из хорошего тонкого полотна, - в стопке были кальсоны, чулки и штаны из такой же плотной серой ткани, как те, в которых он ходил на службу в Президиал. Даре явно заметил, что он носит "женский" лен – в детстве мать и Марта обшивали его из остатков полотна, купленных на рубашки для госпожи де Верни, а потом, когда они попытались шить ему обычную одежду, Адриан капризничал, что обычное полотно, мол, натирает ему кожу, и вообще ему не нравится ходить в таких рубашках! Марта с матерью смирились, а потом никто просто больше не поднимал этот вопрос. К своему облегчению, попав в Лион, Адриан обнаружил, что в этой своей укоренившейся причуде он был всё-таки не одинок – мужскую сорочку из женского льна купить было вполне реально, хотя она стоила дороже и встречалась не везде. А лионские торговцы готовым платьем, заинтересованные в деньгах клиента, разумеется, не позволяли себе в таких случаях даже тени улыбки. Даре, надо думать, их обычная сдержанность не помогла – торговцы в Лионе были людьми оборотистыми, но порядочными, и портной наверняка сказал Даре – "сударь, это не ваш размер..." То, что Даре считал вполне естественным позаботиться о том, чтобы Адриан мог переодеться в сухие вещи в ситуации вроде сегодняшней, вызывало желание бросить рубашки на стол и немедленно выразить переполняющее его чувство, обняв Этьена как есть – прямо в этих холодных, мокрых тряпках. Видимо, почувствовав этот его настрой, Даре поспешно предложил: - Можете выйти и переодеться в другой комнате. Адриан ощутил прилив веселого и яростного вдохновения. - Я думаю, что я могу переодеться прямо здесь, – дерзко заявил он. – Я же не дама – чего мне стесняться! Он положил принесенные Даре вещи на стол и стянул рубашку раньше, чем Этьен успел опомниться и настоять на соблюдении приличий. Сбросил башмаки, встал на пол мокрыми ногами и взялся за завязки штанов, глядя на Этьена в упор. Тот отступил на шаг и сел на стул. Отвернулся от де Верни, сглотнул, подбросил в камин новое полено. Поворошил угли кочергой. Бытовой жест – сделать огонь поярче, чтобы гостю не было холодно. Адриан мог бы натянуть одну из купленных Даре рубашек прежде, чем снимать штаны – это бы выглядело куда целомудреннее, но у Адриана не было ни малейшего желания выглядеть целомудренно, поэтому он избавился от штанов, кальсон и мокрых шерстяных чулок, все так же вызывающе стоя посреди комнаты. - Портной не спрашивал, кому вы покупаете рубашки? - спросил он провокативно – просто чтобы вынудить Даре отвлечься от камина и посмотреть на него. - Вы, всё-таки, явно не чей-нибудь слуга, чтобы подобная покупка выглядела заурядно и не вызывала никаких вопросов... Даре явно понял, что на самом деле это значит – ну же, сударь, посмотрите на меня!.. Он перевел взгляд от огня в камине на стоящего у стола де Верни, и пальцы на деревянной рукоятке кочерги едва заметно сжались. Другой человек в подобной ситуации, наверное, порозовел бы от неловкости – но скулы Этьена, наоборот, сделались бледнее, чем обычно. Только расширенные, потемневшие зрачки показывали, что ясно читавшееся в лице Даре напряжение – это отнюдь не гнев. Даре, наверное, сейчас думал о том, что мужеложство карается костром, и, хотя этот закон редко применяют во всей строгости, напоминал себе, что он не вправе подвергать его такой опасности. Это было почти смешно: если бы кто-нибудь узнал о них, то сдержанность Даре была бы совершенно бесполезна – никто все равно бы не поверил в то, что он не содомировал своего бывшего ученика... А может, Даре вообще считал, что он не вправе покушаться таким образом на его целомудрие. Как будто Адриан бы почувствовал себя падшим и испачканным, если бы Даре решил пойти до конца!.. Но ладно, пусть, самое главное – что взгляд Даре прямо-таки кричал о том, что сама по себе подобная возможность представлялась ему искушением, с которым следует бороться, а не чем-то неприятным и ненужным. Этого было вполне достаточно, чтобы почувствовать себя на седьмом небе. Адриан взял свои штаны с чулками и направился к камину. - Что вы делаете? – спросил у него Даре. Голос звучал почти сурово. Адриан изобразил непонимающий, а следовательно, невинный взгляд. - Собираюсь высушить вещи... - Положите. - На пол?.. - на сей раз оттенок удивления в голосе Адриана был совершенно искренним. - Да. Бросьте ваши вещи на пол и подойдите сюда, - велел Даре. Адриан в некотором замешательстве медленно положил – не бросил, а, скорее, опустил – свои кальсоны, штаны и чулки на пол перед камином и, преодолев пару шагов до стула, на котором сидел Даре, остановился перед ним. Он смутно чувствовал, что в своих провокациях зашёл несколько дальше, чем обычно – дальше, чем это было уместно для игры, в которую они играли несколько последних месяцев. Бледность Даре и перекатывающиеся под гладко выбритой кожей на скулах желваки наводили на мысль, что сейчас Этьен думал совершенно не о том, чтобы шутливо перегнуть его через колено. Размышлять о содомии, провоцируя Этьена, было весело – но сейчас Адриану сделалось не по себе. Если Даре действительно решит – на сей раз Адриану даже в мыслях не хотелось уточнять, что именно, и он остановился на "Даре решит..." – как это будет? Судейские протоколы по таким делам иногда не скупились на подробности, но все эти подробности отнюдь не объясняли, что чувствует человек, с которым совершаются такого рода действия. Даре поднял руку, прикоснулся кончиками пальцев к его рёбрам, медленно провел ими по коже Адриана – от нижнего ребра до выступающей тазовой косточки. Жест был не собственническим, а нежным, и, несмотря на оттенок чувственности, меньше всего походил на прелюдию к обладанию. - Вы очень красивы, Адриан, - сказал Даре негромко. Это прозвучало мягко, как будто Этьен хотел сказать – вы думали, что я не замечаю вашей внешности? Я замечал всегда. Вам нет нужды пускаться на такие крайности, чтобы заставить меня вас увидеть... Адриан ощутил, как изнутри поднимается теплая волна – не страсти, не желания, а благодарности. Даже сейчас, бледнея и сжимая зубы, Даре продолжал думать не о своих желаниях, а исключительно о нем. Он, несомненно, уловил то замешательство, которое Адриан испытал после приказа подойти поближе, и, мгновенно угадав его природу, прикоснулся ласково и осторожно, отметая его страхи в сторону одним движением руки. Вы хотели подтверждения моего к вам неравнодушия? Я вам его даю... Адриан ощутил, что ноги у него привычно подгибаются, и рухнул на колени рядом со стулом Этьена, с облегчением уткнувшись лбом в его колено, чтобы скрыть от Даре свое покрасневшее лицо. Сделал он это слишком быстро и бездумно – голые колени отозвались на соприкосновение с досками пола обжигающей, саднящей болью. Этьен среагировал мгновенно. - Вам себя не жалко? - ласково запуская пальцы ему в волосы, спросил Даре, и по голосу было ясно, что он укоризненно морщится. - Судя по звуку, вы здорово ушиблись... Адриан рассмеялся, обхватив чужие ноги. Даре был, наверное, единственным на земле человеком, который в такой момент способен думать о чужих ушибах… Адриану очень хотелось сказать, до какой степени ему сейчас плевать на свои ссадины, но он боялся, что голос предательски сорвется или задрожит. Он поднял голову и прикоснулся губами к колену Даре – легко, почти неощутимо, но внутри у него все дрожало и вибрировало, как струна, поскольку он такого раньше никогда не делал. Адриан поцеловал и второе колено — чуть смелее, дольше задержавшись губами на ткани. Сукно было теплым и чуть-чуть шершавым. Даре положил ладонь ему на щеку, потом проследил рисунок его скулы кончиками пальцев – таким же легким и ласковым движением, которым трогал его бок пару минут назад. Коснулся лба, пальцем проследил брови Адриана и линию его носа, как будто хотел запомнить ощущения от разных участков его кожи. Сейчас, когда пальцы Даре прикасались к его лицу, Адриан как будто воспринимал самого себя через его прикосновения – лоб слегка шершавый, потому что кожа Адриана шелушилась от ветра и умываний холодной водой у себя дома, не Беллькуре. Брови – шелковистые на ощупь, широкие и мягкие. Спинка носа – с тонкой, гладкой кожей, самой мягкой на всем лице… «Видеть» свое лицо через прикосновения Этьена было странно – как будто бы он впервые за все эти двадцать лет вообще осознал, что у него имеется лицо, лоб, брови, скулы, нос – хотя его любовницы, помнится, тоже проявляли ко всем этим деталям самый неподдельный интерес. Даре тихо вздохнул – и убрал руку. - Одевайтесь, Адриан... На ваше счастье, я купил нам ужин, еще когда шел домой из Тринитэ. По небу уже было ясно, что нас ждет такой потоп, что идти ужинать в трактир нам точно не захочется. В этом Даре был прав. Дождь по-прежнему хлестал так, что мир за окном исчез – осталась только однотонная серая рябь. - Не хочу, - сказал Адриан. - Ужинать?.. - Одеваться. Он произнёс это, всё ещё стоя на коленях, и как будто бы со стороны услышал свой упрямый, глуховатый голос. Несмотря на жар, идущий от камина, без одежды было ощутимо холодно – но снова натягивать пурпуэн, рубашку и штаны, отодвигая от себя расширившиеся глаза Даре и сказанные мягким голосом слова о его красоте, ужасно не хотелось – это было все равно, что задвигать засовы на двери, которую только что чудом удалось открыть. - Ну что вы, в самом деле, как ребёнок, - закатил глаза Даре. – Во-первых, вы замёрзнете. Вы и так уже весь покрылись гусиной кожей. Во-вторых – и в главных – я не собираюсь ужинать в компании голого человека… - это «в главных» пресекало всякие попытки начать убеждать Этьена в том, что гусиная кожа – чепуха, и что ему вовсе не холодно. Адриан встал, почувствовав, как разбитые колени обожгло болью – стянул с кровати Даре темное шерстяное покрывало, обернулся им и перекинул край через плечо. - Это должно вас устроить, - сказал он. – Практически римская тога. Или греческий гиматий. Даре посмотрел на покрывало, на босые ноги Адриана на полу – и на мгновение прикрыл глаза, как будто спрашивая самого себя, какого дьявола он вообще все это терпит. - В таком случае, садитесь на кровать – с ногами, - велел он, решив, должно быть, что спора о древнегреческой мужской одежде он сейчас просто не выдержит. – На стуле я вас оставлять отказываюсь. Пол ледяной. Адриан послушно забрался на матрас, подобрав ноги и плотнее завернувшись в покрывало. Оперся спиной о стену – сейчас ему было совершенно все равно, что опираться на оштукатуренную стену было холодно и жестко даже через покрывало, но Даре молча взял свою подушку и втиснул ее между плечами Адриана и стеной. Ужин Даре явно покупал второпях, стремясь укрыться в доме раньше, чем начнется дождь, поэтому набор покупок выглядел парадоксально – круг присыпанной мукой копченой колбасы, промасленный кулек с оливками, пирожки с луком, которые продают на улице разносчики с висящим на шее лотком, и мелкий, черный, очень сладкий виноград из позднего октябрьского урожая. Неказистый, но любимый Адрианом с детства, когда он был способен был есть его целыми корзинами, до колик в животе. Все это дополняла пыльная бутылка кот-дю-Рон, то есть – вина из ближайших к Лиону виноградников. Бургундцы от лионского вина морщили нос, но Адриан за пару лет успел привыкнуть к кот-дю-Рон и полагал, что соседи из Божоле или Макона – просто снобы. Даре достал складной нож и резал колбасу, Адриан заедал копченое, круто засоленное мясо виноградом и глотал вино из горлышка бутылки, болтал о каких-то пустяках. Даре кивал и улыбался. В этот раз Этьен был голоден – а может быть, просто пытался утолить вином и колбасой голод иного рода, раз уж присутствие Адриана в покрывале мешало ему увлечься разговором и забыть о своем теле. Беседу Этьен почти целиком уступил Адриану – Даре не любил разговаривать с набитым ртом. Когда они покончили с едой, он аккуратно вытер лезвие ножа салфеткой, сложил его и, поднявшись на ноги, взял со стола одежду, которую вручил ему в начале вечера. - Ну, подурачились и хватит, де Верни. Снимайте ваш «гиматий»… Пальцы Даре бесцеремонно подцепили край покрывала на плечах у де Верни и потянули его вниз, так что успевшую согреться кожу обдало холодным воздухом. На этот раз Этьен, казалось, не замечал его наготы – он просто вышелушивал его из покрывала, как луковицу из кожуры. Потом он взял рубашку и накинул ее на голову Адриана. Тот привычно нырнул в горловину, но Этьен перехватил его запястья и сам продел их в рукава – сначала левое, а потом правое. Одернул ткань у него на плечах. - Ну, что вы, Даре, я сам… - смущенно сказал Адриан, потянувшись расправить воротник – и тут же получил короткий, наставительный шлепок по тыльной стороне ладони. - Сами вы должны были одеться полчаса назад. Но вместо этого решили изображать римского патриция. Теперь позвольте мне за вами поухаживать. Адриану хотелось возмутиться – и хотелось промолчать. Он промолчал. Даре бросил себе на колено загодя расправленный чулок и взялся за его ступню. Натянул чулок так привычно, будто одевал кого-то каждый день. Поставил ногу Адриана на пол. Адриан отвел глаза, потому что смотреть на то, как Даре сидит перед ним на корточках и натягивает ему чулки, было примерно так же тяжело, как и впервые рассказать Даре о розгах. В прошлый раз его так одевали в детстве – он бы и не вспомнил, если бы прикосновения Даре не разбудили смутные воспоминания о том, как Марта надевала на него чулки, а он капризничал – холодно, рано, не хочу вставать. Только Марта тогда ворчала и куда-то торопилась – она всегда торопилась, даже если было совершенно некуда спешить, – а Даре улыбался углом рта, и с явным удовольствием расправлял чулок, почти оглаживая пальцами подъем его ступни. Адриан приподнялся на руках, упираясь ладонями в матрас, чтобы позволить натянуть на себя сперва кальсоны, а затем штаны. К концу этой нехитрой операции он, надо полагать, был красным, как вареный рак, и уже не нашел в себе сил для протестов, когда приподнявшийся было Даре встал на колено и стал надевать на него башмаки. - Что вы стонете, де Верни?.. – усмехаясь, спросил Даре, и Адриан сообразил, что он, и правда, чувствовал себя таким беспомощным, что протяжно, звучно выдохнул. – Если вы находите свое положение неловким – посочувствуйте нашему королю. Ему приходится терпеть такое каждый день. - Я не чувствую себя королем. Я чувствую себя трехлеткой, которого собирают на прогулку, - парировал Адриан. Даре негромко рассмеялся. - Это хорошо... Ваше «не хочу одеваться», на мой взгляд, действительно ближе к такому образу. Этьен застегнул пряжку на втором из его башмаков и встал. - Боюсь, что этот дождь не кончится до самой ночи. Да и если бы даже закончился – ваш пурпуэн и плащ не высохнут так быстро, - сказал он. Адриан поднял голову, не смея до конца поверить в то, что вроде бы – если он, разумеется, не бредил – должно было следовать из этих слов. - По правде говоря, я не уверен в том, что вам сегодня стоит возвращаться на Беллькур, - просто сказал Даре. – Спать в собственной кровати, разумеется, удобнее, но идти через весь Presque Ile в подобный день… - Да. Разумеется, - тут же ответил Адриан. Остаток вечера прошел примерно так же, как обычно. Пили подогретое вино. Читали книги. Адриану хотелось растянуть этот вечер – вечер, когда ему не нужно было уходить – как можно дольше, но Даре был неумолим – услышав колокол Сен-Жана, отбивающий одиннадцать часов, он мягко, но непререкаемо сказал – давайте ложиться, Адриан, иначе завтра я усну прямо на мессе. Адриан наотрез отказался от того, чтобы Даре вторично уступил ему свою кровать, а когда Даре отдал ему тюфяк с одеялом и подушкой, и предоставил де Верни устраиваться по своему разумению, Адриан не расстелил свой матрас перед камином, а положил его рядом с кроватью Даре. Если Этьен и находил настолько тесное соседство не вполне приличным, то возражать он не стал. Наоборот, когда они уже лежали в темноте, задув свечу, свесил руку с кровати и погладил его по волосам. Адриан лежал с широко открытыми глазами и слушал чужое дыхание – ровное, мало-помалу замедляющееся и делавшееся почти не различимым. Пальцы Даре в его волосах двигались всё медленнее. Потом рука замерла – Этьен, должно быть, продолжал гладить его по голове уже в полусне, и уснул раньше, чем подумал убрать руку. Адриан лежал, боясь пошевелиться, слушал дождь, шумевший за окном, и чувствовал себя так хорошо, что хотелось не то жить вечно, не то умереть на месте.